Лучший авторский RPS по сериалу Supernatural

Гравитация

Автор:  Saindra

Номинация: Лучший авторский RPS по сериалу Supernatural

Фандом: RPS (Supernatural)

Бета:  myowlet

Число слов: 45662

Пейринг: Дженсен Эклз / Джаред Падалеки

Рейтинг: NC-17

Жанр: Space opera

Предупреждения: AU, Future-fic, Ксенофилия, Насилие, Рабство

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 1348

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Космический катаклизм в системе звезды Кали вынуждает жителей планеты Сапифир — хиппов — заключить с землянами коммерческий контракт в обмен на спасение планеты. Сапифир — хрупкий мир, и любое вмешательство в его природу оборачивается катастрофами, поэтому хиппы в качестве оплаты предложили себя. Их организмы обладают невероятной приспособляемостью и способностью к трансформации, и это стало ценным подарком для земных ученых, исследователей планет и просто любителей экзотики. Появление хиппов на Земле породило моду на бега с их участием.
Дженсен Эклз, хозяин конюшен и тренер, отправляется на Сапифир, чтобы найти для себя будущего чемпиона. Он покупает хиппа по имени Jaridde и, вернувшись на Землю, самостоятельно готовит его к соревнованиям. Понимая, что только случайность поставила его и «рысака» в неодинаковое социальное положение, Дженсен с уважением относится к своему подопечному, восхищается, пытается понять разум и обычаи хиппов и… влюбляется. Но мир «конного» спорта жесток, и общество не признает равенства между расами землян и хиппов. В закулисных играх нет места романтике и пониманию, это игры на выживание.

Примечания: Артер: egorowna

Дисклеймер: все персонажи — даже те, которые основаны на реальных людях, — являются полностью вымышленными.

Примечание: в языке хиппов почти нет шипящих и парных им звонких звуков, поэтому «j» следует читать как «й», «g» – «г», остальное – обычная транслитерация, сдвоенные согласные и гласные означают увеличение протяженности звука.

image

image

Торги начались с первыми трелями ailenneh. Юркие пташки со светло-голубым оперением взмыли над площадью, сливаясь с небом, их пение заглушило шелест темно-синей листвы и провозгласило начало нового часа.

Собравшиеся на площади молчали. Дженсен ожидал услышать обрывки разговоров, крики, плач, даже смех, но никто не издавал ни звука. Невидимые ailenneh замолкли и исчезли с небосвода, легкими тенями обозначив свой путь к деревьям, и воцарилась идеальная тишина.

На невысокий холм в центре площади поднялся пожилой хипп. Он несколько секунд обводил взглядом своих соплеменников, стоящих по периметру, потом вскинул руки в приветствии и прокричал:

— Orie-e!

Толпа выдохнула в ответ, протягивая ладони к небу:

— Orie-e-e!

Дженсен с удивлением увидел, что Курт тоже кричит вместе со всеми. В резком утреннем свете его поднятые вверх смуглые кисти с тонкими пальцами напоминали упругие ветви.

Пожилой хипп плавно опустил руки, прижимая гул голосов к земле, и заговорил. Речь, отрывистая, пронзительная, впивалась в уши, резала слух непривычными переходами от певучести к рычанию, сходному с встревоженным ржанием лошадей. Из-за того, что поток слов был слишком быстрым и отдельные слова сливались в мелодичные непонятные словосочетания, Дженсен с каждой секундой чувствовал себя все более неуютно и одиноко. Он не ощущал неприязни или любопытства, наоборот — хиппы не обращали на него внимания, хотя светлая кожа и защитная маска на лице заметно выделяли его среди обожженных до черноты ультрафиолетом и привыкших к местному воздуху постоянных покупателей. Для хиппов Дженсен был одним из многих, явившихся, чтобы спасти их планету и взять за это плату.

Кроме команды Курта в племя прибыло еще двое покупателей. Хиппы, несмотря на дикарский вид, торговаться умели. Дженсена предупредили заранее, что торг должен быть абсолютно честным: нельзя блефовать, искусственно поднимать цену, называть сумму, которой не располагаешь. Любой хипп мгновенно вычислит обман. Предупреждение было лишним, Дженсен из долгого опыта общения знал, что они не телепаты, но близки к этому — прекрасно чувствуют эмоциональный фон и быстро научились считывать язык тела чужаков.

Сначала на площадь вынесли плетеные корзины с семенами и саженцами. Покупатели оживились, из каждой команды к корзинам подошел человек, и хипп, указывая на корзины, описал им товар. В основном это были семена трав и цветов, ценимых в других мирах за уникальную устойчивость к низким температурам — для землян давно стало привычным снежной зимой любоваться сине-зелеными газонами.

Торговля завершилась довольно быстро, и корзины унесли. В дальнем углу площади началось движение, и Дженсен подался вперед, пытаясь рассмотреть тех, кто сейчас выйдет в центр. Курт еле слышно хохотнул:

— Не дергайся. Все увидишь и даже потрогаешь, если захочешь.

Дженсен беззлобно толкнул его локтем, сам удивляясь тому, что он, привыкший к аукционам и борьбе за лоты, так нервничает. Эта планета нарушила его душевное равновесие, воскресила жажду новизны, пленила своей холодной недоступностью.

Дженсен не собирался покидать Землю — достаточно налюбовался во время службы в армии на «красоты» чужих миров. Он покупал хиппов на торгах в Аллаполисе и был вполне доволен теми экземплярами, которых привозили правительственные торговцы. Но Курт, обаятельный сукин сын, при каждой встрече заверял:

— Дженсен, ты должен увидеть их там, в племени. Поверь мне, наступают времена, когда ты не отыщешь нужного «рысака» на аукционе.

Дженсен вяло отмахивался:

— Курт, ты достаточно тянешь из моего кармана, чтобы придержать для меня нужный товар.

Последние крупные покупки вполне оправдали себя: один «рысак» второй год подряд выигрывал континентальные бега, еще двое неизменно брали призовые места на коммерческих бегах. Но сроки их контрактов истекали. Пять лет, ни днем больше, ни днем меньше. Еще полгода-год, и Дженсен останется ни с чем. А пройдоха Курт тянул не только из его кармана и явно не хотел заиметь врагов в лице других хозяев. Хиппы же не признавали монополий, они продавали себя любому, кто прилетал на их планету, соглашался с условиями контракта и платил.



Курт все же уговорил его. Он умел уговаривать, чертов фирс, неудивительно, что его в свое время чуть ли не с аплодисментами выпроводили с родной планеты, где обман и стяжательство приравнивались к преступлению перед народом. Курт, так же как и Дженсен, шесть лет отработал на правительство, участвуя в исследовательских рейдах, а после занялся торговлей, сделав себе имя за неполных два года. Но их общее армейское прошлое никак не влияло на процент, который Курт получал от сделок с Дженсеном.

Он ловко подыскал нужный момент, этот фирс-искуситель.

Завершение континентальных бегов праздновалось с размахом: в небо взмывали фейерверки, алкоголь тек рекой, океанская набережная буквально была усыпана цветами и лентами. Дефиле «рысаков» подходило к финалу, и Дженсен готовился на выход с победителем игр Калебом и его наездницей Джиной. «Рысак» нервничал, переступая с ноги на ногу, грыз мундштук и нервно подергивал зашнурованными за спиной руками. Дженсен успокаивал его:

— Калеб, просто не смотри в толпу.

Удивительно, но этот сильный хипп-победитель, который вырвался вперед на полкруга на финальном заезде, панически боялся большого скопления людей. Еще при покупке Дженсена предупреждали, что с ним могут быть проблемы, но интуиция шептала другое — в «рысаке» есть нерв, желание уйти от всех, и он не будет послушно бежать в толпе. Дженсен всегда прислушивался к своей интуиции, невзирая на риск.

Курт просочился за сцену и, обняв его за плечи, радостно закричал:

— Поздравляю, чемпион! Еще одни игры, и ты трехкратный призер. Твой Калеб просто чудо!

Калеб вздернул голову, и Дженсен уловил радость на его лице. Его это удивило — хиппы по своему складу характера были фаталистами, все беды и радости они воспринимали как должное. Дженсен не раз натыкался на глухое непонимание, когда хвалил Калеба и других хиппов. Он постоянно напоминал себе, что «рысаки» — не люди, но так и не смог в отличие от многих признать их животными чуть разумнее лошади.

И сейчас, когда Дженсен увидел улыбку, почти спрятанную за мундштуком, и блеск в широко открытых глазах, ему вновь нестерпимо захотелось увидеть, какие они, хиппы, там у себя на родине, среди родных и близких, в своем клане.

Курт подлил масла в огонь:

— Мы вылетаем в конце недели.

Узкие вертикальные щели его зрачков гипнотизировали, он подносил к губам бокал с шампанским, делал маленькие глотки и ждал ответа.

— Ладно, уговорил. Во сколько мне обойдется твое гостеприимство? — Дженсен нацелился на торг, но Курт тут же перебил его.

— Это подарок. Могу я сделать приятное дорогому другу? — и протянул ладонь.

Дженсен рассмеялся и пожал протянутую руку. Чешуйки на тыльной стороне ладони Курта раскрасились отблесками фейерверка. Ведущий протяжно объявил их выход, и толпа взревела.



Тесная каюта на борту «Ласточки», минимум удобств, ненавистная изоляционная капсула, и вот он на Сапифире. Перед выходом на поверхность планеты Дженсен втискивался в защитный комбинезон и клял себя за сговорчивость. Как будто ему было мало шести лет чертовых исследовательских полетов. Шесть лет — стандартный армейский контракт, рабство похлеще того, которое предлагалось хиппам, бесконечные перелеты, враждебные и странные планеты, зачастую единственный отдых — сон в капсуле. Как его угораздило снова добровольно лечь в этот гроб, Дженсен сам не очень понимал и ругал Курта последними словами до тех пор, пока катер не спустил их на поверхность Сапифира.

Их команда ожидала повозки в трех километрах от посадочной площадки. Дженсен знал, что планета сурово прореагировала на вторжение чужаков с Земли и Фирса, и теперь космодром и исследовательскую станцию окружала выжженная пустыня без малейшего признака жизни.

Дженсен мгновенно вспотел в плотном комбинезоне. Защитная маска давила на лицо, сердце учащенно билось, и он закрыл глаза, чтобы не видеть светло-коричневый теплый песок с частичками гравия.

За их спинами в мареве пропитанного белым солнцем воздуха взлетел катер, доставивший их на планету. Едва утих гул, как на горизонте пустыни показались несколько движущихся точек. Дженсен оглянулся — исследовательская станция находилась в противоположной стороне, ее сверкающие купола были едва видны из-за барханов. Значит, к ним приближались посланники племен.

Через несколько минут Дженсен смог разглядеть впереди процессии двух хиппов, запряженных в крытую повозку. Они, невзирая на песок, бежали довольно легко. Их лица были обмотаны темными платками — защитой от песка, остальная одежда выглядела обычной — яркие полосатые пончо, перехваченные упряжью на груди, мягкие мокасины и наколенники. Бегущие первыми, судя по их коротким жестам и поворотам головы, успевали даже разговаривать.

Всего прибыло три повозки. Курт приглашающе указал рукой:

— Прошу.

Дженсен отбросил полог и заглянул внутрь. Повозка оказалась двухместной — широкое сиденье явно предназначалось не для одного человека. Курт нетерпеливо толкнул в спину:

— Давай уже. Такое ощущение, что ты никогда на хиппах не ездил.

Дженсен запрыгнул внутрь, Курт уселся рядом. Повозка, немного пробуксовав в песке, развернулась, и Дженсен увидел сквозь щели в пологе, как их «лошади», встряхивая заплетенными гривами-волосами, начали набирать скорость. Пустыня понеслась им навстречу, бросая в полог мелкие песчинки. Дженсен попытался расслабиться, и удивительным образом ему удалось. Мягкое плавное покачивание, едва слышимое бормотание хиппов убаюкивали, безжизненный пейзаж, почти невидимый за плотной тканью, уже не пугал, и он чуть не проспал границу пустыни. Дженсен действительно давно не ездил на хиппах — тренировал, заботился о них, но он был взрослым мужчиной и травмировать своим весом «рысаков» не собирался. Ни у жокеев, работающих с настоящими лошадьми, ни у наездников не существовало официального ограничения в весе, но все прекрасно понимали, кто окажется в выигрыше. Ограничение на вес имели только континентальные бега, и то нижняя планка — не менее сорока пяти килограммов. Приходилось жестко ограничивать себя, чтобы удержать вес. Последний раз он участвовал в соревнованиях как наездник, когда ему исполнилось семнадцать — отец, заметив его ввалившиеся щеки и торчащие ребра, строго запретил участвовать в бегах и приказал питаться по-человечески. Квентина, его хиппа, отправили на Сапифир — отец досрочно закрыл долговой контракт.

Курт развязал полог и потормошил его за плечо. Пустыня осталась позади. На границе нагого песка и покрытой сине-голубой травой земли лежали камни и мелкая галька, между которыми были высажены мясистые колючие растения — своеобразный барьер между жизнью и смертью.

Хиппы на плотной земле набрали скорость, и ткань полога задрожала под порывами встречного ветра. Но Дженсен не мог заставить себя задернуть полог на место, он едва не вываливался из повозки, вытирал набегающие слезы и вглядывался в окружающий мир.

Широкая дорога петляла между высокими деревьями с лазоревой корой. Изнанка листвы отливала зеленым, но королевский синий цвет доминировал во всем, скатываясь в глубокую провальную черноту в плотных зарослях. Дженсен наслаждался чистыми оттенками синего: серо-голубые тени на ярких пончо хиппов и на земле под их ногами, нежные лавандовые соцветия, рассыпанные по придорожным кустам, мягкие переливы от бархатисто-индигового до пронзительной лазури по ветвям и траве.

Курт с легкой улыбкой посмотрел на него, развернул к себе за подбородок и отстегнул маску.

— Не дрейфь, дыши спокойно. В лесу процент кислорода намного выше.

Он шутливо потрепал Дженсена по щеке, и его гладкие пальцы, скользнув к шее, поправили тугой ремешок маски. Дженсен вдохнул холодный воздух, рот обволокло легкой горечью, словно он разжевал сочную травинку.

Они прибыли на место через три часа. Синие сумерки успели укутать поселок, в темнеющем небе одна за другой вспыхивали звезды, в окнах приземистых домов, сложенных из светлого природного камня, загорались огоньки свеч. Дженсен выпрыгнул из повозки и с удовольствием размял затекшие от долгого сидения мускулы. К нему подошла невысокая хиппианка и, приветливо улыбнувшись, произнесла:

— Orai, viven.

Дженсен склонил голову и ответил:

— Orai, vivoli.

Они назвали землян viven — даритель жизни. Своих женщин они называли vivoli — дарительница жизни. Дженсен больше заслуживал обращение niol, означавшее «мужчина без семьи и детей», но перечить не стал. Хиппы умели быть не только благодарными, но и крайне упрямыми в своих убеждениях, за отклонения от выработанных правил синяя планета карала их беспощадно, закаляя характер до прочности голубой стали дамасского клинка.

Курт мгновенно исчез в сумерках, оставив Дженсена наедине с хиппианкой. Женщина жестом указала ему в сторону одного из домов, чьи окна светились мягким желтым светом. Дженсен последовал за ней, оглядываясь по сторонам.

Люди не очень отличались от хиппов. Их существование стало еще одним доказательством панспермии: геном хиппов оказался близок к человеческому как никакой другой.

Особенностью хиппов была их способность к трансформации. Эластичные связки и мышцы позволяли перестраивать тело, меняя центр тяжести и перераспределяя нагрузку, хиппы сознательно могли регулировать гормональный уровень, контролировать работу внутренних органов, физически они были вершиной эволюции. Их планета вынудила своих разумных обитателей совершенствовать себя, карая за вмешательство в природу и попытки развивать технологии жестокими катаклизмами.

Поселок мало чем отличался от древних человеческих поселений: та же структура улочек, центральная площадь, дома с окнами и крышами, рядом небольшие участки земли с высаженными растениями. Дженсен с большим любопытством обследовал стену дома. Камни были пригнаны друг к другу без малейшего зазора, скрепляющий раствор отсутствовал. Дверь из дерева с белыми прожилками, навешенная на кованые петли, оказалась идеально гладкой на ощупь и легко открывалась в любую сторону от толчка рукой. Дженсен не заметил на двери ни колец для замка, ни запоров.

За дверью оказался широкий коридор. По обеим его сторонам располагались крохотные комнатушки, разделенные занавесями и плетенными из веток перегородками. Дженсен невольно вспомнил свою конюшню, устроенную приблизительно по такому же принципу. Сегодня ночью ему придется ночевать так же, как и «рысакам» — в комнатушке-стойле. Коридор заканчивался незанавешенным входом в комнату, освещенную несколькими свечами в глиняных чашах. В центре комнаты стоял низкий столик, на полу лежали плетеные циновки. Возле столика сидел хипп, укутанный в пончо. Увидев Дженсена, он встал и поклонился, приглашая сесть.

— Orai, viven.

Дженсен едва успел поздороваться в ответ, как в коридоре раздался топот и в комнату ворвались дети. Пятеро босоногих жеребят-погодок в одних набедренных повязках на ходу плавно перетекали из беговой трансформации в обычное состояние и, затихая, занимали места возле столика. Они с любопытством рассматривали чужака, но вопросов не задавали — видимо, знали, кто Дженсен и откуда.

Хиппианка вошла следом за ними и остановилась возле Дженсена. Хипп улыбнулся ей, хлопнул в ладоши и заговорил. Дети вслушивались в каждое слово и хихикали, прикрывая рты ладошками. Дженсен сначала привыкал к быстрому говору, переключая восприятие на хиппианский язык, а когда начал улавливать смысл, понял, что хипп попросту рассказывает детям сказку о герое по имени Kolvitte, который сражался с черными призраками, родившимися из корней гнилого дерева. Когда хипп дошел до пересказа диалога между существами под названием hossi и Kolvitte, Дженсен уже хихикал с детьми вместе, настолько смешными оказались наивные hossih. Хипп очень талантливо изображал этих зверьков, которые поверили хитроумному герою и согласились за ночь вырыть ров вокруг проклятого дерева, получив в оплату всего лишь пару огарков от свеч, которые герой выдал за кусочки солнца.

