Адамска не спит

Переводчик:  naid

Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/544109

Автор оригинала: driftwoodq

Номинация: Лучший перевод

Фандом: Metal Gear

Бета:  ehlo_kitty, Nika Darkness

Число слов: 2056

Пейринг: Ликвид Снейк / Оцелот

Рейтинг: R

Жанр: Drama

Предупреждения: Смерть персонажа

Год: 2014

Число просмотров: 559

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Адамска не спит.

Примечания: Текст переведён на ЗФБ–2014 для команды MGS, разрешение на перевод получено.

Идёт 1952 год, и Адамска не спит.
Он лежит на раскладушке в комнате без окон. Он слушает тонущую в помехах передачу по радио, украденному у солдат — он стащил его по частям и собрал заново, чтобы было что слушать ночами. Ему приходится напрягаться, чтобы разобрать слова сквозь треск советских глушилок, но он всё же слышит многократно ретранслированный сигнал американской радиопостановки «Как был завоеван Запад».
Истории об отважных ковбоях и их револьверах, о схватках с разбойниками и бандитами и краснокожими на безлюдных пространствах Калифорнии и Аризоны. О золоте и преступлениях, которым нет прощения, и об оружии, о звяканье шпор и ржании лошадей — и помехи делают звуки выстрелов такими далёкими. Совсем не как стрельба, которую он порой видит, выходя наружу, и слышит за стенами комнаты. Эти выстрелы ближе, и более личные, и почти что пугают его.
Он никогда не знал ничего, кроме этого места, где живет, — где-то в России, в ожидании и надежде, что что-то случится и освободит его, отпустит отсюда, чем бы это «здесь» ни было. И каждую ночь, когда все должны спать, когда кончается спектакль (или приходится прятать радио, потому что мимо проходит патрульный), — только тогда он ворочается беспокойно в полусне, кошачьей дрёме, отчаянно желая быть там, с лошадьми и ковбоями. Шериф Адамска, Повелитель Дикого Запада, побеждающий в каждой дуэли. Это суть его лихорадочных мечтаний, и она помогает выносить всё остальное.

Идёт 1964 год, и Адамска не спит.
Ну, если точнее, иногда спит — вполглаза, в самые трудные ночи, и сон не приносит отдыха. Все остальные часы он использует свою офицерскую спальню иначе. Постель в ней военная, а значит, скверно сделана, пружинный матрас едва ли мягче простой земли — но это комната, четыре стены и дверь, и никто из товарищей его не услышит. Одна рука — в перчатке, кулак прижат ко рту (у кожи вкус пороха, крови и оружейной стали), вторая — обхватывает член. Он представляет себе другую ладонь: мозолистую от ножей и М1911, кожу жесткую, пересохшую от бесконечного ползанья по грязи, перепачканную в запекшейся звериной крови и краске для лица.
Когда Снейк попадает к ним в руки, Волгин разрешает обыскать его вещи. Оцелот мстительно крадет все припасы, но единственное, что он ещё забирает, — трусы-боксеры, небрежно засунутые на дно рюкзака. И после событий у водопада он заползает под одеяло, притискивает к лицу тряпицу, вдыхая запах другого и представляя себе, как тот выглядел: связанный, запуганный, совершенный. Оцелот чует грязь. Землю, втёртую в ткань. Кровь мертвых и умиравших, звериный дух, мочу (совсем немного, и это не самый приятный запах, но ему нет до того дела) и, сильнее всего — аромат самого мужчины. У него дыхание перехватывает от этого запаха.
Он не спит. Он слишком занят: всхлипывает в ткань, вскрикивает при оргазме, отчаянно желая, чтобы его трогали руки, которые он себе воображает. Он хочет, чтобы эти руки держали у его шеи пистолет, прижимали дуло к уязвимому подбородку, расстегивали ширинку, чтобы грубый голос американца велел ему отсосать — и он до боли этого жаждет.

Идёт 1970 год, и Адамска не спит.
Он измотан, но это приятная усталость — тело трепещет, ноет, покалывает, словно искрит. Он не спит — лежит, устроив голову на груди Джона, запустив пальцы в тёмные завитки волос с редкими проблесками седины, и слушает, как тот дышит: медленно, глубоко, почти что всхрапывая. Широкая мускулистая грудь мерно вздымается и опадает, крепкая ладонь прижимается к его пояснице. Джон бормочет во сне. ЕВА об этом раньше небрежно упоминала, но Адаму лучше знать. Никаких разборчивых фраз, только обрывки ничего не значащих слов, порой — имена. Иногда в шёпоте он слышит «котик»; тогда к его щекам приливает румянец, и он поворачивается, утыкаясь лицом в плечо Джона. Они движутся. Они дышат.
Он лежит без сна всю ночь, в тёплых и надёжных крепких руках, и знает, что он в безопасности. Никогда в жизни он этого не ощущал так ясно.
И он шепчет три слова, для которых прежде не хватало чувства.
Я тебя люблю.

Идёт 1999 год, и Адамска не спит.
Он слишком разбит, чтобы спать. Он жмёт на кнопку звонка дрожащей рукой; дверь открывается, и на пороге стоит ЕВА. Они долго смотрят друг на друга. Когда-то он хотел ее смерти. Он всё ещё её ненавидит, но не прямо сейчас, потому что она — единственная, кто верно помнит Джона. У нее размазалась тушь, от слёз покраснели веки и нос, и она кажется немного нетрезвой.
Они не виделись восемь лет.
Она поседела: в светлых волосах заметны стального цвета прядки (Джон всегда был джентльменом и предпочитал блондинок, только вот у Адамски волосы теперь совсем белые, а ЕВА, пожалуй, скоро будет свои красить); вокруг глаз — морщины, губы истончились. Она смотрит, не отводя взгляда, и вот они уже обнимаются, и ЕВА рыдает на его плече — он раньше никогда не видел, как она плачет.
Если это и есть нервный шок, то он прежде такого не чувствовал. Ни разу за все годы войны. Ничего схожего. Он опустошен: будто кто-то вскрыл ему грудину и выпотрошил наподобие хэллоуинской тыквы, да так и оставил. От ЕВЫ пахнет водкой. Они закрывают дверь, опускают ставни (сказывается привычка к постоянной слежке), сидят на диване и пьют, пока ЕВА не вырубается у него на плече. Её лицо распухло от слёз. Адам лежит, водрузив ноги на журнальный столик, смотрит без звука новости о восстании в Занзибаре; он пуст изнутри, и он не плачет. Он только смотрит на картинки бойни. На экране мелькает Джон. Он хочет, чтобы настал следующий день и чтобы Джон оказался здесь. Ева крепко цепляется во сне за его руку, впиваясь ногтями в истертую алую кожу перчаток.
Он ее ненавидит, он всё ещё хочет её смерти, но думает, что, может быть, вместе они смогут вспомнить, каково это — быть в объятьях Джона, и сейчас этого достаточно.

Идёт 2005 год, и Адамска не спит.
Не из-за Ликвида, нет. Всего-то одна ночь. И к тому же Ликвид не слишком похож на отца. Ликвид ходит как Джон, стоит как Джон, движется как Джон — плечи расслабленно отведены назад, руки в карманах, подбородок высоко вздернут, взгляд холодных синих глаз бесстрашно всё изучает, — и разговаривает как Джон, и жестикулирует так же. Всё остальное — отличается. Другого цвета волосы. Голос другой, до боли.
Нет, наверное, причина в Солиде. Вот кто действительно выглядит как отец. Он оттого и оступился (не из-за возраста, вовсе не из-за возраста): его отбросило на сорок лет назад, в Рассвет, в проигранный бой — к американцу с длинными темно-русыми волосами, он второй раз пережил тот момент из-за Солида, и это сбило его с ног. Не успел отклониться, не среагировал, услышав, как в его сторону летит ниндзя, — и вот лишился руки. Джон, наверное, взбесился бы.
Он не спит в ту ночь, потому что вместе эти двое — почти что отец, а он ничего сильнее не хочет, чем вернуть его.

Идёт 2009 год, и Адамска не спит.
Определенно не Солидус. Он ни в чем не похож на отца, кроме внешности. Он выглядит как Джон под конец жизни, но ему даже тридцати семи нет: слишком молод, слишком тороплив. У него нет ни отцовского голоса (как у Солида), ни отцовских повадок (что были у Ликвида). Каждый раз, когда слова «совсем как отец» слетают с его губ, Оцелот чувствует вкус лжи, и он это ненавидит.
Пока Солидус не теряет один глаз. Когда это происходит, Оцелот видит Солидуса в отражении зеркального окна и оборачивается, не успевает выговорить «Джон» и лишь смотрит на Солидуса. Во всём похож и непохож на отца.
Солидус говорит: «Когда мы продолжим», и Оцелот протискивается мимо него, что-то рыча про свою руку, проносится вниз, сквозь холл Арсенала, захлопывает за собой дверь ванной и, шатаясь, подходит к раковинам. Он опирается руками о фарфор, тяжело дышит, кожа его покрыта холодной испариной.
То был первый раз, когда он оступился. Единственный раз. Он глядит на свое отражение в зеркале: голубые глаза не помутнели, волосы теперь седые, а не светлые, грудная клетка вздымается, усы подрагивают от тяжелых вздохов.
За выглаженным белым льном воротничка виднеется металлическая цепочка. Адам тянется дрожащей рукой — левой рукой, своей рукой, — и вытаскивает цепочку на свет.
На ней висит старая гильза. Это оболочка, теперь всего лишь оболочка. Да патрон и был холостым. Он стискивает гильзу. Край холодного металла через перчатки кажется не таким острым. Он выпускает цепочку, и гильза падает поверх жилетки. Он закрывает глаза левой рукой, прижимая пальцы к вискам.
Он снова тяжело вздыхает.
Его то ли рвёт, то ли бьёт рыданиями, но в эту ночь он не спит. Он сидит, сложив руки на коленях, и смотрит: одна рука его, одна — чужая. Он думал, что плоть Ликвида, который был плотью от плоти Джона, поможет чувствовать к тому большую близость.
Всё, что он чувствует, — большую пустоту.