Дослушав сказку, дети быстро разбежались по комнатушкам. Рассказчик отпил из чашки, заботливо принесенной хиппианкой, и пояснил Дженсену на аллийском — общепланетном языке Земли:

— Дети плохо спят без сказок.

— Вы знаете наш язык?

— Пять лет. Контракт. Говорил мало, много работал. Я видел, вы знаете sеfаari? Вы смеялись как дети.

Дженсен покачал головой, хиппианский sеfaаri он знал благодаря Квентину, но слишком мало. Квентин предпочитал говорить на языке землян. Любой хипп очень настороженно и дозированно делился частицей своей планеты и культуры. Страх нарушить баланс проявлялся даже в этом.

— Чудесная сказка. Мне очень понравилось, — Дженсену захотелось пить, и он снял рюкзак с плеч. — Позволите, я буду пить свой напиток.

Хипп нахмурился, наблюдая, как Дженсен достает термос и наливает в чашку кофе, узнал запах и назвал напиток, протягивая звуки как в sеfаari:

— Коффии.

Дженсен предложил ему, но хипп отказался.

— Завтра торги. Вы спите у нас в доме. Нас предупредили. Вы и Куэресед, — хипп почти правильно произнес настоящее имя Курта — Куэрешид, погрешив лишь в шипящих.

Дженсен допил кофе и, поблагодарив хозяина, пошел встречать загулявшего неизвестно где Курта. За занавесями уже мирно посапывали жеребята, хиппианка забрала его рюкзак и отнесла в комнату-стойло.



На улице уже царила ночь. Улицы, дома и площадь выбелились светом двух лун, и Дженсен, запрокинув голову, увидел в небе белый шлейф, протянувшийся от края до края и огибающий диски спутников.

Около пятидесяти лет назад взрыв сверхновой в соседней галактике уничтожил несколько планетарных систем, и один из осколков добрался до Сапифира и закружился на орбите рядом с двумя спутниками, Нией и Конумом. Планета ответила на вторжение мощными цунами, ее магнитное поле взбунтовалось. Птицы и животные срывались с мест обитания и гибли в пути, ледяные водородно-аммиачные шапки полюсов начали таять, и состав атмосферы стал меняться.

Хиппы обратились за помощью. На Сапифире, еще со времен первых разведывательных рейдов, в изолированной зоне была расположена совместная исследовательская станция землян и фирсов. Хиппы безошибочно выбрали людей — более развитую технологически расу.

Спутник-чужак был взорван, и теперь мелкие осколки, видимые с поверхности планеты как белый шлейф, планово вывозились кораблями-автоматами за пределы галактики. Хиппы же неукоснительно выполняли договор: их платой были ресурсы Сапифира, которые они могли, зная свою планету, безболезненно отдать, и они сами. Хиппы продавали себя.

Дженсен только на улице спохватился, что не знает имен хозяев, приютивших его на ночь. Прибывая на Землю, хиппы охотно меняли свои имена на привычные слуху землян. Замкнутые, трудолюбивые, они отказывались социализироваться, впрочем, их хозяева к этому и не стремились. Общаясь с хиппами уже более двадцати лет, Дженсен мало знал об их культуре. Дотошные исследователи писали о сапифирской культуре трактаты, но эта писанина представляла собой нагромождение бессистемных фактов и домыслов.

Только здесь, стоя под светом двух лун, Дженсен понял, почему sеfаari казался ему непоэтичным, сухим языком, несмотря на его благозвучность. Хиппы не говорили метафорами, не терпели завуалированных намеков. Свет их звезды и лун был резким, очерчивающим каждую трещинку и прожилку на листах, каждое слово уже несло в себе цвет, вкус, запах. Дженсен попросту не знал столько слов, окончательно он осознал это, услышав сказку.

Одна из хиппианок, работавших на конюшне, часто пела. Дженсен впервые услышал песни хиппов от нее. Она по-женски аккуратно относилась к своей сбруе и, начищая ее, напевала:

— Saafade…
Lonneh rie ta soeva iem ta otoleh iem
Saafade…
Kolleh gaetah ni tali naelim
Saafade…
Ri meedem tas ie

Дорога…
Твои руки на моей спине, на моих ягодицах.
Дорога…
Луны смотрят сквозь дыры в пологе.
Дорога…
Ты — черная тень надо мной…

Дженсен, записывая перевод песни, споткнулся на слове medeen. Тени в хиппианском языке были разными: черными, непрозрачными — medeen, легкими, размытыми утренними — aledeen, резкими полуденными — redeen. Когда Орнелла, его домохозяйка-хиппианка, неохотно объяснила значение слов, Дженсен запомнил, но тогда не проникся лаконичностью и множеством образов в одном слове.

Курт возник перед ним внезапно, и Дженсен привычно дернулся к поясу, забыв, что давно ходит без оружия. Курт заметил это и рассмеялся:

— Старая закалка, сержант? Я безопасен как пылинка под ботинком.

Он встал рядом и посмотрел в небо:

— Красиво, да? Через сто лет в небе опять будут две луны и звезды. Даже жаль немного.

— Еще сто лет мы не проживем, чего жалеть. Да и хиппы закроют свою планету от посещений, как пить дать.

Курт покачал головой:

— Я бы не ставил на это свои деньги. Все течет, все меняется, все смешивается. Какими они будут через сто лет, эти хиппы, и где? Фирс поступает куда благоразумнее — все купленные хиппы работают на спутниках, станциях и в колониях.

— Вы параноики.

Этот спор случался между ними не впервые и каждый раз заканчивался безрезультатно. Сейчас Курт не стал поддерживать разговор вообще:

— Время покажет. Пойдем спать. Завтра весь день на ногах. Это не аллапольский аукцион, комфортабельных кресел не будет.

Матрас оказался не таким уже жестким, занавеси над головой пахли скошенной травой — привычным домашним запахом, и Дженсен, надев маску, уснул через минуту после того, как в доме погас последний огонек.



Утро началось с пронзительных трелей. Маленькая пташка, ailenne, кружила у окна, а ее невидимые товарки подпевали, мелькая над крышей соседнего дома. На Сапифире час равнялся ста минутам, в сутках было пятнадцать часов, и чертовы птицы, прекрасно чувствующие время, орали, как оглашенные каждый час, от рассвета и до тех пор, пока Кали не исчезала за горизонтом.

Резкое пробуждение в обычные дни означало плохое настроение надолго, но не сегодня. Сны, пришедшие под утро, были зыбкими, темно-синими, полными тумана и неопределенности. Во сне ему нужно было куда-то дойти, но ноги болели и отказывались слушаться. Он шел, быстро уставал и падал на колени, и только твердая уверенность, что он должен найти кого-то, подгоняла его, заставляя ползти, если боль оказывалась совсем невыносимой. И вот на одном из туманных перекрестков он наконец-то смог встать и поймал постоянно ускользающий силуэт. Тихий радостный смех заполнил туманную пустоту, его обняли, оторвали от земли, закружили, преодолевая силу притяжения, что так гнула к земле.

Проснувшись, Дженсен упорно вспоминал того, кого он поймал во сне, но чем больше он старался, тем быстрее стирались из памяти детали, оставляя нервное радостное возбуждение. Он подскочил и, потягиваясь, понял, почему во сне его преследовала боль — матрас все же оказался жестковатым.

Курт мирно посапывал и на трели птиц не обращал никакого внимания. Дженсен присел рядом:

— Курт! Курт, вставай. Вставай же.

Фирс поморщился, но глаза открыл. Увидев Дженсена над собой, он, недолго думая, подтянул ноги к груди и пнул его ступнями по голени:

— Отвали, рано еще.

Дженсен приземлился на задницу и ответил тем же приемом, но фирс оказался быстрее и гибче — он выгнулся аркой, пропустил под себя ноги Дженсена, упал сверху и в считанные секунды переместился ему на грудь, фиксируя руки в захвате:

— Расслабились в цивилизации, сержант?

Мало кто в рукопашной мог выстоять против фирсов. Дженсен подобным даром не располагал, но он знал слабые места их змеиных тел — фирсы не обладали выносливостью. Полминуты удушливого захвата, и Курт запросил бы пощады. Проблема была только одна — как поймать гибкую змею в захват. Но Курт изначально занял невыгодное положение усевшись сверху — его позиция больше напоминала позу наездницы в постельных забавах, чем удерживание противника. Дженсен немного сместился под легким фирсом и резко поднял ноги, толкая Курта назад грудью, обхватил его за шею ногами, сбросил с себя и вывернулся, не желая доводить их утреннюю разминку до травм.

Курт сел, потирая шею:

— Полегче не мог?

— Зато ты проснулся, — Дженсен, довольный тем, что не потерял сноровку, встал, отряхивая комбинезон. — Когда торги?

— Да позовут нас, позовут.

Позади дома на столике, вкопанном в землю, хиппианка накрыла завтрак, и пятерка жеребят вовсю молотила ложками. Дженсен присел на небольшую дощечку, открыл рюкзак и пожертвовал на стол упаковку с конфетами. Но, пока отец не разрешил принять угощение, ни один не потянулся к заманчивым шарикам и кубикам.

Дождавшись разрешения, мальчишки схватили конфеты и умчались на площадь. До того, как один из жеребят вернулся, Дженсен успел допить свой кофе и съесть пайковую кашу. Мальчишка бежал настолько быстро, что даже в беговой трансформации его дыхание сбилось. В доли секунды его лицо быстро расплылось, превращаясь из вытянутой мордочки жеребенка в обычную мальчишечью физиономию, руки расслабились, ноги задрожали, таз сместился вперед. Но даже в человеческом воплощении жеребенок не мог устоять на месте:

— Niveleh tahaah!

Новость по его меркам была ошеломительной — северяне приехали. Не дожидаясь реакции на сообщение, мальчишка развернулся и, опять на ходу трансформируясь, убежал. Его гривка, заплетенная в несколько косичек, мелькнула из-за угла, а через секунду за ним по улице рванули еще несколько жеребят. Глядя ему вслед, Дженсен пожалел, что вселенской конвенцией было строго запрещено торговать разумными существами, которых их сородичи считали несовершеннолетними, неполовозрелыми, несамостоятельными или слабоумными. Любой земной ребенок отдал бы все сокровища мира за такую игрушку.

Но новость взбудоражила его еще больше. Среди северян, возможно, прибыл и тот, за кем Дженсен прилетел. Какой он, что будет в нем такое, чем зацепит, даст понять, что перед ним будущий победитель? Конечно, он будет сильным, мощным жеребцом, но остальное — характер, масть, манера двигаться? Будет ли он блистать на выездках? Дженсен невольно заразился непоседливостью жеребенка, и только спокойствие хиппа и Курта охолаживало его. Курт заметил его нетерпение и довольно улыбнулся.

Кали светила с небес пронзительно и ярко-бело. Раннее утро выдалось холодным не на шутку, Дженсен натянул капюшон и надел маску, но лоб и щеки все равно обдувало ледяным ветерком.

И вот, выстояв безумно долгие два сапифирских часа и основательно замерзнув, он подпрыгивал и пытался увидеть, кто сейчас выйдет на площадь.

Первый хипп — коренастый, невысокого роста — вышел полностью обнаженный, приблизился к толпе покупателей, и те сразу начали поднимать руки. Дженсен терпеливо дождался следующего лота, но снова оказалось не то. Еще один лот, и еще один… Северяне заметно отличались от жителей центральных земель — более широкая грудная клетка, заостренные черты лица, резкий переход в беговую и силовую трансформации, мощная рысь. Но все они настолько равнодушно относились к своим возможностям, что Дженсен не представлял, как возможно воспитать в них дух соревнования.

Хипп — ведущий аукциона — выкрикнул:

— Rienne!

На площадь вышла смуглая высокая девушка. Темная грива, искусно уложенная на спине в сложный рисунок из косичек и лент, расшитых мелкими камнями, даже не всколыхнулась, когда она плавно перешла в беговую трансформацию. Неспешной рысью, высоко поднимая колени, она пробежалась по площади, и Дженсен вскинул руку. Девушка была достойным экземпляром, если она не проявит себя как «рысак», то на выездке будет выглядеть превосходно. Ее скуластое лицо невероятно красило неподвижное, слегка горделивое выражение, придавая ярким чертам истинное благородство. Уголки темных пухлых губ чуть вздергивались в презрительной улыбке, и Дженсен представил, как эти губы великолепно будут смотреться, обхватывая мундштук. Остальное сделают макияж и яркая, вызывающая сбруя. Лошадка-стерва, мечта многих. В крайнем случае, он всегда сможет ее перепродать другим берейторам.

Они долго соревновались с Куртом, но, когда цена увеличилась в полтора раза от заявленной, фирс уступил. Курт никогда не покупал хиппов для себя, всегда выставлял на аукционы, зарабатывая неплохие проценты, поэтому не стал упорствовать и поздравил Дженсена с покупкой.

Еще несколько лотов оказались ничем не примечательными экземплярами, но покупали их охотно. Дженсен понимал, в чем дело. Северяне были экзотикой. Слишком малочисленны, слишком редко торгуют собой, мало кто брался их дрессировать, зная неуживчивый и еще более замкнутый характер, чем у жителей центральной части и южан.

— Jaridde!

Дженсен вскинул руку, еще раньше, чем успел осознать, почему это делает. Фактически, он заявил себя на лот раньше, чем парень перешел на бег, словно уже знал, что увидит. Мягкая, мягче, чем у Rienne, плавно-текущая трансформация, широкий разворот плеч, уверенная, легкая рысь, раскосые глаза на вытянутом лице, пластичность мимики, ее человечность даже в облике рысака. И, конечно, сила — раскачанная, выгнанная на предел, сила, выстроенная на нерве и отозвавшаяся в Дженсене холодной волной радости.

image

Парень остановился, перетек в человеческий облик и обвел взглядом толпу. Дженсен попросил посмотреть поближе. Хипп-аукционист кивнул, разрешая.

Парень стоял неподвижно, дышал спокойно, его причудливо заплетенная грива закрывала спину до лопаток, значит, он подвергался наказанию когда-то — его остригали, у хиппов его возраста волосы опускались до пояса. На руках и бедрах виднелись несколько еле заметных шрамов, на груди под сосками еще не зажили тонкие царапины, детородный орган довольно крупный, в лобковые волосы не вплетено ни единого украшения, значит, девушки или парня у хиппа не было. На первый взгляд он спокойно переносил столь внимательный осмотр, но Дженсен видел, как необычная выразительная мимика подводит его: хипп едва сдерживался, чтобы не нахмуриться, крепко сжимал губы, брови подрагивали, тень от ресниц металась на припухшей коже под глазами.

Дженсен сделал шаг назад и выбросил вверх руку с двумя пальцами, означающими двойную цену. Несколько минут торговли с одним из покупателей немного повысили эту цену, но соперник быстро сдался, и Дженсен, вернувшись в толпу, достал свой идентификатор и перечислил необходимую сумму на счет Сапифира. Хипп, внимательно наблюдающий за процессом расчетов на своем идентификаторе, подал знак, и ведущий аукциона объявил следующий лот.



Купленные хиппы присоединились к их команде через час после окончания торгов. Rienne и Jaridde держались вместе, девушка почти не обращала внимания на окружающих, парень, наоборот, всматривался в каждого. Увидев Дженсена, он завел руки за спину и поклонился, девушка словно очнулась и повторила поклон. Дженсен подошел к ним:

— Вы говорите на языке землян?

Rienne опустила голову и глухо ответила на аллийском:

— Немного.

Jaridde ответил почти одновременно с подругой.

— Да.

Дженсен и обрадовался, и огорчился. Он знал, что многие хиппы начинают учить заранее аллийский, это облегчало общение с одной стороны, но с другой из хиппов, владеющих хотя бы азами аллийского, сложно было вытянуть сведения о sefaari.

— Вы знаете дополнительные условия вашего контракта?

Оба кивнули. Jaridde произнес:

— Вы владелец конюшен. Мы будем бегать в состязаниях.

Дженсен автоматически поправил:

— Участвовать в состязаниях. Вернее, участвовать в бегах в качестве рысаков. Я подберу вам наездников, и по прилету начнутся тренировки. Но это не все.

Rienne резко перебила его и подняла скрещенные пальцы вверх:

— Секс? Вы будете давать нас тем, кто хочет секс с… — и осеклась.

Дженсен решил в этот раз не одергивать зарвавшую девчонку и мягко пояснил:

— Наоборот. Никакого секса. Вы — рысаки, и ваша сила должна уходить только на победу в бегах. Но вы должны уметь себя красиво преподносить. На вас будут делать ставки — угадывать своими деньгами, кто выиграет. Кто угадывает, забирает деньги других — тех, кто не угадал. Вы должны нравиться, поэтому, Рианна, — Дженсен подчеркнуто переозвучил ее имя, — ты должна быть послушной и исполнительной.

Он старался говорить медленно, но видел, что девушка не знает некоторых слов, зато парень все прекрасно понял, и вновь выразительное лицо подвело его — он едва сдерживал горькую гримасу на лице. Если он умудрился так хорошо выучить язык, то наверняка знал, что придется делать ему, работая «рысаком». И тут Дженсена осенило — несмотря на их взрослый внешний вид и серьезные лица, оба хиппа были еще детьми. Детьми, выросшими с ежевечерней сказкой, верящими в хорошее, несмотря на опыт взрослых, а девочка с ее заявлением о сексе, как и юнцы, хотела показать себя всезнающей и циничной. Что ж, добро пожаловать во взрослую жизнь.

Дженсен решил поставить точку в их беседе и, быстро подобрав нужное созвучие имени Jaridde, пояснил обоим:

— Рианна, Джаред, пока мы не прибыли на Землю, вы должны беспрекословно слушаться приказов карго-мастера, — он указал на невысокого седого мужчину, стоящего рядом с Куртом. — Его зовут Джек. Он отвечает за груз на корабле и за вашу безопасность во время полета.

Запрыгнув повозку к Курту, Дженсен устроился поудобнее и надел защитную маску. На обратном пути он почти не любовался инопланетной красотой, лишь на краю пустыни приказал хиппам:

— Maetah!

«Лошади» послушно остановились. Дженсен выпрыгнул из коляски и направился к защитной линии. Даже под светом белой звезды песок казался теплым, волны на невысоких барханах двигались под порывами ветра, меняя свои очертания, текли бледным подобием лавы. Небо перед закатом окрашивалось в светло-оранжевый свет, краснея лишь по линии горизонта. Дженсен рванул маску с лица, задыхаясь, ему впервые за день стало жарко, невыносимо жарко, словно его опять окружает раскаленный….

…песок смешивался с лавой, превращался в жидкое стекло и растекался по кипящим волнам. Он знал, что жар и духота — лишь игра его воображения, изолирующий слой скафандра остался целым, и температура почвы не должна волновать его. Но чудовищная гравитация впрессовывала тело в чертову планету, не давала вздохнуть полной грудью. Замутненное сознание требовало — сними экранирующее поле, высвободись. Он боролся с тяжестью и с самим собой. В темном буром небе мелькали сигнальные огни катеров, и он ждал, когда щупальца подъемника вытащат его из песочной могилы. Ждал бесконечные восемь часов…

Хватая ртом воздух, Дженсен оглянулся. У повозки рядом с запряженными хиппами, кутаясь в пончо, стоял Джаред и пристально смотрел на него. Дженсен хотел подойти и резко приказать ему вернуться к остальным, но остановился. Он увидел в голубых глазах северянина необъяснимое понимание и осекся. Хипп уловил его страх, и акцентировать на этом внимание Дженсен не собирался — разберется с этим любопытством дома.

Запрыгнув в повозку, Дженсен плотно задернул полог.

— Я хочу домой. Сыт этим Сапифиром по горло.

Курт благоразумно промолчал.



«Ласточка» ждала их на орбите. После стыковки с катером стюард предложил Дженсену пройти в кают-компанию и полюбоваться Сапифиром, но Дженсен проигнорировал приглашение и отправился в грузовой отсек. Курт не раз говорил, что своего карго он не отдаст ни за какие деньги. Дженсен мало верил этому любителю ловко соврать и приукрасить. После того, как Джек умудрился разместить и зафиксировать в грузовом отсеке крохотной «Ласточки» согласно всем правилам безопасности почти двадцать изоляционных капсул, Дженсен признал, что байка про карго-волшебника оказалась правдой.

Он сам проследил, как проходит погружение Рианны и Джареда. Девушка волновалась и дрожала, ей пришлось вводить успокоительное, Джаред же лег бестревожно, только постоянно вертел головой, мешая карго фиксировать датчики. Когда прозрачная крышка изоляционной капсулы стала задвигаться, Дженсен пожелал ему:

— Спокойного полета!

Джаред улыбнулся — искренне, с чистой человеческой эмоцией благодарности, и Дженсен невольно улыбнулся в ответ. Черт, этот парень своим обаянием произведет фурор. Да и не только обаянием.

Прозрачная крышка давала возможность рассмотреть тело хиппа в мельчайших подробностях. Пропорционально сложенный, высокий, с тонкими лодыжками и запястьями, что немного настораживало, но говорило о быстроте и порывистости, парень несомненно производил впечатление. Неправильные черты лица, чересчур острый нос и широкий рот, казалось бы, должны вызвать негатив, но вместо этого притягивали своей незавершенностью, которая исчезала без следа, едва Джаред начинал говорить или реагировал своей подвижной мимикой. Вечная загадка, неуловимая красота, секундное очарование.

Рианна уже спала в капсуле, и Дженсен остановился возле нее. Хиппианка была полной противоположностью Джареду. Статуя, наполненная неукрощенной силой. В ней все было резко, ярко, вызывающе. Все, кроме глаз, раскосых как у Джареда, но более глубоко посаженных, — казалось, она смотрит на мир сквозь веер ресниц, издалека, из другого мира. Богиня Кали, жестокая и неумолимая, родившаяся под звездой с таким же именем.

У Дженсена на борту «Ласточки» был капитанский доступ. Курт, включая его в реестр команды, не стал морочиться с правами и выдал ему дубликат своих привилегий. Старт корабля планировался через полчаса, шла проверка всех систем, и Дженсен, оттягивая свое погружение, решил наведаться к капитану в каюту.

Курт расслаблялся перед стартом. Громко и увлеченно, а стюардесса «Ласточки» ему в этом очень помогала. Курт, увидев Дженсена, остановил ее, плотнее усаживая себе на бедра.

— Дружище, присоединяйся.

Дженсен уселся в кресло у изголовья, и забросил ноги на откидной столик.

— Ты же знаешь, я не любитель групповушки.

Курт довольно вытянулся под девушкой и забросил руки за голову.

— Первый раз слышу. Или моя память меня подводит.

Дженсен засмеялся. Стюардессочка возобновила свои активные движения, и Курт, вытягиваясь еще больше, довольно застонал.

— Давай, моя хорошая, еще немножко.

Дженсен пожалел, что перед погружением запрещен алкоголь — расслабляться, как Курт, он не умел. Секс на скорую руку давно не вдохновлял его.

Девочка с громким криком остановилась, вдавливая ладонями живот и наслаждаясь сладкими сокращениями оргазма. Курт, зажмурив глаза, поймал Дженсена за руку и запрокинул голову, кончая. Его узкое лицо, покрытое бисеринками пота, расслабилось, черные змейки прядей разметались по белому чехлу матраса. На смуглой коже, натянувшейся на ребрах, блеснули рваным серебром грубые…

…шрамы на теле девушки завораживали. Они вплетались в пульсирующие блики, метались в рваном ритме по стенам и обнаженным телам. После алкогольных коктейлей они наслушались и насмотрелись жесткой смеси винарков и метов, поэтому Дженсен не сразу понял, что это не галлюцинация. Он плавал в долгожданной невесомости, заполненной хаотичными образами, его член был во рту шрамированной проститутки, и он не сразу смог выдернуть себя из царства грез, когда Курт схватил со столика тупой столовый нож и, разрывая кожу, провел по ребрам.

— Под ней моя чешуя, Дже-е-е-енссссс…. Она колется, очень колется…

После того, как Курт обгорел, врачи не сумели восстановить чешуйчатый покров — он остался лишь на неповрежденных участках. Курт долго проходил курс восстановления, никогда не жаловался, даже подшучивал над собой, и лишь сейчас сорвался.

Дженсен оттолкнул девушку и бросился к Курту, попытался схватить его за руку, но пальцы соскользнули по ихору. Курт перебросил нож в другую руку и ожесточенно воткнул его в живот. Он выл и раздирал рану тупым лезвием:

— Она там… Фаххха…

Дженсен навалился на него всем своим весом, выбил нож из руки, влипая телом в рваные раны. Курт изворачивался, но, обессиленный кровопотерей и видеонаркотиками, быстро слабел. В отчаянии он шипел, содрогаясь под Дженсеном, скалился острыми тонкими клыками, угрожал, хрипя и задыхаясь. Курт извивался под ним, сухой, горячий, гладкий — единственной влагой были липкий ихор из ран и прозрачные огромные капли слез в широко раскрытых от боли глазах, которые скатились по вискам, когда он зажмурился. Дженсен держал его до тех пор, пока Курт не потерял сознание, после вызвал по идентификатору медиков и свалился рядом на пол.

После повторного курса психореабилитации Курт не стал убирать эти шрамы…



Стюардесса оперативно умчалась в душ, ей нужно было привести себя в порядок до погружения. Курт лениво бросил:

— Хороша, стервочка. Хиппианки все как одна — бревна бревнами. Что в них находят, не понимаю, а земные девчонки в самый раз.

Дженсен поймал его за челку и дернул:

— А как же ваши фирсаше?

Курт стукнул его по руке:

— На меня они и не посмотрят. Не забывай, что я урод по их меркам. Фирсаше из хорошей семьи — прежде всего мать, продолжательница рода, а те, кто вопреки закону торгует своим телом… Ноги расставляют и терпят, хотят сохранить хоть каплю уважения. Они не фирсаше, просто грязные шлюхи. Так что ничего хорошего.

— Удивляюсь я твоим двойным стандартам. Они что — не женщины?

Курт подождал, пока девочка, выпорхнув из душа, покинет каюту, и ответил:

— Не женщины. Впрочем, как я — не мужчина, не фирс, но у меня хотя бы душа фирса, а женщины не имеют души, даже фирсаше. Если они покрывают свое тело позором, то не вправе называться женщинами.

Дженсен скептически поднял бровь:

— А земные женщины, твоя стюардесса к примеру? Как тут быть?

Курт встал и, перед тем как исчезнуть в душе, бросил:

— Мне на ее душу наплевать. Я ее просто трахаю.



Перед стартом Курт лично уложил его в изоляционную капсулу и уточнил ехидно:

— Успокоительное дать?

Дженсен сквозь зубы пробормотал:

— Тут этой дряни и так вкатят по самое не хочу.

Курт проверил датчики, похлопал его по груди:

— Дыши глубже, дружище.

Крышка начала закрываться, и Дженсен зажмурил глаза:

— Пошел ты в задницу, дружище.

В том, что Курт потешается над его клаустрофобией от души, он не сомневался. Столько лет изводил шуточками, с чего бы сейчас перестал?

image

Пылинки танцевали в солнечных лучах, пробивающихся сквозь щели между шторами. Шорох ткани, вздохи ветра, шуршание листвы грели и ласкали. Простыня после жаркой ночи была влажной, хотелось в душ и одновременно хотелось лежать дальше, следить за пыльным танцем и невнятно грезить, не сосредотачиваясь ни на одной мысли.

Его бы никто не потревожил, но проснувшийся разум уже начал составлять планы на день, и Дженсен нехотя выбрался из-под простыни и раздернул шторы. Солнце ворвалось в комнату обильным потоком, хлестнуло по голому телу масляно-горячо.

Маленький городок в нескольких километрах от поместья давно вымер. Тишину полей и разросшихся лесополос изредка нарушали хлопки сверхзвуковых самолетов и стрекот барражирующих небо полицейских автоматов. Необрабатываемая земля словно вернулась во времена, когда здесь паслись бизоны и кочевали стаи койотов. К концу лета природа теряла свои сочные краски, и листва охряным водопадом осыпалась в сухую траву. Красно-бурая, вытоптанная копытами и ногами поверхность ипподрома сливалась с бескрайним простором, создавая свою теплую заполненную шафраново-кофейным цветом и запахом вселенную. Вернувшись с холодного синего Сапифира, Дженсен никак не мог надышаться и согреться в этом тепле.

По меркам привилегированного общества он жил в непроходимой глуши, что впрочем, не мешало представителям этого общества на каждый прием прибывать вовремя, без сетований на дальний путь, и наслаждаться безопасными открытыми видами. Дженсен поэтому и не собирался переносить конюшни ближе к Аллаполису — во-первых, Пало-Капо придавал его образу модную эксцентричность, во-вторых, ни за какие привилегии он не расстался бы с домом, в котором родился и вырос.

В нынешнее время, когда аллапольская квартирка в десяток квадратных метров являлась верхом мечтаний для большинства, двухэтажный особняк с добротной деревянной мебелью производил неизгладимое впечатление. Дженсен при каждой вынужденной замене бытовой техники распоряжался, чтобы она была либо стилизована, либо тщательно замаскирована, как диполярные лампы в старинных плафонах. Ведь его дом не раз появлялся в интерсети как пример вкуса и роскоши.

Отец после первого выигрыша Дженсена на континентальных бегах убедился, что сын не посрамит фамилию Эклзов, и окончательно отошел от дел, передав конюшни Дженсену. Родители купили небольшой дом у Великих озер, и он остался один.

Подъездную аллею и сад Дженсен оставил в неприкосновенности, а конюшни пришлось переделывать. Хиппы приносили крупные выигрыши, больше, чем лошади, но Дженсен по-прежнему держал пять настоящих рысаков, хотя и уделял им мало внимания.

После переезда родителей семейные встречи за праздничным столом теперь случались все реже, но день рождения матери Дженсен не намеревался пропускать. До возвращения он препоручил Джареда и Рианну своему тренеру-хиппу Молеву, дал ему общие указания по обустройству и занялся подготовкой к визиту.

Распахнув шкаф, он придирчиво осмотрел костюмы. Льняной бежевый был бы уместен здесь, в жарком Пало-Капо, а у Великих озер приближение осени означало температуру ниже двадцати по Цельсию, и такой погоде не соответствовали ни цвет, ни ткань. Дженсен отбросил в сторону еще несколько костюмов, в том числе и синий из тонкой шерсти, хотя тот весьма подходил для неофициального визита к родственникам. В конце концов он остановился на темно-пепельном с пуговицами из орториумских глубоководных раковин — элегантно, просто, дорого, в классическом стиле, отцу явно понравится. Вдобавок, нейтральный пепельный хорошо подчеркивал естественный летний загар. Волосы, правда, немного выгорели и отливали рыжим, под глазами залегли темные круги после перелета, но все вместе создавало образ человека занятого и много работающего. Дженсен отложил к костюму белоснежную рубашку, серо-зеленые галстук и платок под цвет глаз, еще раз осмотрел получившуюся комбинацию и остался доволен.

Уезжать не хотелось, внутри все зудело от нетерпения и желания приступить к тренировкам. Но обоим купленным хиппам, несмотря на умение быстро приспосабливаться к любым условиям, нужно было время на акклиматизацию и переход на другое времяисчисление, так что с поездкой получалось как нельзя вовремя.



Здесь, в Пало-Капо, он встретился с Джаредом только один раз, и то случайно. На второй день после прилета Дженсен пришел на конюшню к лошадям — захотелось устроить себе неспешную конную прогулку по поместью, погреться в тепле позднего лета. Да и Огонь наверняка соскучился по нему.

По пути он заглянул в конюшню «рысаков». Молев не подвел — все устроил как нужно. Запасная сбруя висела на крюках, стойла были продезинфицированы, на полу лежали новые матрасы.

Марк уже ждал его у ворот, удерживая под уздцы занервничавшего Огня. Жеребец прядал ушами и переступал ногами. Марк, не обращая на его волнение особого внимания, невозмутимо зафиксировал в сжатом положении биомеханическую руку-протез, второй такой же рукой подтягивая подпругу. Бывший военный лишился обеих рук и ног в одном из рейдов и после отставки искал работу вне мегаполисов, хотя армейская пенсия позволила жить безбедно даже в Аллаполисе. Увидев протезы рук и ног, Дженсен сначала отказал ему, но через пять минут вернулся в контору для найма и подписал контракт с Марком. И не прогадал — когда бы он ни приходил в конюшню к лошадям, там всегда царила чистота и порядок.

Перед тем как запрыгнуть в седло, Дженсен решил посмотреть, как поживает Муха. Кобыла должна была скоро ожеребиться.

У денника Мухи, одетый по-хиппиански в яркое пончо, набедренную повязку и мокасины, стоял Джаред. Муха, высунув любопытную морду, позволяла гладить себя и трогать уши. Джаред касался ее очень нежно, с любопытством и восхищением. Крупных животных, по сведениям наблюдателей, на Сапифире не водилось, поэтому Дженсен понимал, что сейчас творилось с хиппом, который вел себя как ребенок в зоопарке. На его запястьях Дженсен заметил несколько плетеных браслетов и вспомнил, как на прощание родственники дарили их проданным хиппам. Значит, Джареда тоже кто-то провожал и подарил ему напоминание о своей любви.

— Привет, Джаред!

Джаред смущенно отдернул руки и сделал шаг назад.

— Она скоро родит?

Дженсен поправил:

— Ожеребится. А у вас на севере тоже нет крупных животных для езды?

— Нет, — Джаред запнулся на секунду и потом выдал: — Есть молоко, шерсть и мясо.

— Погоди, — Дженсен попытался уточнить. — Это мясо, молоко и шерсть — какое-то животное?

— Нет, растет на деревьях.

Дженсен считал, что он достаточно знает о фауне и флоре Сапифира, и подобное открытие его ошарашило. Через несколько секунд до него дошло:

— Да ты издеваешься!

Джаред рассмеялся. Громкий смех встревожил Муху, и она отпрянула, вздрагивая ушами. Дженсен пригрозил стеком, улыбаясь:

— А за это ты сейчас поплатишься!

Джаред увернулся от стека, все еще смеясь:

— Daane! Животное! Вкусное!

Где его воспитывали, и воспитывали ли вообще? Хипп, который пытается шутить или издеваться — сложно разобраться — это нонсенс. Дженсен не раз видел, как хиппы, общаясь между собой, смеялись, но непринужденно говорить и шутить с хозяевами не позволяли себе никогда. Был ли это вопрос скрупулезного выполнения контракта, доверия, правил их общества — он не знал.

Дженсен сходил в инвентарную и принес оттуда несколько кусочков сахара. Джаред вопросительно посмотрел на белые кусочки. Дженсен пояснил:

— Это сахар. Муха его обожает. Сладкий. Попробуй сам, — и поднес сахар к лицу хиппа.

Джаред завел руки за спину, пряча чужую любовь, наклонился и взял кубик сахара с ладони. Его губы на долю секунду прижались к коже, и на руке остались несколько кристаллов и невидимый след теплого дыхания.



Сверхзвуковой антиграв отбывал со станции Пало-Капо в полдень, и Дженсен, закончив с подбором костюма, отправился на ипподром.

Рианна и Джаред с утра бегали, разминаясь. Дженсен увидел, как Джаред легко входит в поворот, пока без качалки, но уже с грамотным наклоном корпуса, и похвалил Молева. Тот равнодушно кивнул в ответ, его смуглое лицо с тяжелым подбородком и глубоко посаженными глазами не изменилось ни на йоту.

image

Рианна шла чуть хуже, но ее ровная рысь по прямой впечатляла. В манере бега она чем-то напоминала Молева, когда он работал на отца «рысаком» — мощный напор и резкий, рвущий воздух бег.

Оба хиппа хорошо смотрелись в стандартной сбруе, ремни красиво подчеркивали развитую мускулатуру, наколенники и широкие локтевые петли хорошо контрастировали с обнаженной грудью. Женская сбруя была более закрытой впереди, часто хозяева использовали корсеты, но Рианна хорошо смотрелась и без корсета, в одних только ремнях и коротеньких шортиках.

Джаред добежал до финиша и, понемногу замедляя шаг, перетек из беговой трансформации. Дженсен подозвал его, внимательно осмотрел зрачки и проверил пульс. Не то чтобы он не доверял показаниям медицинского сканера, ему попросту было важнее самому услышать насколько ровно и четко бьется сердце, почувствовать запах пота, понять, что не ощущает никаких резких примесей ацетона или кислоты. Джаред пах великолепно.