Идёт 2012 год, и Адамска не спит.
Они с ЕВОЙ встречаются, прячась от наблюдателей, в захудалом баре в Ханое. Они с ней уже встречались здесь однажды, так много лет назад. Почти сорок. Не верится. Она постарела. Он видит, что у корней волос не взялась краска, в ее глазах — пустота, плечи опущены. Она не расстёгивает молнию на груди — не для него. У ЕВЫ на бедре тоже болтается кобура, и она держит стакан, но не делает ни единого глотка.
Он крутит револьвер и смотрит, не снимая солнцезащитных очков. Он здесь потому, что это, пожалуй, последний раз, когда он сам может её увидеть — прежде чем всё зайдёт слишком далеко. Скоро он не в состоянии будет действовать в согласии с собственными помыслами.
— Ну вот и всё, — говорит она. Спустя годы ее голос всё ещё выразительный, не сорван и не охрип от криков, табака и порохового дыма. — Мы почти у цели.
ЕВА смеется, но это невесёлый смех. — Я, пожалуй, должна бы радоваться, но… — Она апатично крутит стакан пальцем, затем нарочно его опрокидывает. Пахнет виски. — Господи, я только хочу, чтобы всё закончилось.
Он хмыкает. Ему больше нечего сказать. Он не хочет, чтобы всё заканчивалось. Он просто хочет вернуть Джона.
— Оцелот… — начинает ЕВА и поднимает на него усталый взгляд. От уголков ее глаз разбегаются морщины. — АДАМ.
Он слегка поворачивается в ее сторону. Она всегда говорит его имя так, словно произносит код. Всегда.
— Ты действительно собираешься... Ты действительно сделаешь это?
Он тянется к жилетному карману, достаёт оттуда часы и откидывает крышку. На ней надпись: «Джон, 6 июня 1974». Гравировка сделана давным-давно — это был подарок на тридцатилетие. Единственная полезная вещь, подаренная Джоном. Ему не везло с подарками. Если ему их вообще дарили. Чего и не бывало никогда.
Время «Ч» почти настало. Он щёлкает крышкой.
— ЕВА, уж ты-то должна бы знать.
Теперь он прекращает крутить револьвер и убирает его в кобуру. Старается запомнить это ощущение от металла под пальцами, пока может — скоро такого шанса не останется. Ликвид не любил ввязываться в битвы, а тем более в перестрелки. Оцелот встаёт и бросает на стол пару купюр.
— Я сделал бы для него всё что угодно.
Их взгляды пересекаются в последний раз.
— Я уже сделал.
Он уходит, плащ развевается за его плечами.
Он не оглядывается; все нужные слова уже давно были сказаны. Настала пора действий.

Идёт 2014 год, и Адамска не спит.
Он заперт внутри собственного разума, вечно настороже. Даже когда его тело засыпает, он бодрствует — прячется в дальнем углу собственного сумеречного сознания, там, где когда-то сидела выстроенная для Ликвида сущность, и лениво крутит револьвер. Он никогда не комментирует. Никогда ничего не говорит — только смотрит голубыми глазами, оценивая без слов.
Честно говоря, в нём всегда была страсть к театральности. И у Джона тоже, немного — в разумных количествах. Ликвид довёл её до предела. Адам чувствует себя нелепо и неуютно на Вольте, но хуже всего — когда до него добирается ЕВА. Когда она зовет его по имени, это словно удар под дых: ранит способами, в которых он даже не хочет признаваться.
Но вот он лежит здесь, на вершине Открытых Небес, тело его изломано, избито, расцвечено синяками, и он почти что мёртв — и тогда он чувствует, как ускользает эта бережно сконструированная суть. Это снова только он, больше никого в его голове, и это именно он падает к ногам Снейка. Нет, не Снейка. Другое имя; он помнит, как выбирал, стоя рядом с доктором Кларк, пока ЕВА кричала, рожая Ликвида. Библейский Давид, созданный на погибель Голиафу. К ногам Дэвида.
— Совсем как отец, — шепчет Оцелот. Горло словно жжёт огнем. Он так давно не говорил по своей воле. Дэвид смотрит в смятении, как он поднимает руки. Адам ненавидит чёрные перчатки, хочет обратно свои собственные, за пятьдесят лет ставшие бесполезными для чего угодно, кроме ностальгии. Он смеется. Это больно.
— Ты весьма хорош, — его голос дребезжит. Он чувствует кровь на губах и ФОКСДАЙ в крови, и понимает, что теперь всё закончилось. Ему на секунду видится сам Джон, здесь и сейчас. В итоге именно Дэвид оказался похожим на него. Самым подходящим.
Адаму он всегда нравился больше других.

Идёт 2014 год. Адамска спит.
Ему снится Джон.