Дженсен хлопнул его по груди:

— Хорошо, но не напрягайся поначалу. Спи столько, сколько хочется. Молев не будет тебя будить.

Джаред встряхнул гривой и потер запястья в тех местах, где Дженсен прикасался к ним:

— Я много сплю. Очень мягкий… — он запнулся и провел ладонью в воздухе.

Дженсен подсказал:

— Матрас.

Джареду это слово показалась смешным, и он, сдерживая смех, повторил:

— Ма-а-трасх, — и тут же бросил виноватый взгляд за спину Дженсена, где стоял Молев.

Дженсену не раз говорили, что он ошибается, взяв на работу тренера-хиппа, но только сейчас он впервые пожалел об этом. Джаред был уникальным, открытым, без холодной настороженности своих сородичей, а Молев загонял его в привычные рамки существования хиппов на Земле. Дженсен дал себе слово, что по возвращении не подпустит Молева к Джареду, будет тренировать сам. Парень завораживал его. Дженсен мог бесконечно смотреть, как тот говорит, двигается, переходит в беговую трансформацию. В нем, как ни в ком другом, проявлялась грациозность, свойственная породистым лошадям, невероятно гармонично сочетаясь с человеческими эмоциями, чудом не исчезнувшими под гнетом жестких правил Сапифира.

Рианна занервничала, когда Дженсен к ней прикоснулся. После осмотра она высвободила руки из локтевых петель и спрятала их за спину. Если ее тело адаптировалось с молниеносной быстротой к земным условиям, то сама Рианна еще не могла понять свое положение здесь и прикрывала норовом свою растерянность.

Молев зашел Рианне за спину, зашнуровал ей руки, защелкнул карабин на кольце в ошейнике и повел в конюшню мыться после тренировки. Дженсен проделал то же самое с Джаредом, и тот послушно зашагал рядом. Дженсен посматривал на его произвольный шаг, подмечал, что нужно будет исправлять для выездки. И снова накатило сожаление — он не хотел уезжать даже на сутки.

В стойле Дженсен снял с него сбрую и отдал конюшему на чистку и проверку. Джаред повернулся к нему спиной, дожидаясь, пока перчатки расшнуруют, и Дженсен, глядя на гриву, закрывающую лопатки, вдруг задумался — за что его наказали когда-то? Фактически, Джареда лишили статуса полноправного жителя планеты на какое-то время. Вопрос сорвался с языка прежде, чем Дженсен успел его обдумать:

— Почему тебя остригли?

Джаред ответил не сразу, дождался, пока можно будет опустить руки, повернулся и произнес:

— Я нарушил laadi.

Больше он ничего не стал объяснять. Дженсен сдернул с крюка полотенце и бросил ему:

— Иди в душ.

Что бы он себе ни воображал, этот хипп такой же, как и все — замкнутый, молчаливый, тупой «рысак», которому нужна жесткая рука и время от времени сахар на ладони. Иначе толку будет мало.

Джареду нравилась вода, он плескался довольно долго. Дженсен несколько раз посматривал на хронометр в потолке, до полудня оставалось меньше трех часов, а он еще хотел выгулять Джареда.

Хипп вышел из душевой с довольной улыбкой, вытирая полотенцем гриву. Он перебросил заплетенные пряди вперед, и Дженсен заметил, что у него от затылка по спине идет тонкая полоса светлой шерсти, заканчивающая чуть ниже лопаток. Грива и шерсть на груди, лобке и немного на ногах и предплечьях были темно-русой масти, и светлая полоска по контрасту казалась нежной и беззащитной.

Глядя на открытую спину, Дженсен чувствовал, как подрагивают пальцы от желания коснуться нежной шерстки, и, застегивая ошейник на Джареде, он легонько погладил тонкие волоски, приподнимая гриву.

Джаред вскинул голову, и его голубые глаза на секунду закрылись, лицо застыло, теряя подвижность, и он сглотнул, заново привыкая к давлению на горле. Дженсен отшатнулся. Его тело совершенно неоднозначно отреагировало на хиппа, стоящего перед ним. Черт, он никогда не позволял себе даже думать о таком, это правило осталось в нем намертво впечатанным еще с тех времен, когда он работал наездником. Это хипп. Его «рысак». Многие покупали себе хиппов как сексуальных рабов — те не возражали, не придавая значения тому, каким образом их тела будут отрабатывать долг. Но подобное не выносилось на публику, попахивало зоофилией, практиковалось в специальных клубах или за закрытыми дверями.

Дженсен после службы в армии имел полный пакет привилегий, деньги позволяли приобрести любую девочку или мальчика, его информлимит включал наркоклипы с эротикой и порно. Вероятно, все дело в еще не схлынувшем после полета на Сапифир возбуждении, нужно было остаться в Аллаполисе на пару дней и развеяться.

Он бросил приготовленный повод Молеву:

— Я опаздываю, — и вышел быстрым шагом из конюшни.



Антиграв отбыл точно по расписанию. Дженсен отказался от бесплатного выхода в интерсеть и всю поездку смотрел в окно на туманную полосу размазанного сверхзвуковой скоростью пейзажа. Светло-песочное марево с голубой небесной шапкой гипнотизировало — с каждой милей оно становилось все ярче, напитывалось холодными темно-зелеными красками северного позднего лета, пряча в себе контуры домов, деревьев, силовых установок. Перед редкими остановками за окном проявлялся кусочек реального четкого мира, но антиграв, подобрав очередных спешащих на другой конец материка пассажиров, снова набирал скорость, туманная полоса вновь размазывалась по стеклу и с каждой милей все больше зеленела, местами скатываясь в глубокую раздражающую синеву.

В день рождения отца Эклзы всегда устраивали официальный прием. Мама же любила праздновать в узком кругу. Она не уступила и в этот раз, о чем Дженсен сожалел. Перед европейскими бегами, до которых оставались всего пару месяцев, не мешало бы пустить слух о новых приобретениях. Отец, конечно, не подведет и обсудит покупки сына с ближайшими приятелями, а те понесут сведения дальше, но Дженсен предпочитал сам задавать тон слухам, избегая комментариев отца.

Несмотря на то, что они доверяли друг другу, Дженсен все равно считал отца немного ретроградом и излишне придирчивым. Слова должны быть легче, туманнее, чтобы в каждой голове они обрастали разнообразными подробностями и вызывали интерес своей несхожестью. Отец во всем предпочитал ясность и конкретику, даже букмекерам не врал, дорожа именем. Дженсен намного легче относился к обязательствам перед подобной братией. Отцовскую конкретику все равно перевирали и домысливали, правда воистину не имела цены — за нее никто не платил. Отец даже пару раз подавал в суд на информационные агентства, чего Дженсен никогда не сделал бы, предпочитая злословие молчанию.

Мама выглядела прекрасно, спокойная жизнь вдалеке от спортивных волнений и постоянное присутствие любимого мужа сделали ее счастливой. Это молодило ее лучше всяких процедур. Она сама накрывала на стол, легко бегая между кухней и столовой. Отец следил за ней с восхищением и, когда она присела рядом с ним, ласково поцеловал ее.

Старший брат пытался навести порядок за столом, усаживая расшалившихся племянников, сестра и невестка вполголоса обсуждали общих знакомых, вино, как положено, дышало в декантерах, но Дженсен знал, что эта идиллия долго не продлится. Еще в начале обеда отец спросил:

— Ты летал на Сапифир?

— Да, пап.

— Надеюсь, не зря.

Дженсен отложил салфетку в сторону и покосился на маму:

— Не зря. Мам, можно еще паштет?

После праздничного обеда мама ушла с невесткой и сестрой посплетничать на веранду, и отец, игнорируя старшего брата, пригласил Дженсена к себе в кабинет.

Расположившись за столом, отец в привычной резкой манере человека, не любящего терять время, спросил:

— Я не успел поинтересоваться, твой армейский друг перестал с тобой работать?

В тоне отца прорезалось недоверие ко всем инопланетным эмигрантам, переехавшим жить на Землю. Дженсен поспешил заверить:

— Нет, я же летал туда вместе с Куртом. Он оказался прав, поездка оказалась очень познавательной и выгодной.

— Дженсен, твои «познавательные» выходки…

— Отец, они себя оправдали в прошлом, не правда ли?

Отец скептически усмехнулся. Дженсен достал бумажник и вытащил информкарту:

— Посмотри.

Отец втолкнул карту в щель ридера, и над столом повисло объёмное изображение двух фигур: Джареда и Рианны. Бегущие столбцы вывели основные параметры хиппов: физические размеры, тонус, результаты анализов. Отец смахнул в сторону их статические изображения, и запустил трек с тренировкой.

— Девочка хороша. Целеустремленная, мало опыта, но можешь смело ее выдвигать в женские заезды. Наездник обязательно мальчик.

Дженсен кивнул, соглашаясь:

— Ты помнишь Колина, цыганского подкидыша? Он давно рвется. Красивый мальчишка, ты можешь увидеть его в третьем треке.

— Ты зарегистрировал его?

Колин был одним из незарегистрированных до рождения детей. Его родители, кочевая беднота, оставили Колина еще малышом недалеко от ипподрома без документов. До шестнадцати лет его никто так и не усыновил, он оставался на Земле благодаря временному детскому контракту с ипподромом Пало-Капо, и ему грозила высылка во внеземные колонии, как и всем подобным сиротам. Только получив подтверждение от работодателя о постоянной работе, он мог получить идентификатор и не покидать Землю.

— Исполнится восемнадцать — я оформлю с ним постоянный контракт, и зарегистрируется.

Отец не стал обсуждать дальше судьбу Колина и еще раз запустил отрывок трека с Джаредом.

— С ним ты рискуешь. Нестабильно работает. Смотри, как он слабо начинает круг.

— Я всегда рискую. Буду тренировать сам. И выездкой тоже буду заниматься я.

Отец схлопнул изображение:

— Ну что же, удачи. Молева убери подальше. Этот «рысак» с ним не сработается. Не спорю, ты привез нечто необычное. Справишься ли ты, вот в чем вопрос.

Он как всегда замечал больше, чем хотел Дженсен, и сейчас сыну хотелось, чтобы отец не так пристально всматривался ему в глаза. Почему-то Дженсену казалось, что отец видит в нем больше, чем увлеченность новым «рысаком».

Под окнами громыхнул выстрел. Отец подошел к окну и расхохотался:

— Посмотри, что творят!

Племянники устроили соревнование. Из пневматических ружей они палили по старым мягким игрушкам. Маленькая оранжевая лошадка после меткого выстрела упала с забора. Дженсен не стал досматривать, чем закончится соревнование, и вышел из кабинета.



Возвращаясь в Пало-Капо, Дженсен всегда чувствовал умиротворение. Ожидание покоя поддерживало и успокаивало его, но не в этот раз. Пало-Капо было не готово принять его таким, каким он сейчас себя воспринимал. Он нуждался в выбросе, в урагане, который выжжет из крови чертов адреналин. Винарк, мет, сукорс — годилось все и не годилось одновременно; ни внушенный кайф, ни химические смеси не имели для него такой силы. Ему нужно было похмелье — тяжкое, телесное, которое дают алкоголь и секс, чтобы мутило и рвало мышцы усталостью. Поэтому он не остался ночевать у родителей и снял номер в отеле.

Порошковый ром и дорогая проститутка — отличный выход. Дешево и дорого, тошнота в сопровождении бесконечной череды оргазмов от умелого рта, рук, задницы, члена. Парня он выбирал очень придирчиво, в отличие от двух литровых бутылок синтетического пойла. Он искал высокого, сильного универсала, без манерности и хрупкости, внешние данные не важны, но желательно русой масти, с сильными пальцами в зашнурованных перчатках. Выбирал как «рысака», оплатил так же щедро.

Парень прибыл в отель через час после оплаты заказа. Без слов стащил с себя свободный комбинезон, оставшись в одной сбруе, подцепил с шеи трензель, стиснул его зубами и подтянул ремни. Дженсен приглушил свет, чтобы не видеть разницы в пластике, хотя парень работал под хиппа отлично, выкладывался по полной, имитируя наклон и положение тела при беге. Опустившись на колени, он отдал информкарту и стек Дженсену и терпеливо ждал приказаний.

На карте содержался список разрешенных действий, доступы к игрушкам на теле и в теле парня. Дженсен быстро пробежался глазами и решил оставить изыски на потом, когда обычный секс перестанет возбуждать, и его подсознание потребует большего.

Он глотнул из бутылки ром и толкнул парня к кровати. Подождав, пока тот уляжется грудью на край, выставив задницу, вынул из парня анальную пробку с притороченным к ней хвостом. Припухшая горячая плоть жадно смокнулась вокруг его члена, и оргазм не заставил себя ждать. Напряжение немного схлынуло, ушел мандраж, стало чуть легче. Дженсен поднялся с колен, вставил пробку в проход, истекающий спермой, и поднял стек:

— Heitch!

На заднице прочертилась первая в эту ночь розовая полоса, парень застонал, сильнее стискивая трензель зубами.



Похмелье вышло знатным, Дженсена мутило даже в бесшумном антиграве, скользящем над землей без малейших толчков и перегрузок при торможении. В голове невольно всплывали воспоминания о том, что происходило ночью, и тошнота усиливалась — не помогали ни абсорбенты, ни вода со льдом. От препаратов и искусственного сна Дженсен отказался. Он хотел похмелье — он его получал в полном объеме.

Стюард остановился возле него и, поглядывая на монитор в тележке, уточнил:

— Кофе, чай, напитки?

Дженсен попросил сладкий кофе с горячим молоком. Антиграв начал торможение, полоса за окном раздробилась на деревья и здания. Небо вернуло из скоростного тумана свой насыщенный голубой цвет и разбросало над зданием вокзала пышные кучевые облака, похожие на свадебное…

…платье он купил еще на Фирсе. Ручная вышивка, россыпь мелких бриллиантов на корсете — все это обошлось ему в такую сумму, что банк даже запросил дополнительное подтверждение.

Лив вызвала его по идентификатору, не включая видеосвязи:

— Скажи мне, паршивец, где ты так научился определять размер?

Дженсен едва не ляпнул о большом опыте подбора сбруи для «рысака», вовремя прикусил язык и рассмеялся. Наверняка Лив сейчас стояла перед зеркальным полем в платье, поэтому Дженсен мог ее только слышать. Видеть невесту до свадьбы — плохая примета.

— Лив, сколько раз я тебя одевал и раздевал?

— Раздевал — согласна. Одевал? Не меня, точно. Знаешь, женишок, ты скользкий тип. Я начинаю всерьез задумываться…

Дженсен слышал улыбку в ее голосе, и почти видел, как она рассматривает себя, поворачивая вокруг зеркальный экран, и говорит с ним. И он, закрыв глаза, задал еще раз вопрос, ответ на который делал его самым счастливым человеком:

— Ты выйдешь за меня, Лив?

Смех рассыпался хрустально-звонко, как бриллианты на корсете.

— Да, любовь моя. Конечно.

В тот день вокруг было белым, чистым и прекрасным. Почти все, кроме дежурных, надели белые парадные мундиры. Цветы, принесенные из оранжереи, были разноцветными, но их украсили белыми бумажными лентами. Дженсен и капитан корабля в ожидании невесты стояли под белым полотнищем, растянутым под потолком кают-компании.

Наконец Дженсен увидел сквозь бронированное стекло двери, как по узкому коридору приближается его будущая жена. Дверь разделилась пополам и исчезла в стене, и Лив вошла в кают-компанию. Армейские засвистели, заулюлюкали и захлопали в ладоши, выражая свое одобрение. Капитан рявкнул:

— К порядку, бестолочи! Тут вам свадьба, а не боксерский поединок.

В какофонию звуков добавился хохот и выкрики:

— Нас на поединок не допустят!

— Я бы лег пару раз перед такой красотой в нокдаун!

Лив смеялась и шла к нему, он видел ее улыбку и сияющие глаза под длинной вуалью. Капитан долго распинался об узах брака, заслугах Дженсена и Лив перед армией, ответственности перед планетой Земля. Дженсен и Лив изо всех пытались сохранять серьезные выражения лиц — за неуважение к старшему по званию можно было заполучить в качестве свадебного подарка парочку дежурств вне очереди. Наконец пафосная речь завершилась. Капитан, повинуясь традиции, объявил:

— Если кто-то знает о причинах, которые мешают вступить в брак этим людям, пусть скажет сейчас или замолчит навсегда.

Проникнувшись тожественностью момента, все утихли, словно только сейчас заметили тех двоих, ради кого собрались здесь.

— Дженсен Росс Эклз, согласен ли ты взять в жены Оливию Дэвину Бойд, любить, уважать и заботиться о ней до конца своих дней, пока смерть не разлучит вас?

Его «да» было жестким, слишком резким от долгого ожидания.

— Оливия Дэвина Бойд, согласны ли вы взять в мужья Дженсена Росса Эклза, любить, уважать и заботиться о ней до конца своих дней, пока смерть не разлучит вас?

Ее «да» прозвучало мягко и чуть насмешливо, напоминая о яростных спорах и сладких капитуляциях.

— Властью, данной мне правительством Земли, я объявляю вас мужем и женой. Дженсен, можете… — и последние слова капитана заглушили поздравительные крики и аплодисменты.

Он поцеловал свою жену, едва касаясь губами, беспредельно нежно, и подхватил на руки облако по имени Лив…



Воспоминания тускнели, уплывали вслед за облаками, и Пало-Капо приветствовало его пылью и редкими вспышками пограничных огней.

Колин увидел его первым, бросился со всех ног навстречу и закричал:

— Мистер Эклз, качалки привезли!

Дженсен отдал ему рюкзак и ключ-карту от личного катера, чтобы Колин загнал его под гаражный навес.

— Когда привезли?

— Час назад.

Колин здорово вымахал за лето, лодыжки торчали из штанин старого комбинезона, плечи стали заметно шире, было заметно, что парень не ленится и работает с весом. Он ничего не говорил, но Дженсен и так знал, ради чего тот отжимается у конюшен до седьмого пота.

Мальчишка-подкидыш с момента появления в Пало-Капо показывал, что умеет работать. Кочевые группы редко забредали на территорию поместья, полицейские автоматы регистрировали не более пяти вторжений в год. Поимка означала высылку в колонии, никто не рисковал оставаться на частных землях дольше времени, достаточного для прибытия патруля. Брошенных детей забирала социальная служба и тоже переправляла в колонии. Колин остался по счастливой случайности: разразился ураган — регистрационную службу вызывать было бесполезно. Ко всему прочему, мальчишка, несмотря на свои неполные четыре года, умел не попадаться на глаза. Когда отец увидел его на конюшне спустя несколько дней, Колин сосредоточенно складывал матрасные чехлы. Его серьезная мордашка и уверенность в себе понравились отцу. Мальчишка получил временный контракт и работал грумом и украшением команды. Ребенок, одетый в цвета команды, шустрый как обезьянка, умилял болельщиц. Конечно, не обошлось и без грязных намеков, но Дженсен после шести лет в армии научился парировать, не щадя противника:

— Не слишком ли вы уверенно заявляете о педофилии? Знания теоретические или практика есть?

И тут же обращался к другим репортерам:

— Я бы не советовал поворачиваться спиной к тем, кто распространяет такие слухи, а уж тем более наклоняться в их присутствии за упавшим платочком.

Издевок, приправленных юмором, хватало, чтобы сплетни в интерсети утихали, тем более что Дженсен не давал скучать околоспортивному миру. Репортеры любили его, и Дженсен, зная их жадность к эксцентричным поступкам, неоднозначности, шокирующим поступкам, кормил их регулярно, но не досыта.

Сейчас ему нужно было вбросить немного калорийных сплетен перед европейскими бегами.

Кабинет отца Дженсен оставил в неприкосновенности. Ему доставляло большое удовольствие сидеть за старым столом с лиственной резьбой на столешнице, смотреть на темные деревянные полки, заставленные старыми книгами вперемешку с альбомами информкарт.

Дженсен мало что привнес в этот кабинет — свой более современный ридер, несколько объемных фото, убрал чернильные ручки и стопки писчей бумаги — он мало писал, предпочитая диктовать сообщения.

С одной стороны кабинет напоминал ему об ответственности и фамильной гордости, но больше всего его тешило тщеславие — он сумел доказать отцу, что достоин. Старший брат так и не смог заслужить подобного. Дженсен ему не сочувствовал, порой даже завидовал легкости, с которой тот наплевал на одобрение отца. Брат шел своей дорогой, и материнской любви и быстрого рукопожатия отца при встрече ему хватало. Или Дженсену так казалось.

Усевшись за стол, он все же достал лист бумаги и разделил его на две половины. Старый отцовский способ — взвесить все «за» и «против» перед принятием важного решения. Проводить светский прием до европейских бегов или после было важным решением, и Дженсен доверился отцовской бумаге. Колонка «против», заполненная круглым, текущим строго в расчерченных границах почерком, оказалась длиннее. Дженсен бросил лист бумаги в ящик стола и отправился осматривать качалки.

Каждую качалку изготавливали с учетом индивидуальных особенностей «рысака». Сработанные из легкого металла, оснащённые небольшими антигравами, они казались изящной детской игрушкой. Джаред и Рианна уже успели осмотреть свои качалки, и Молев готовил упряжь.

Дженсен приказал позвать Колина. Мальчишка бежал так быстро, что едва успел затормозить перед качалками.

Дженсен снисходительно хмыкнул:

— Ну что, малыш, настал твой звездный час. Попробуй поработать с Рианной.

Колин широко раскрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь справиться с эмоциями. Рианна, взглянув на парнишку, вдруг улыбнулась, и Дженсен заметил, как она немного подалась к Колину и ее взгляд потеплел. Такое начало ему понравилось, взаимопонимание между «рысаком» и наездником — неотъемлемая часть успеха.

Для Джареда наездник нашелся через Курта. Фирс хорошо знал мир бегов и посоветовал перекупить один контракт.

— У парнишки проблемы, но, я думаю, ты справишься.

Дженсен просмотрел трек, присланный Куртом, и захохотал:

— Мне мало Колина, что ли? Ты так и хочешь, чтобы слово «педофил» выбили у меня на лбу.

— Но работает как!

— Задницей так же?

Курт фыркнул:

— Хочешь — проверяй и задницу тоже. Обойдется он тебе в копейки, хозяин, судя по всему, наигрался и наездник ему не нужен. Контракт жесткий, вот мальчик либо участвует там, где одни калеки едва до финиша доходят, либо обслуживает, кого прикажут.

Условия контрактов почти повсеместно не давали закрыть его досрочно с чьей-либо стороны без крупной компенсации. И мало кто из наездников мог выплатить неустойку. На прочие нарушения смотрели сквозь пальцы, тем более, когда это касалось непривилегированных. Дженсен, обдумав кандидатуру, отправил запрос хозяину, и тот даже не торговался — отправил наездника первым же антигравом.

С самого начала Дженсен не собирался играть на контрастах пола в подборе пары Джареду. Ему показалось, что подчёркивать сексуальность рысака не стоит — Джаред и так излучал вокруг себя энергию — и Дженсен решил создать пару, имитируя братские отношения. Джаред — сильный, смелый старший брат; его наездник — младший, зависимый братишка, но в то же время ловкий манипулятор и пройдоха.

Именно так и выглядел большеглазый с наигранно честным выражением лица белокурый Лукас. Дженсен даже подумал, что мальчишка не особо переживал то, что приходилось расплачиваться своим телом. В нем сквозило что-то порочное: холеный леди-бой, осознавший свою привлекательность для обоих полов. Дженсен не боялся сексуальных отношений в паре — все знали, чем это грозит наезднику и «рысаку». Перспектива оказаться под калечащим кнутом и потерять работу удерживала наездников от любых поползновений, хиппы же были предельно честными в соблюдении контракта.

Пары вышли на старт, и Молев поднял вверх стартовый пистолет. Дженсен закрепил сзади на шее транслятор и активировал его. Инфополе окутало его голову, сформировав перед глазами видеополосу, сенсоры холодным пунктиром пролегли по векам, щекам и гортани.

Молев нажал на курок, и Джаред и Рианна стартовали из-за угла. Первые пять метров давались на трансформацию, вторую стартовую линию нужно было пересекать в состоянии полной трансформации, иначе засчитывался фальстарт. Оба «рысака» прекрасно начали, и Дженсен не стал вмешиваться в забег — слушал, что говорят своим рысакам Лукас и Колин, наблюдал, как идут качалки и сколько нагрузки берут на себя антигравы, и вел запись, периодически выставляя маркеры на треке.

Джаред пришел к финишу первый. Лукас выпрыгнул из качалки, потрепал «рысака» по плечу и направился к Дженсену.

— Супер! Послушный, только верхние поводья не любит.

Дженсена это насторожило, и ладонь тут же закололо фантомным прикосновением мягких губ. Он подошел к Джареду и отстегнул мундштук. Так и есть — в уголках губ запеклась кровь. Дженсен обозвал себя полным кретином и позвал Молева:

— Что это?

Молев спокойно ответил:

— Привыкнет. Огрубить можно…

Дженсен, недовольно перебивая Молева, приказал:

— Лукас, аптечку.

Мальчишка прибежал с аптечкой так быстро, что Дженсен не успел толком остыть от гнева. Джаред приоткрыл рот и немного поморщился, когда Дженсен прошелся дезинфицирующим валиком по ранкам. От хиппа веяло беспокойством, он прикрывал глаза, когда Дженсен касался его губ, накладывая мазь, сжимал кулаки, и когда их взгляды пересекались, в воздухе повисало напряжение.

Управлять хиппом без мундштука, в который встроен передатчик, нереально. Звуковые волны подаются в кости черепа, таким образом наездник, тренер и рысак держат связь на протяжении забега.

Лукас виновато топтался рядом:

— Я не рвал ему рот.

Дженсен и сам видел это: в забеге Джаред шел достаточно послушно, Лукас брал верхние поводья только на поворотах, когда хиппу не хватало обзора. Колин правил куда жестче, из-за того, что Рианну перед ускорением всегда уносило к краю. Но у нее рот был в порядке. У Джареда выявился дефект, из-за которого хиппов или браковали, или искусственно огрубляли лицо — мягкоуздый нежный рот. У них попросту не было времени на пластику, и Дженсен меньше всего хотел, чтобы Джаред утратил свою уникальную мимику. При огрублении в лицевые мускулы вшивались струны и шрамировалась кожа на губах.

Отчаяние и страх иногда приносят неожиданные плоды. Дженсен вытер пальцы после мази и отыскал в идентификаторе нужный номер.

— Кортни, можешь ответить?

Неоспоримый факт — клеймо Кортни Шимус выбито на каждой второй сбруе ручной работы. Наполовину ирландка, наполовину китаянка, она совместила в себе буйный характер, невероятную работоспособность и не унаследованный ни от кого талант. Для финального дефиле Калеба и Джины она совершила невероятное, превратив хиппа в гладиатора-кентавра, а наездницу в богиню победы.

Видеосвязь включилась через секунду. Кортни сидела за рулем катера и, не глядя на Дженсена, взмахнула рукой, зафиксировав собственное изображение:

— Минутку, я сейчас припаркуюсь на крыше.

После приземления, убрав руль в торпеду, она сразу же спросила:

— У тебя есть работа? Если есть, я вся твоя. Во всех смыслах, — и изобразила похабную девчонку, облизав два пальца.

— Ты нужна мне здесь. Прилетай срочно. Мне нужны твои умелые руки и твоя умная голова.

— А в двух словах намекнешь? Не люблю сюрпризов.

— Для моего «рысака» нужна хакамора.

Кортни присвистнула:

— Дженсен, это нереально, их черепа трансформируются на бегу. Куда я встрою передатчик? Можно поиграть с ремнями, ближе к ушам, но плотность, контакт с костью… Может быть, лобовой щиток, и синхронизировать его…

Дженсен понял, что Кортни уже размышляет вслух. Он прервал связь и передал разрешение охранным автоматам на круглосуточный пропуск Кортни Шимус на территорию Пало-Капо.

Джаред заметно волновался, а Лукас вцепился в повод и не уводил его на конюшню — от мальчишки веяло не просто волнением, а страхом. Дженсен выдохнул и постарался улыбнуться:

— Все будет в порядке. Идите, отдыхайте.

Лукас щелкнул карабином и потянул за повод. Джаред, уходя, оглянулся, словно спрашивая — действительно все в порядке, и на мгновение Дженсену показалось, что хипп беспокоится не о себе — в его взгляде не было просьбы или требования.

Колин сам распряг Рианну и, откатив качалку в ангар, быстро вернулся. Он с большим вниманием осмотрел сбрую девушки и зашнуровал скрещенные за спиной руки. Дженсен заметил, что Рианне нравится такая забота, она оставалась серьезной и прятала глаза, но стояла расслабленно и позволяла касаться груди и бедер.

Молев вывел на забег Калеба с Джиной и еще две пары, которые готовились на коммерческие бега в Канаде. Дженсен остался на ипподроме, но почти не следил за тренировкой. Он автоматически делал какие-то замечания, а Молев молчаливо кивал головой, расставляя свои маркеры на записи забега.

Хакамора была импульсивным решением, но самолюбие не давало сделать шаг назад. Вдобавок, Дженсен верил в талант Кортни. Он ждал ее прилета с большим нетерпением, хотя здравый смысл подсказывал, что Джареда проще перепродать, причем, почти не потеряв в деньгах. Для бегов оставался еще Калеб; за год, а может быть и раньше, найдется другой рысак. Почему же он так цепляется за этого дефектного хиппа? Дженсен страшился ответа на этот вопрос. Угождая страху и самолюбию, он пообещал себе, что если Кортни ничего не придумает, то он тут же звонит Курту и выставляет Джареда на публичные…

…торги проводились в крытом зале аллапольского торгового центра. Отец коротко давал характеристики каждому хиппу, выходившему на помост.

— Широкая кость, выносливый, медленный. Это рабочая лошадь, по цене доступен даже некрупному фермерскому хозяйству… Совсем молоденькая, пони-девочка, прислуга… Этот медлительный, возраст за тридцать, смотри, как тяжело идет, если заберут — то в колонии, в лаборатории или на парники… А этот…

Еще до того, как отец выдал комментарий, он догадался, что этого хиппа они купят. Высокий, выше пятнадцатилетнего Дженсена, темноглазый, хмурый, с волнистой, многослойно заплетенной гривой до пояса, бывший вольный конь, но уже смирившийся со своей судьбой, «рысак» вышел на помост с зашнурованными сзади руками и в сбруе. Его кто-то перепродавал почти за бесценок, не справившись с норовом. Выставляли его честно, не стирая недавние шрамы от кнута и стека.

Дженсен с первого взгляда понял, что Квентин слишком умен, чтобы подчиняться чьей-то грубой силе. Он лично забрал егго с аукционного склада и настоял на том, чтобы «рысака» отдали именно ему, решив переиграть отца именно с этим хиппом. Дженсен был уверен, что обычная дрессура не даст хорошего результата, и хотел понять «рысака», стать его продолжением, общаться с ним на одном языке.

Через два месяца Квентин заговорил с ним.

Дженсен сам делал ему массаж после тренировок, не подпускал никого — силы в руках хватало, чтобы после поводьев еще и хорошенько поработать над мышцами хиппа. Квентин ему начал доверять с первой пробной поездки, когда Дженсен ни разу не воспользовался хлыстом, даже когда тот ошибался на поворотах.

Лежа на массажном столе, Квентин развернулся под руками Дженсена и спросил, глядя прямо в глаза:

— У тебя есть друзья?

Дженсен оторопел:

— Да. Есть. В школе. Почему ты спрашиваешь?

— Ты всегда здесь, на конюшне. К тебе не приходят гости.

Дженсен почесал за ухом, смущаясь. Ухо загорелось от неловкости и мази на пальцах.

— Девушки у меня нет. И парня тоже. Перед соревнованиями нельзя, ага… ну еще там… А ты думаешь, что я не совсем… Ты так не думай. А у тебя девушка или парень были на Сапифире?

Он спрашивал искренне, зная, что поддельный интерес хипп вычислит с первого звука. Квентин отрицательно покачал головой. Дженсен быстро, пока хипп опять не впал в свое сумрачно-молчаливое настроение, спросил:

— А я тебе нравлюсь? Как парень?

Это стоило уточнить, потому что если хипп будет эмоционально неустойчив и попытается из-за сексуального влечения уберечь наездника или наоборот — навредить из-за обиды, ни к чему хорошему это не приведет. Квентин смерил его оценивающим взглядом и выдал:

— Ты маленький и худой очень. Мне нравятся… — и он показал руками что-то большое и округлое.

Обиженный Дженсен пробормотал:

— Слоны, что ли? — и получил закономерный вопрос от неземлянина:

— Кто это?

Они начали со слонов, и с каждым днем говорили все больше и больше. Дженсен учил sefaari, Квентин совершенствовал аллийский, они общались на сумасшедшей смеси языков, их тренер не понимал и половины. Они выиграли европейские и американские бега, но взять призовое место на первых континентальных бегах им помешал отец.

Они упорно готовились — выиграть первые бега такого уровня для них было все равно, что заполучить в дар целую планету. Дженсен старался не набрать ни грамма веса — Квентин был очень быстрым «рысаком», но не слишком выносливым. Однажды у Дженсена от голода закружилась голова, и он начал падать на массажный стол. Квентин ждал его для выездки, руки были зашнурованы сзади, и поэтому он вклинился между столом и Дженсеном, сгибая колени.

Дженсен упал ему на грудь, схватился за талию и удержался на ногах. Квентин сжимал его коленями, от его тела фонило силой, под ладонями ощущался каждый вдох и выдох, пластичные мышцы стали каменными от напряжения. Дженсен знал тело Квентина лучше, чем свое, но никогда не прикасался к нему, когда тот перетекал. В трансформации всегда таилась мистика, отголосок сказок и мифов об оборотнях и магах, умеющих превращаться и превращать. Дженсену давно хотелось узнать как это, почувствовать максимально близко, и он немного отстранился и выдохнул:

— Heita, Kiennite.

Квентин кивнул, соглашаясь трансформироваться. Дженсен ощутил, как под кожей прошла первая волна, и хипп поплыл в наклоне. Его лицо преображалось быстрее всего, и Дженсен, чтобы уловить каждую вибрацию, каждое мелкое преображение, прижался всем телом, откидываясь назад, и обхватил ладонями лицо. Руки запоминали малейшее изменение, напитывались силой трансформации, от предплечий к груди пошла обжигающая волна, еще секунда, и он — землянин — сам превратится в неведомое существо…

— Дженсен!

Они отпрянули друг от друга, и массажный стол жалобно заскрипел. Отец стоял, постукивая стеком по сапогу, и вопросительно смотрел на обоих.

Дженсен, запинаясь, объяснил:

— У меня закружилась голова. Квентин меня поймал.

Отец подошел, развернул к себе Дженсена и задрал вверх просторный свитер. Увидев торчащие ребра, он хмыкнул:

— Решил заморить себя голодом ради того, чтобы твоего «рысака» не запрягли в чужую качалку? Не очень умно. Ваше участие в континентальных играх — вопрос еще не решенный. Мне нужен живой и здоровый сын, а не больной или мертвый наездник. Если закружится голова, ты вылетишь с качалки, и твои мозги соберут по ограждению.

О том, что Квентин улетает на Сапифир, Дженсен узнал за полчаса до прибытия транспортного катера. Они прощались в спешке, Дженсен клялся, что прилетит на Сапифир, и они обязательно увидятся, еще не зная тогда, что клятвы самая ненадежная вещь во вселенной…



Кортни нашла его на ипподроме и с наскоку заявила:

— Детка, или ты псих и я с тобой тоже, или ты просто придумал предлог, чтобы покувыркаться в стогах сена со мной.

Дженсен указал ей на конюшню:

— Сейчас ты сама все поймешь.

Увидев Джареда, Кортни поморщилась:

— Стандартная сбруя для такого жеребца, фи, какая пошлость.

Он достала сканер и начала снимать мерки. Джаред стоял абсолютно неподвижно до тех пор, пока Кортни не начала безо всякого стеснения замерять длину члена и водить сканером между ногами, измеряя пах и обхват бедер. Он растерянно оглянулся на Дженсена. Кортни прикрикнула на него:

— Стой, жеребчик! Без эрекции мне тут, если не хочешь, чтобы твои яйца размазало по беговой дорожке!

Джаред прекрасно все понял, и его щеки залило густой краской. Кортни мало взволновало его смущение, она достала кусок пластика, смяла его, вылепливая ровную широкую пластину.

— А теперь, детка, покажи мне свой ротик. Разрывы — это, мой милый, плохо, очень плохо. Но все равно прикус свой оставь на память, вдруг я что-то придумаю.

Джаред открыл рот и прикусил пластину.

— Хорошо, красавчик, теперь беговая трансформация. На месте. Мне нужен твой пластичный череп, так что не крути задницей, не оценю. Heitch!

Джаред напрягся, изгибаясь. Мышцы начали свою перестройку, лицо исказилось, формируя крутой лоб, ноздри расширились, челюсти выдвинулись вперед, шея вытянулась, плечи ушли вниз и локти плотно прижались к ребрам. Человеческий облик исчез, перед ними стояло разумное существо, готовое к бегу, к сопротивлению ветру и силе тяжести.

Закончив обмер, Кортни перенастроила сканер на движущийся объект.

— Дженсен, выведи его на площадку и погоняй на корде.

Площадка для выездок находилась возле конюшен с лошадьми. Марк как раз выводил Муху на прогулку. Джаред сбился с шага и вытянул шею, рассматривая лошадь, за что получил стеком по ногам.

Кортни крикнула за их спинами:

— Мальчики, я хочу есть, спать и… неважно. Заканчиваем и ублажаем меня невероятную, понятно?

Легкий ветерок нагнал мелкие облака, солнце появлялось и пропадало, грива Джареда то золотилась в его лучах, то сплеталась с тенью. Утоптанная земля под ногами казалась зыбкой, Дженсен чувствовал, как его бросает из жары в холод, из холода снова в жару. Этот «рысак» устраивал ему сюрприз за сюрпризом, ломал внутренние границы, бросал вызов, отталкивал и тут же притягивал к себе, шутил как человек и тут же отбрасывал человеческую личину, сосредотачиваясь на работе.

Джаред взял разбег, натягивая корду, и Дженсен отпустил ее на полную длину. Джаред бежал по кругу уверенной рысью, ныряя из света в тень, Дженсен вел его, понемногу выбирая корду на себя. Кортни, застыв у ограждения со сканером, пристально следила за его бегом. Круги уменьшались, Джаред шел ровно, иногда ускоряясь, но Дженсен его тут же одергивал:

— Тише! Не меняй темп.

Джаред неумолимо приближался к нему с каждой секундой, кружил как планета вокруг звезды, искажал пространство, вторгаясь в его гравитационное поле. Останется ли этот «рысак» на его орбите, или они неумолимо столкнутся, порождая взрывную волну, Дженсен был не в силах предсказать. Он перестал принадлежать себе, время исказилось, то отправляя его в далекое прошлое, то мельком показывая будущее, а иногда закручивало день сегодняшний спиральными петлями дня вчерашнего.

Там, в номере отеля, не купленный хастлер, а Джаред, выгибался под ним, выставляя исполосованную задницу, и кричал, когда Дженсен получал болезненное облегчение, вбиваясь в задницу рядом с вибрирующей пробкой. Это Джареда он ломал на кровати, заставляя висеть на ошейнике и принимать в себя, сжимаясь от нехватки воздуха, кончал над ним, падая в мокрые от спермы и рома простыни, опускался на его набухший член, опутанный у основания тонким ремнем, выбивая из себя оргазм. Пьяный, обезумевший от вседозволенности, когда одного члена внутри не хватало, чтобы кончить, он видел совсем другое лицо, толкался в руки, зашнурованные перчатками, хватался за скрещенные на груди ремни, и сперма на простынях расплывалась грязными розовыми пятнами.

Звезда ли он — Дженсен Эклз? Или жадная черная дыра, наблюдающая, как Джаред летит все ближе и ближе, как его растягивает на молекулы, расщепляет на атомы, и доверчивый хипп по тонкой корде вливается в пространственно-временной пробой, заполняет собой? И заполнит ли? Или Дженсен втянет его, чтобы выбросить в другую вселенную использованным и искалеченным?

Его швыряло из жары в холод, из будущего в прошлое, от решения к решению. Он заплатит за все, что бы Кортни ни придумала… Он перепродаст Джареда, не станет искусственно загрублять ему рот, не будет экспериментировать с хакаморой, пусть с ним возятся будущие хозяева… Он выставит его на бега, будет заниматься с ним выездкой… Он разорвет досрочно контракт и отошлет этого хиппа на Сапифир… Он привяжет его руки к изголовью кровати и возьмет все, что захочет… Он справится с собой, чего бы это ни стоило.

Джаред остановился перед ним, перетек из беговой трансформации и, довольный пробежкой, встряхнул гривой. После Сапифира ему все еще было жарко в земном климате, и тонкие струйки пота бежали по щекам и по груди. От него текла теплая мощная волна физического удовольствия, хотелось нырнуть в эту волну, и Дженсен заранее знал, что его не оглушит и не разобьет о дно, а вынесет на самый пик.

— Дженсен, денька два дашь мне? — Кортни по-прежнему висела на изгороди и с любопытством рассматривала их двоих.

Дженсен подхватил корду, смотал через локоть и отозвался:

— Я буду ждать столько, сколько нужно.

image

Над мексиканским ипподромом ярко сияло солнце, отражаясь в оптике, нацеленной на дорожки. Вышка комментаторов щетинилась трансляторами, задние ряды амфитеатра плыли волнами в жарком мареве. Трансляция отсюда велась по нескольким коммерческим каналам, но букмекеры и большинство заядлых игроков предпочитали присутствовать лично, доверяя только собственным глазам.

Запряженные Джаред и Рианна стояли возле конюшен, и репортеры кружили вокруг них как назойливые мухи. Дженсен заранее предвкушал, как разойдутся снимки и отрывки из репортажей в интерсети, и одновременно его бесило пристальное, жадное внимание падких на сенсации хроникеров.

Джаред выглядел великолепно. Гений Кортни Шимус сделал свое дело. Сбруя на высушенном интенсивными тренировками теле смотрелась превосходно. Хакамора обрамляла подвижное лицо, словно рамка для объемного портрета. Пробные заезды показали, что три передатчика, встроенных в лобовой щиток и в ремни за ушами, хорошо прилегают и снимают горловую речь. Если Джаред хорошо проявит себя в заездах в Мехико, Кортни Шимус еще будет ему должна. Ее сбруи всегда были верхом совершенства, но в этом случае она превзошла сама себя и запросила за свою работу немаленькое вознаграждение. И оно того стоило, дорого стоило.



Силовые сенсоры как в трансляторах тренера и наездника для хакаморы нельзя было использовать — при столкновении силовые линии могли исказиться и распороть череп. Наездник в отличие от «рысака» почти не рисковал, выступая в защитном шлеме.

Кортни взяла три миниатюрные точечных транслятора вместо одного в мундштуке, расположила в лобовом щитке и в щечных ремнях у скул, синхронизировала, и звук теперь передавался через кости черепа объемно, исключая тем самым искажения.

Кроме того, она придумала для выездок целый гардероб — хакамора Джареда однозначно вдохновила ее. Дженсен не вдавался в подробности, зная, что Кортни нельзя ограничивать в ее полете фантазии, иначе она запросто могла послать далеко и надолго. Но когда она распаковала первый контейнер, Дженсен от неожиданности едва сам не послал ее.

Новая сбруя была темно-синей. Тяжелые кожаные ленты знакомо-холодно пролились на стол. Лобовой щиток хакаморы Кортни украсила светло-голубыми кристаллами, складывающимися в рисунок летящего коня, а в поводья и чомбур вплела белую путеводную нить.

Но еще больше удивлялся Колин. Рассматривая замшевую выездковую сбрую для Рианны, он щупал ремни, кольца, клепки, открывал рот, но тут же закрывал его. Дженсен спросил сам:

— А Рианне зачем хакамора?

Кортни обняла его, разглядывая разложенное на столе великолепие:

— Потому что мы с тобой рождаем… этот, как его… прецедент. Оба без трензелей на выездках, в моих хакаморах — уникальных и неповторимых — а? Если ты всунешь в эти пухленькие губки вот это жалкое подобие члена, я тебе яйца оторву, понял?

Замшевая винного цвета сбруя произвела на Рианну большое впечатление. Пока Колин не зашнуровал ей руки, она гладила на себе ремни, проводила ладонями по бархатной коже шортиков.

Кортни одобрительно поцокала языком и, поймав Рианну за подбородок, поцеловала ее в губы и ущипнула за сосок.

— Хороша чертовка, я бы с тобой повалялась.

Рианна отшатнулась, и Кортни расхохоталась:

— Сплошная невинность. Милая, ты ничем особо не отличаешься от наших баб, поверь. Дженсен, знаешь, что секс для женщин необходим? Это вы, мужики, раз-два и выдохлись, дальше унитаза не ползем. Так что зря ты ее на голодном пайке держишь. Послушай Кортни, пользуйся, и тебе хорошо, и ей расслабиться не помешает, а то сплошное недоразумение, а не сочная кобылка.

— Она «рысак», а ты не в борделе, — Дженсен устроился в кресле и ждал, пока Лукас застегнет ремни на Джареде.

Кортни запрыгнула ему на колени и просунула руку под рубашку:

— Бордель — это скучно. Я тебя не понимаю, милый, ведь растление непорочных дев — это же вид спорта, для вас, членоносцев.

Дженсен знал цену этой болтовне и заигрываниям. Если верить Кортни, то она перебрала весь Аллаполис в поисках ловких пальчиков и больших членов. На самом деле похождения Кортни были далеко в прошлом. Последние годы в ее жизни существовал только один человек — сын Фрей, регистрацию которого она выгрызала почти два года, пряча от государственных служб. Кто был отцом ребенка, и почему она беременной не подала заявку, никто не знал. Возможно, Кортни боялась, что любовник признает свое отцовство и распорядится по-своему судьбой нежеланного отпрыска, к примеру, откажется от него в пользу государства для работы в колониях. Дженсен мог только догадываться — Кортни, несмотря на их хорошие отношения, ничего не рассказывала, в ее жизни все всегда было хорошо.

Лукас зашнуровал на Джареде сапоги с высокой пяткой и подошвой-подковой. Джаред завел руки за спину и прошелся. Кортни прижалась губами к уху Дженсена:

— Красавчик.

Джаред действительно выглядел великолепно. Темно-русый хвост с несколькими заплетенными косичками был подобран по масти к гриве. Сапоги делали его выше сантиметров на десять, но гигант-«рысак» выглядел очень элегантно. Стройный, с узкими щиколотками, широкими плечами, развитыми косыми мышцами, формирующими талию, он будто взлетал вверх. Накачанную грудь перекрещивали темно-синие ремни, схлестываясь в поясе с бедренными ремнями. Узкие брюки с низкой посадкой обтягивали ягодицы, оставляя видимыми ямочки на пояснице и полоску шерсти над лобком. Хакамора с заостренным щитком над переносицей завершала летящий образ, делала его похожим на хищную птицу, способную сейчас из-за спины расправить крылья и выпустить когти, впиваясь в тело.

От этих привидевшихся когтей по спине прошла фантомная боль, и Дженсен сильнее вжался в кресло.

Кортни нежно гладила его грудь под рубашкой, ее бедро плотно прижалось к набухшему члену, и Дженсен, отвечая на заигрывание, поцеловал ее непристойно припухший рот – Кортни, задумавшись, могла искусать себе губы до крови. Пусть думает, что эрекция – это ее заслуга. Но Кортни сложно было провести. Играя его волосами на затылке, она снова прижалась влажными после поцелуя губами к уху и прошептала:

— Брось ты так мучиться. Бери, пока можешь. И я не о своей кандидатуре, между прочим.

Дженсен с большим опозданием понял, о чем она говорит. Кортни всегда ему нравилась, заниматься с ней сексом было приятно, и Дженсен надеялся, что она задержится после примерки. Кортни словно услышала его мысли и, насмешливо подмигнув ему, вспорхнула с коленей и захлопала в ладоши:

— Мальчики и девочки, давайте побегаем разными аллюрчиками. Старенькая, подслеповатая Кортни могла чего-то не учесть.

В лицо словно плеснули кипятком, когда Джаред, разворачиваясь в шаге, взглянул мельком на него. «Рысак» в доли секунды заметил эрекцию, услышал сдерживаемое частое дыхание и отвел глаза.

Его аллюрные пассажи Кортни оценила восхищенным цоканьем и подошла поправить хакамору. Джаред вынужденно поднял голову, и Дженсен невольно зацепился за его взгляд. И теперь, как бы Джаред ни поворачивался, невидимая леска, увешанная острыми крючками возбуждения, больно врезалась в пах, шею и в позвоночник.

Сколько бы Кортни ни возмущалась по поводу мундштука для Рианны, но в беговой сбруе она его оставила, изготовив несколько размеров, и теперь занялась подбором. Лукас воспользовался передышкой и, отпросившись, помчался на ипподром. Они с Молевом нашли общий язык, и хипп охотно прислушивался к советам мальчишки, который за свою недолгую карьеру повидал довольно много.

Дженсен сам повел Джареда на конюшню, стараясь держаться на расстоянии. Но темно-синий с белой полосой новый чомбур сводил их все ближе и ближе, загадочным образом уменьшая свою длину.

Отстраняясь в очередной раз, Дженсен спросил:

— Тебе понравилась твоя сбруя?

Джаред отозвался тихо:

— Да.

— Это лишь внешняя часть. Ты должен доказать, что ты ее достоин.

— Я сделаю.

В конюшне никого не было — Молев забрал всех на ипподром. Стойла пустовали, на массажных столах лежали недоуздки и фиксирующие повязки, пахло ременной кожей и разогревающей мазью.

В стойле Джаред повернулся спиной, чтобы Дженсен расшнуровал перчатки. Они стояли совсем близко друг к другу, тесное стойло не располагало разбредаться вежливо по углам. Дженсен вытащил шнур из клепаных отверстий и отбросил гриву, чтобы расстегнуть сбрую. Тонкая полоска светлой шерсти примялась между лопатками, и он разгладил волоски кончиками пальцев. Шелковистая, беззащитная шерстка завораживала его.

Дженсен спохватился, отдернул руку и потянулся к бедренному ремню. Расстегивая пряжку, он прижался тыльной стороной ладони к паху Джареда и сквозь плотные шорты ощутил эрегированный член. Джаред рванулся в сторону и схватил его за запястье, пытаясь убрать руку. Дженсен поймал его за талию и прижал к себе. От плотной хватки, от сильного тела, которое била нервная дрожь, закружилась голова, и Дженсен озвучил очевидное:

— Ты меня хочешь.

Джаред не отпускал руку, его качало, неустойчиво штормило. Он молчал и не отстранялся, выжидал приказ и дождался.

— Отпусти руку.

Пальцы разжались, и Дженсен обхватил его член и погладил поверх ткани. Джаред застонал, подавая бедрами вперед, выпрашивая сильнее.

Здесь, в чертовом стойле, не было предусмотрено никакой звукоизоляции, их могли услышать и увидеть кто угодно, любой, кому придет в голову заявиться сейчас на конюшню. Только это лишь сильнее распаляло, подгоняло, делало движения суматошными, стоны — глухими.

Дженсен уперся лбом в шелковистую шерстку между лопатками, притерся щекой и понял, что сейчас кончит как подросток от неловких попыток заполучить больше, чем позволяла неснятая одежда.

Он толкнул Джареда вперед, заставляя опуститься на колени. Тот рухнул на матрас, его руки смяли аккуратно сложенное в изголовье яркое пончо. Дженсен вцепился в плечевые ремни, развернул его к себе лицом, опрокидывая на спину, и сел сверху, сминая коленями ребра. В голове мелькнуло словосочетание — «поза наездника», и впервые оно прозвучало верно. Его «рысак» застоялся – кусал нижнюю губу, прикрывал глаза, не знал, куда девать руки. Он хватал его то за предплечья, то за бедра, то упирался ладонью в грудь, царапаясь клепками на перчатке. Пончо под его головой растрепалось, разбросав оранжевые, бордовые и темно-синие полосы по белому чехлу.

Дженсен поймал беспокойные руки, нашел шнурок и, попросту связав запястья, забросил себе на шею. Высвободив стояк Джареда из-под натянувшейся ткани беговых шорт, он расстегнул свои брюки и сжал оба члена вместе. Эгоистично удовлетворяя себя, он притирался членом к члену, головкой к большому пальцу — и все же этого катастрофически не хватало. Джаред перестал щуриться, широко раскрыл глаза и вскинул бедра, вталкивая себя в кулак, нарушая изначальный ритм. Его член забился в пальцах, потек влагой, обласкал своей твердостью член Дженсена. Их движения превратились в хаотичные столкновения, в попытку отвоевать свою долю наслаждения. Дженсен рухнул на него и прикусил плечо рядом с ремнем, заткнув себе рот. Перчатки царапали ему спину, когда Джаред вытягивался под ним, жарко дыша в шею, яркие полосы пончо плыли по белому чехлу, сминались, становясь то полностью тепло-оранжевыми, то холодно-синими.

Джаред убрал связанные руки со спины, толкнул Дженсена назад и поймал его кулак и оба члена в сцепление ладоней. Дженсен не смог даже закричать. От горла к паху словно рухнул раскаленный камень, остро, беспощадно сминая внутренности, растекся лавой в паху, и он рванулся вперед, бурно и обильно выплескиваясь на связанные руки.

Осознание, что он сейчас натворил, пришло внезапно. Еще секунду назад он плавал в эйфории, дыша воздухом, насыщенным запахами пота, спермы и терпким ароматом ременной кожи, а спустя мгновение уже стоял и застегивал брюки.

Джаред зубами развязал шнурок на запястьях, пачкая губы спермой. Дженсен одернул рубашку и, стараясь не смотреть на него, попросил:

— Забудь, пожалуйста, про то, что было. Это нарушение, понимаешь? Серьезное.

Джаред стащил перчатки и отбросил их на маленький низкий столик у перегородки:

— Я помню правила. Я знаю почему — стану плохо бегать.

— Эти правила выдумал не я. Я тоже постараюсь забыть и обещаю, что это больше не повторится.

— То, что мы сейчас сделали, я делаю сам, когда очень хочу.

Упрямый хипп не понимал просьб, и Дженсен открыл дверцу стойла и, не оглядываясь, бросил:

— В следующий раз вот такой дрочкой не закончится. Неужели ты этого не понимаешь? Хочешь знать, что было с тем парнем, с которым я трахался в последний раз? Хотя тебе лучше не знать. Забудь. Это мой приказ, и ты обязан его выполнить.

На выходе из конюшни Дженсен столкнулся с Лукасом. Мальчишка отпрянул и, пряча глаза, побежал в амуничник.

Приказав Джареду забыть, Дженсен приказывал и себе. Забыть, списать на временное помешательство, телесный голод, приехать в Мехико, выиграть бега и позволить себе симпатичного мексиканского парнишку, кареглазого, хрупкого, которого можно будет легко сломать, заставить скулить и плакать на члене.

Но если сознание Дженсен мог контролировать, то подсознание — никак. Он спал урывками, и перед одним из полуночных пробуждений ему пригрезился жаркий рот на шее, мокрое плечо со следами укусов и пьянящее наслаждение от сильных рук на члене, грубых, неловких, и оттого еще более желанных. Поутру сон почти забылся, а к полудню Дженсен убедил себя в том, что еще неделя, и Мехико подарит ему полное забвение, а Джареду — первую победу.



Ипподромы Мехико официально уступали по популярности ипподромам Аллаполиса. Неофициально оборот тотализатора здесь превосходил аллапольский в несколько раз. Здесь загорались новые звезды в мире бегов, скачек, вольтижа и выездки, и только выжившие здесь могли претендовать на что-то большее, чем коммерческие соревнования.

Бывшая столица Мексики разрослась в огромную агломерацию, соперничавшую по территории и количеству жителей с Аллаполисом, раскинувшимся по всему Западному побережью Северной Америки. Мехико без промедлений включил в свою структуру космопорт, выстроенный в пустыне, заполучив тем самым права для мексиканского консорциума на бытовое и техническое обслуживание. Через мексиканские космодромы шел основной поток грузов из колоний, озоновые установки над Мехико едва справлялись, поэтому здесь были запрещены любые вещества, вступающие в реакцию с озоном. Официальных запретов в Мехико существовало столько, что любого, кто осмелился сделать хотя бы вдох, можно было выслать в колонии в течение суток. Только таким образом конгресс Мехико удерживал относительный порядок на своей территории. Правительство Земли не вмешивалось до тех пор, пока грузовой транзит шел непрерывно. Дженсен помнил только один случай, когда армии пришлось вмешаться. Работники космопорта устроили забастовку и захватили антигравитационные и атомарные установки. Дженсен тогда был в рейсе, и их корабль застрял на орбите Марса из-за беспорядков. Сутки интерсеть молчала, потом последовали несколько роликов, где руководитель забастовки утверждал, что их требования выполнены и они рады, что руководство пошло им навстречу.

Курт и Дженсен разгружали образцы пород и канистры с биоматериалом, когда в ангаре появились люди в комбинезонах с эмблемой службы безопасности. Они забрали все изоляционные капсулы для крупных животных. Начальник экспедиции без возражений подтвердил временный отказ от собственности, и когда безопасники ушли, Курт поинтересовался, зачем службе капсулы. На что получил злой ответ:

— Тех идиотов, из-за которых мы потеряли сутки, пакуют штабелями и увозят.

Изоляционная капсула защищала от пространственно-временных искажений и любого внешнего воздействия. Максимально эргономичная, учитывающая индивидуальные особенности владельца, она все равно оставалась гробом, закупоренным со всех сторон, и без медикаментозного вмешательства мало кто выдерживал полет больше суток. Заживо похороненными ощущали себя все без исключения. Бунтовщиков отсылали с Земли в братской могиле, и Дженсен, зная армейские порядки, очень сомневался, что транспортируемым что-нибудь вколют, чтобы те не сошли с ума до конца полета.

Ребенком он представлял космопорты волшебными воротами в другие миры. Оказалось, в них нет ничего волшебного, даже ничего естественно-живого в них нет. Жизнь ушла отсюда вместе с сочными красками, уничтоженными маршевыми двигателями. На сотни миль протянулись лишь царапающие небо столбы кораблей, расплывающиеся у земли толстыми задами двигателей, периодически обрастающие пристыкованными паразитами-катерами. По спекшемуся грунту, который искажения гравитационного поля со временем размалывали в пыль, сновали погрузчики, между столбами кораблей вились малотоннажные и пассажирские катера. Люди прятались в корпусах из металла и силовых полей, обитали в закрытых ангарах, обслуживая трудолюбивое железо.

Мехико со временем преобразился, позаимствовав у космопорта бесчеловечность и равнодушие к людям. Его центральные улицы, выхолощенные и кукольно-нарядные, служили лицом современного полиса. Окраины, где обитали те, у которых единственными привилегиями было жить и покончить с жизнью, не упоминались ни в одном путеводителе.



В Мехико они летели частным пассажирским катером. Молев, Рианна и Колин устроились на диванчиках в глубине салона. Лукас непринужденно начал флиртовать с молоденьким стюардом, и тот, наивно поверив всем розданным авансам, исчез готовить какой-то хитровыдуманный сэндвич. Дженсен ехидно поинтересовался:

— Люк, откуда такая тяга динамить парней?

Лукас изобразил отрепетированный до мельчайшего движения мускулов честный вид и прижал руку к груди:

— Я попросил сэндвич.

Джаред фыркнул, отлипая от окна:

— Ты слово «сэндвич» как-то неправильно произносишь.

Лукас возмутился:

— Слышишь, хипп, сам давно соль с молью путал? Что я не так произношу?

Дженсен съехидничал:

— Все так. У тебя просто «минет» и «сэндвич» звучат почти одинаково, вот Джаред и запутался.

Пока утихал смех, Лукас успел обидеться, недовольно пнуть Джареда, получить от него подзатыльник и снова обидеться. Стюард так и не понял, почему, когда он появился с тележкой в салоне и объявил с придыханием:

— Напитки, сэндвичи, — его встретили дружным хохотом.

Дженсен не прогадал, когда ставил Лукаса в пару с Джаредом. Они прекрасно дополняли друг друга. Джаред не нуждался в жестком управлении, обладал молниеносной реакцией и хорошей скоростью, Лукас не любил силовые приемы и филигранно работал с поводьями — хакамора не доставляла ему никаких неудобств. Наконец-то чувствуя себя в полной безопасности, он окончательно превратился в кокетливого мальчишку, который готов пошалить, если бы не надзор старшего брата, и играл эту роль очень искренне.

Вот и сейчас, явно позируя перед репортерами, Лукас сел в качалку, активировал транслятор, и на щитке его шлема пробежала видеополоса. На этом его показушность закончилась, предстояла работа, и если Колин не знал, что сейчас будет происходить, то Лукас несколько раз участвовал в мексиканских заездах, оставивших ему на память тонкий шрам по бедру от талии до колена.

Распорядитель попросил выстроиться по номерам. Десять пар заняли свои места и по команде отправились на старт. Толпа загудела, предвкушая отчаянную битву.

Выстрел кнутом хлестнул по ушам. Пятиметровый разбег, трансформация и вторая стартовая линия осталась позади. Участники растянулись по ипподрому, Джаред оказался в центре, в опасной близости от мощного хиппа, который уже успел столкнуть с дорожки соседей.

Дженсен, маркируя соперников, рявкнул:

— Лукас, у вас есть место для маневра слева!

Лукас мгновенно отреагировал, и Джаред ушел от опасного соседства и легко обошел впереди идущую пару.

Молев управлял Колином и Рианной. Они сразу вырвались вперед, сумасшедшая девчонка обозначила свои позиции с первой секунды. Не факт, что она удержит их до конца бегов, но такая тактика для девушки, физически более слабой, могла оправдаться.

Первый поворот, и хипп позади Джареда резко вынес свою качалку вправо. Колеса сцепились с соседней качалкой, сцепка протащилась несколько метров, и хиппа вырвало из толпы, а соседа выбросило к стене. Взрыв антиграва разломил постромку, ее заостренный край пропорол бок «рысаку», и первая кровь пролилась на ипподроме.

Шла борьба не за победу, а за жизнь, здесь не чурались грязных приемчиков, ударов в спину и по ногам. Дженсен только успевал предупреждать, а на предпоследнем круге, Джареду пришлось перепрыгивать через упавшего наездника, и Лукас обошел препятствие буквально на одном колесе.

Джаред пришел третьим. Его наколенники были забрызганы кровью, на левом плече сочилась глубокая борозда. Рианна пришла пятой, но без повреждений.

Дженсен сам вышел с поводом, защелкнул карабины на кольцах ошейников и увел их с дорожек. Квалификация закончился. Задача была выполнена — его пары попали в первую десятку, увидели, с кем им придется соревноваться, и Дженсен надеялся, что все хорошо усвоили урок — чтобы выигрывать, нужно забыть обо всем и руководствоваться лишь желанием выжить и победить.



В лучших армейских традициях вечером Дженсен устроил общее построение. В номере отеля была хорошая звукоизоляция, поэтому он очень громко и внятно объяснил, что все собравшиеся — лентяи и бездари. Он покривил душой, но говорить о неопытности и о том, что это их первый реальный забег с реальными противниками, не стал.

— Здесь соревнуется отребье, шваль, которую выбросили на потеху, набрали после опытов в лабораториях. И вы позволили этой швали обойти вас. Завтра второй день, вы во второй десятке. Хочу спросить — завтра я увижу повторение сегодняшних промахов?

Нестройный хор стоящих по стойке «смирно» протянул:

— Не-е-ет.

Дженсен развернул видеопроекцию, растянул ее пошире и уже более мягким тоном приказал:

— Внимательно смотрим и запоминаем.

Они дважды прошлись по всем маркерам заезда.

Рианна и Молев ушли в комнаты, приготовленные для хиппов. Лукас и Колин отпросились на пару часов.

— Колин не видел Мехико, — Лукас после разноса не кокетничал — просил, не надеясь на разрешение. Дженсен махнул рукой:

— Идите.

Мальчишкам действительно нужно было сбросить напряжение, прогуляться, подышать сухим воздухом, поглазеть на город. На большее они не отважатся. Здесь, в Мехико, наездников можно было покупать пучками как лук. Оба — и Колин, с детства знающий, что такое беговой спорт, и Лукас — понимали, как им повезло, что у них сейчас есть работа.

— Джаред, покажи руку.

Дженсен еще на ипподроме убедился, что это было единственное повреждение. На хиппах заживало все очень быстро, даже без регенератора, но Дженсен все равно заказывал для всей команды индивидуальные гели на основе их ДНК.

В номере хиппы не носили сапоги и сбрую, Рианне вне рабочего времени нравилось надевать яркие платья, Джаред не высказывал никаких предпочтений, кроме одного — одежда должна быть просторной.

Стянув рубашку через голову, Джаред показал запекшуюся темной корочкой рану на плече — от осколка качалки не так-то просто увернуться.

Дженсен смочил дезинфектором салфетку и провел с силой по ране. Джаред поморщился, больше от едкого запаха, чем от боли. Струп уже начинал отставать, и Дженсен видел, что к утру останется только розовый шрам. Джаред, глядя в никуда, произнес:

— На юге есть животные, похожие на наших daaneh, только мало шерсти — sakere. Красивые, быстрые. Когда они хотят детей, они соревнуются. Бегут. Долго. Умирают. Самые сильные рожают детей. А здесь это весело. Даже когда умирают.

— Умирают здесь редко, — Дженсен поморщился. — Это первое. Второе — мы не животные. Для людей это весело, это развлекает, за это платят те, кто хочет развлекаться. Ты боишься бежать завтра?

— Нет, не боюсь. Я не боюсь. Вы — да.

— Это не страх. Это волнение. Я ничем не смогу помочь, если вы крупно ошибетесь.

— Вы сможете. Голосом. Я слышу вас в голове, когда бегу. Слышу, как вы дышите. Вы показывали, где мы ошибались, я следил за тем, как вы думаете.

Дженсен понимал, что Джаред попросту выговаривается, ему нужно сделать выводы из сегодняшнего дня, только разговор получался весьма провокационным.

— Если слышишь мое дыхание, значит, трансляторы нормально работают, — Дженсен подхватил рубашку со стула и подал Джареду. — Иди, отдыхай.

Джаред перебросил рубашку через плечо:

— Мистер Эклз…

— Иди, отдыхай.

Дженсен подождал, пока дверь плотно закроется и выругался от души, пнув стул, на котором минуту назад висела рубашка. Как бы его ни провоцировал Джаред, повторения того, что произошло в конюшне Пало-Капо, он не допустит.



Утром, за завтраком, Дженсен просмотрел обзоры квалификации и от души повеселился. Новички явно поставили в неудобное положение прожженных обзорщиков. Рианну тщательно растоптали, упомянув, что с такой внешностью нужно заниматься вольтижем, забыв, что девочка пришла пятой, оставив позади опытных «рысаков»-мужчин. Джареду посвятили почти три минуты, умудрившись раскатать Дженсена, обвинив его в желании оправдать потраченные деньги любым способом. Хакамора Джареда спровоцировала злобные плевки и шипение, но видеоряд был восхитительным. Дженсен даже сохранил его у себя на память.

Второй день стал самым красноречивым ответом на злобное шипение. Джаред в двух заездах пришел первым. Пока они уступали только по времени двум парам Дорреля. Все складывалось удачно, в интерсети появились вопросы от болельщиков, любительские ролики и не менее любительские прогнозы.

Финальный заезд начинался в одиннадцать по среднеатлантическому времени.

Колин и Лукас не стали задерживаться перед репортерами. Не оглядываясь на громкие выкрики-просьбы посмотреть в сторону или остановиться, они синхронно, словно репетировали перед этим, сели в качалки, и вывели своих рысаков на старт.

Дженсен мысленно зааплодировал. Мальчики все же сговорились — очень эффектно и красиво смотрелся их выход на обзоре. Если темно-синяя сбруя Джареда и того же цвета куртка Лукаса, сбруя винного цвета у Рианны и бордовая куртка Колина были просчитаны заранее, то синхронность и даже несколько излишняя театральность в движениях — это была их личная инициатива.

Закончились объявления, толпа зашумела, Дженсен видел на обзоре сообщение, что ставки сделаны. Джаред шел один к двум, Рианна — один к шести. Дженсен открыто сделал одиночные ставки еще утром, причем в публичном тотализаторе, а не через сеть.

Выстрел, разбег, вторая стартовая — и Дженсен выматерился. Джаред оказался предпоследним, Рианна своей тактики не меняла, вырвавшись вперед. Колин шел у нее на поводу в выбранной стратегии — они планировали удерживать вырванную на старте позицию весь забег и на финале форсироваться.

— Лукас, в чем дело?

— Качалку зажали слева и справа. Неслучайно.

Недоказуемый сговор. Два игрока зажимают третьего, и скорее всего они будут поступать так и в дальнейшем. Теперь все зависело от маневров Лукаса и их слаженности.

На первых двух поворотах Джаред вышел на третье место. Но тактика сговорившихся отрезала ему выход на первое место. Оставался еще один поворот и четыреста метров.

— Лукас, всю мощность на правый антиграв! Идите вплотную у ограждения по внешнему кругу, на максимуме.

Джаред догнал на повороте лидеров, ушел к ограждению, и Дженсен сжал кулаки — триста метров, двести восемьдесят, двести пятьдесят… Балансируя включенным антигравом, чтобы компенсировать центробежную силу, качалка Лукаса на одном колесе влетела в узкий промежуток между ограждением и лидирующей парой, и Джаред на последних метрах вышел вперед и первым пересек светящуюся линию финиша.

Дженсен разжал кулаки, пальцы онемели, сердце колотилось как сумасшедшее. Моменты триумфа его как владельца, как тренера, как наездника были и навсегда оставались лучшими минутами жизни. Но сейчас, несмотря на адреналин, он чувствовал странное разочарование. Бега закончились, его «рысак» теперь новая звезда бегового спорта, чья улыбка без мундштука облетит всю планету и ее колонии. И тридцать сребреников славы будут отсыпаны владельцу в полной мере.

Рианна и Колин шли за двойкой лидеров и пришли четвертыми в общем финальном заезде. Еще одна звездочка, у которой впереди многочисленные триумфы в заездах хиппов-женщин.



Вручение призов проходило в огромном крытом атриуме. Высокий подиум разделял помещение почти пополам, начинаясь и заканчиваясь пандусами. Когда Дженсен вошел вслед за своими парами, то в глаза бросилась ярко раскрашенная хиппианка, демонстрирующая акробатическую вольтижировку. Она легко пробегала по подиуму, делала сальто по пандусу и взлетала обратным сальто на подиум, пробегая его до конца. Высокий бег, сухие мышцы — все указывало на то, что ее тренировали исключительно на вольтиж.

На Дженсена посыпались вопросы, и он только успевал отвечать:

— Грубить рот? Зачем? Я всегда знал, что хакамора более удобный способ. Кортни Шимус создала великолепную упряжь… Рианна — классический рысак, не правда ли? Хакамора ей очень к лицу, но ее рот просто создан для мундштука… Джаред — редкое исключение. У него мало опыта, но я с уверенностью заявляю его на европейские бега вместе с Калебом… Лукас? О, давайте не будем говорить о его прошлом хозяине. Могу сказать только одно — глупость некоторых людей неисправима, и они бросают бриллианты в навозную кучу. Мне повезло, крупно повезло с Лукасом.

Лукас не терял времени даром, изображая невинность, смешанную с порочностью в убойной пропорции, и посматривал на Джареда. Играя роль младшего брата, который находится под контролем старшего, но не против улепетнуть, он одаривал в ответ на похотливые взгляды взглядом не менее похотливым: «ах, я не против, но вы же видите… не здесь и не сейчас». Дженсен для проформы пообещал выпороть его, если тот опробует развлечься всерьез. Лукас, выслушав жесткое предупреждение, кивнул и, приложив руку к груди, привычно состроил преданную рожицу. Адреналиновая зависимость толкала его играть с огнем. Быстрый флирт, уход от столкновения в гибком кокетливом наклоне, новый соперник-жертва — мальчишка отыгрывался на тех, кто когда-то мог купить его за бесценок. Кнут бы тут ничего не исправил.

Колин не отходил от Рианны. Девушка внимательно слушала, что шепчет ей Колин, а он гладил ее по округлому плечу и нес какую-то улыбчивую чушь.

Дженсен попросил их выйти на подиум первыми. Рианна занималась выездкой с Молевом, но Колина она слушалась безупречно. Глядя на них, Дженсен все сильнее убеждался, что на женских заездах эта пара выиграет не один приз и избежит серьезных травм.

Бега — жестокий вид спорта, для хиппа всегда существует вероятность умереть или серьезно искалечиться. Выживших, но физически неполноценных убивали свои же соплеменники, подчиняясь laadi даже здесь, на Земле. Одним из правил laadi была немедленная смерть калек, как noriviol — нарушивших баланс. На бегах от такого исхода не застрахован ни один, даже самый талантливый и быстрый хипп. Это добавляло остроты соревнованиям, кровь на дорожках любили не меньше выигрышных ставок. От «рысаков» не требовалось акробатики: элегантный аллюр, красивое тело, послушность, гибкость, скорость трансформации, стойки вырабатывались лишь для создания образа. Были и те, кто тренировал хиппов только на выездку, создавая целые шоу, и это тоже приносило неплохие деньги.

Джареда Дженсен вывел сам. Лукас остался стоять у пандуса, ожидая финального прохода.

Джаред прошелся рысью в трансформации, поднимая колени, показал грубоватый пассаж в человеческом облике и опустился на колени, когда Дженсен запрыгнул на подиум.

На них уставились распахнутые рты. Человекоподобные рыбы, лишенные кислорода, смотрели и заливали алчущие жабры алкогольной удушливой углекислотой. Коленопреклоненный «рысак» будил в них желание метать бесплодную икру.

Они отработали несколько стоек. Джаред легко фиксировался с поднятой ногой, без напряжения становился и поднимался с колен, застывал в классической стойке-имитации трансформации — расставленные ноги, наклон, прямая спина и высоко поднятая голова. Обутый в высокие черные сапоги с пяткой, зависшей в воздухе, и толстой подошвой-копытом, в темно-синие брюки с разрезами на бедрах и такого же цвета сбрую, Джаред выглядел очень сексуально, чего и добивалась Кортни. Дженсен в который раз признал ее правоту и ее гений.

Он довел Джареда до конца подиума и передал уздечку Лукасу.



Приз вручали с помпой, гремящими фанфарами и цветами, засыпавшими весь атриум — по-мексикански ярко, пышно и щедро.

— А он хорош, Дженсен.

Констанс ненавидели многие, но ее муж имел большое влияние в беговом спорте, и с Констанс попросту не рисковали спорить.

Дженсен передал приз Лукасу и постарался как можно естественнее поблагодарить:

— Спасибо. Рад, что вам нравится.

Ее неживое, застывшее как восковая маска лицо прорезала уродливо-приветливая улыбка:

— Я наблюдала за твоим новым «фаворитом» на бегах. Ты не мог бы сделать мне одолжение? Такой молодой рысак не развалится от перенапряжения, если ты дашь им попользоваться на пару дней. Я гарантирую хорошую компенсацию.

Дженсен постарался удержать приветливое выражение на лице:

— Констанс, у меня не бордель. Ты обратилась не по адресу.

Она попыталась наморщиться:

— Дженсен, ты же понимаешь. Не я лично прошу.

Дженсен и без ее слов догадался, кто просит. О сексуальных предпочтениях некоторых известных людей, в том числе ее мужа, ходили разные слухи, и как не раз убеждался Дженсен, подобным слухам стоило верить. Самой Констанс никакие «рысаки» уже не были нужны. Ее мир — винарк и сукорс, мышцы прошиты струнами, в костях от злоупотребления гравикомпенсаторами, формирующими подтянутую юную фигуру, не осталось кальция, первый натуральный секс — и она рассыплется пылью в постели.

— Мой ответ — нет.

Констанс резко сменила тон и, подхватив под локоть, остановила его.

— Дженсен, я понимаю, даже деньги и привилегии не решают все. Остается еще и репутация, которой ты так дорожишь и не торгуешь своими хиппами, хотя это очень выгодно. Но что скажут о твоей репутации, когда внезапно в интерсети вытащат пару скелетов из твоего шкафа?

— О каких скелетах ты сейчас говоришь?

Констанс сделала вид, что не услышала его:

— Скелеты иногда очень гремят. Твоя неподдельная печаль и признания в вечной любви погибшей жене мило сработали, разжалобив очерствевшие сердца. Все хотела тебя спросить после того интервью, Орториум действительно так красив, как в трансляциях, или ты там никогда не бывал после… ммм… гибели Оливии?

Констанс намеренно выделила слово «гибель», наполнив это слово сарказмом, и ее лицо-маска излучали дружелюбие и наигранно-наивный интерес. Она изучала Дженсена, как изучает ученый подопытного хиппа. Несложно догадаться, почему именно сейчас она решила намекнуть. Кому-то понравился Джаред, но привилегии одного человека заканчиваются там, где начинаются привилегии другого. Деньги в этом случае не значили ничего. Как давно Констанс знает? Это был намек или реальная угроза?

Констанс, довольная произведенным эффектом, оставила его посреди зала и растворилась в толпе. Дженсен вспомнил Курта и его заявления, что у женщин нет души. У этой суки ее точно не было.

Он прихватил с барной стойки стакан с виски и вышел на балкон. Над Мехико раскинулось звездное небо, где-то вокруг одной из мерцающих точек вращался Орториум, еще одна…

…колония Земли располагалась на трех небольших материках. Они прилетели сюда, чтобы забрать специалистов по подводным работам. По предварительным оценкам ученых планета, на которую направлялся «Кентавр», покрыта водой на девяносто процентов. Орториум купался в своих океанах, здесь выращивали рыбу, водоросли, планктон, шла успешная добыча нефти, и здесь работали лучшие из лучших, такие, как Оливия Бойд.

Дженсен окрестил ее русалкой, как только увидел. Длинные светлые волосы, широкие плечи, узкие бедра, странная неровная походка, словно она идет посуху как русалка в сказке, испытывая боль от каждого шага. Позже он узнал, что Лив родилась на Земле. Ее родители не имели разрешения на третьего ребенка, и Лив выслали сюда, на Орториум, где она выросла и закончила школу водолазов. Ей хотелось путешествовать, увидеть сотни миров, и она с легкостью согласилась на армейский контракт. В ней жила душа — бродяжья, цыганская, сродни тем, кто не находит себе места на крохотной Земле.

Дженсен рассказывал ей о Пало-Капо, учил любить его землю заочно, показывал бесчисленное множество фотографий и записей.

Целуя ее, он просил:

— Обещай мне, что никогда не оставишь меня, и мы вернемся в Пало-Капо и проживем там долго-долго.

Лив хмурилась и прятала лицо:

— Дженсен, я боюсь. Ты… самое лучшее, что есть у меня, я хочу тебя, возможно, захочу когда-нибудь от тебя детей.

— Ты меня любишь?

— Да.

— Тогда у нас все получится. Обещай, что если твоя цыганская душа не выдержит, и ты рванешь в путешествия, то всегда будешь возвращаться. Я же обещаю, что буду отпускать тебя. Ты только возвращайся.

Лив настороженно всматривалась в его лицо, и по тому, как уходила эта настороженность, Дженсен понял, что она верит ему.

— Обещаю возвращаться к тебе.

Она не сдержала обещание…



Темное звездное небо манило, обещало, обманывало. В своей бархатной синеве оно таило сказку. А все сказки заканчивались либо мрачно, либо банально. С банальным у Дженсена никогда не выходило.

За месяцы подготовки к бегам у него накопился информлимит, в интерсеть он заходил только на беговые каналы. Хватит, чтобы купить винарк и закрыться к номере отеля, послать всех к чертям, забыться хоть на час. Толку только мало, не факт, что, одуревший, он не начнет слать дорогостоящие запросы и искать по всей вселенной ту, которой давно уже нет. В Мехико он бы поостерегся покупать мет, тут продавали редкую дрянь, неизвестно в каких условиях синтезированную, а напиваться до потери сознания у него не получалось. На мгновение Дженсену стало смешно, вот она — мания все контролировать, не терять лицо даже в тех ситуациях, когда другие не стеснялись ползать в собственных испражнениях.

Его пытаются заставить играть по чужим правилам. Он и так играет, прогибаясь под общественное мнение, под требования отца, под множество мелких и крупных условностей и условий. А теперь его прогибают так, что скоро поимеют, как мальчишку в борделе на транзитном спутнике. Они хотят Джареда, он сам хочет. И плевать на правила.

Вернувшись в отель, он вызвал к себе Джареда. Тот явился сразу, не успев снять сбруи. Зашел и скрестил руки в перчатках за спиной. Послушный выдрессированный «рысак», хоть снова возвращай на подиум, и пусть те, кто считают хиппов не-людьми, расходным материалом, забавой, текут тухлыми рыбьими соками, глядя на сильного красавца, который смеется над ними, глядя сверху вниз.

А он смеялся — Дженсен был в этом уверен. Он ловил этот ехидный смех в раскосых глазах, там на подиуме. Для Джареда все это было детской игрой в лошадку и хозяина. Для Дженсена это давно была игра на выживание.

Он заблокировал дверь и выдернул галстук из-под воротника рубашки. Обмотав его вокруг ладони, он подошел к Джареду:

— Когда ты выйдешь отсюда, ты забудешь все, что здесь произойдет.

Галстук не давал ему крепко сжать кулак и вдавить ногти в ладонь. Боль его отрезвила бы. Второй рукой он вцепился в ремень на груди Джареда, притягивая к себе.

Джаред ответил:

— Хорошо.

— Посмотри мне в глаза.

Джаред немного отклонился назад, его голубые глаза в полутьме превратились в сине-серые омуты, холодные, желанные, располосованные тонкими линиями — следами будущей грозы.

Дженсен запаниковал. Казалось бы — он все просчитал, все предусмотрел, словно спланировал преступление века. Звукоизоляция, заблокированные двери, тщательно обдуманная причина, по которой он вызвал к себе «рысака», никаких стеков и алкоголя — он не причинит Джареду вреда. Откуда взялась эта паника?

В сапогах с высокой, зависшей в воздухе пяткой Джаред был выше его на голову. Дженсен дернул за ремень, приказывая:

— На колени.

Элегантным отрепетированным движением Джаред опустился перед ним на колени.

— Расстегни мне брюки и возьми в рот.

Джаред послушно расстегнул пояс и спустил вниз брюки, и Дженсен понял, что не хочет. Эрекции не было. Он оттолкнул руки в перчатках от члена и подтянул брюки неловким, растерянным движением. Джаред стоял на коленях, ненужный, игрушечно одетый в сбрую с сияющими заклепками, светло-голубые огоньки переливались на лобовом щитке хакаморы, затемняя лицо и скрывая глаза.

— Уходи.

Дженсен разблокировал дверь. Брюки так и норовили съехать вниз, это ж надо было умудриться так похудеть за лето, новый костюм обойдется ему…

— Закройте дверь.

Джаред и не думал уходить. Его слова прозвучали почти приказом, и Дженсен растерянно спросил:

— Что?

Джаред расстегнул хакамору и отбросил в сторону. Пряжки и кольца глухо звякнули об паркет. Освобожденная грива рассыпалась по плечам, когда он оперся на руки и на четвереньках, как животное, начал приближаться к Дженсену.

— Какого черта ты творишь?

Сильные руки поймали его за щиколотки. Брюки не удержались на талии и съехали до колен. Джаред сдернул их еще ниже, просунул руку между ногами и прижался ртом к животу. Теплое дыхание влажно согрело кожу, широкая ладонь легла чуть ниже поясницы. Предплечье вжалось между ягодицами, и сквозь все тело словно прошла раскаленная очередь импульсов. Дженсен закрыл глаза и разжал кулак. Шелковая лента галстука соскользнула вниз — уже ничто не смогло бы его отрезвить.

Джаред не пытался целовать его, лизать или кусать. Он просто грел своим дыханием, прижимался открытым ртом, скользил по животу к ребрам, дышал на бедра, опускался к паху, не касаясь члена. Эта воздушная ласка заставляла мучиться от неопределенности. Дженсен пытался угадать, где окажется рот в следующее мгновение, ошибался каждый раз и, наконец, нетерпеливо заорал:

— Хватит уже, твою мать, я не могу больше! Пожалуйста!

Он просил, а не приказывал. Ждал этот рот на своем члене, ласкал гриву, пропуская между пальцами тугие косички и свободные пряди, но не сделал ни единой попытки остановить Джареда и заставить его сделать то, что хотелось.

Джаред откинул голову назад и напомнил, вернее приказал:

— Закройте дверь.

Дверь блокировалась невероятно долго. Огоньки сенсорной панели зажигались непозволительно медленно, время вновь играло с ним в непонятные игры. Джаред дождался, пока панель растает в воздухе, и, обхватив член, втянул его, крепко сжимая губами.

Как можно было забыть о том, что они, эти непонятые замкнутые чужаки, знают о человеческом теле все? Джаред читал его как открытую книгу с самого первого момента. Он мало говорил лишь потому, что говорить было не о чем. Все знал, все понимал, запоминал и обдумывал. Угадал, прочитал, вычислил, что именно так — не разрешая сорваться и изнасиловать свое горло, раскачивая навстречу себе — именно так нужно взять.

Контроль в чужих руках и безмолвное обещание удовлетворения — полного, безоговорочного, без унижения и насилия, распаляли, кружили голову хмельно-ласково.

— Еще… Сильнее…

Дженсен слышал, как шепчет эти жалкие умоляющие слова-стоны, но ничего не мог поделать. Джаред остановился сам — выпустил его изо рта, развернулся и согнулся, опираясь на локти. Хвост, закрепленный на поясе, разметался по ягодицам и бедрам, обтянутым тонкой темно-синей тканью. Бедренные ремни, соединенные с ремнем на талии не давали их легко снять.

Дженсен схватил за перекрестье сбруи под гривой и дернул на себя, заставляя выпрямиться:

— Играешь?

Дженсен видел его профиль, и, конечно, Джаред улыбался. Он играл с ним, дразнил. Дженсен слышал его мысли — ты, твое, бесспорно, возьми, я не против, а как, решай сам, я надел это по твоему приказу, прикажи — сниму.

— Сукин сын!

Некоторые ножи могут только рвать, а не резать, неважно что — плоть или ткань. Тот, что лежал в кармане брюк, мог и рвать и резать, смотря какой стороной — заточенной до бритвенной остроты или зазубренной волнообразно, как вставшая дыбом чешуя. Подарок лучшего друга, змея-искусителя, протянувшего первую нить между ним и Джаредом и незадолго до этого вручившего лезвие, способное ее перерезать.

Дженсен порвал карман, вытаскивая фирсианский нож. Выщелкнул лезвие и приставил к горлу Джареда:

— Не играй, если не знаешь правил. Я предупреждал тебя еще в Пало-Капо…

Джаред, отодвигаясь от ножа, еще больше откинулся назад. Дженсен закусил губу — его влажный от слюны, возбужденный член неприятно проехался по ткани синих брюк. Джаред расстегнул боковые пуговицы, спустил брюки вниз, насколько позволяли ремни, и его член выпрямился в полной готовности. Он обхватил себя и, теперь уже нарочно притираясь задом, начал неспешно двигать рукой, сжимая и разжимая кулак:

— Я знаю, как вы хотите.

Тонкая темная струйка потекла из-под лезвия, запахло кровью и дурманящим, тяжелым и влажным возбуждением, ароматом кобылы в течке. Запах забивал ноздри, доставал из темноты животное желание брать, покрывать, кусая беззащитный загривок.

Распоротые, разорванные брюки расползлись лоскутами, упали на сапоги, остатки повисли за ремнями, и Джаред открылся, широко разъезжаясь на коленях. Принял в себя член, негромко застонав, подался медленно назад и тут же ускользнул, избегая сильного толчка, продолжая дразнить. Дженсен ухватил его за ремень на талии, останавливая. Джаред мгновенно послушался — прекратил ласкать себя и почти лег грудью на пол, вытягивая вперед руки, и утянул за собой в губительный омут звериной случки, позволяя властвовать над своим телом, отдавая себя до остатка.

Дженсен взял его второй раз, уже на кровати — перетащил туда Джареда и раздел его полностью. Без ремней и сапог, вытянувшись на белой простыни-чехле, он выглядел как обычный земной парень, если бы не длинные волосы-грива. Дженсен спросил еще раз:

— Почему тебя остригли?

Джаред ответил почти так же, изменив лишь одно слово:

— Я нарушил правило.

Ухватив его за загривок, Дженсен подтянул к себе и, наклонившись, прошептал:

— А если я сочту правильным наказать тебя именно так?

Джаред, не высвобождая гриву, извернулся и оказался под ним с раздвинутыми ногами:

— Вы выберете другое наказание.

И сам обхватил член и направил в себя, крепко сжимая коленями, оплетая руки Дженсена своей гривой.



Владельцы победивших пар традиционно давали интервью для интерсети. Канал по обзору коммерческих бегов вела Мишель Черри, аппетитная брюнетка с интеллектом, позволяющим ей не задумываться, что она спрашивает и кому это выгодно. Ее саму интересовали лишь слухи и скандалы, и тут владельцы канала предоставляли ей относительную свободу. Она как пиявка могла присосаться к «жареной» теме и легко манипулировала словами, вырванными из контекста.

На входе в студию Дженсен столкнулся с Доррелем, тот кивнул и коротко поздравил его с победой. Этот сухощавый канадец всегда был предельно вежлив, не выказывал агрессии или злобы, но Дженсен был готов настороженно относиться к любому владельцу после разговора с Констанс.

Из студии раздалось:

— Я рада приветствовать сегодняшнего гостя. Мистер Дженсен Эклз!

Дженсен вошел в комнату, затянутую ярко-зеленой тканью — в трансляции ее заменят красивым видом на Мехико ночью. Он уселся в мягкое кресло, забросив ногу за ногу, и продемонстрировал туфли из натуральной кожи, мятые складки хлопковой ткани светлых брюк, поправил манжеты темно-синей шелковой рубашки. Репортерские «пчелы», оборудованные сильной оптикой и чувствительными матрицами, вцеплялись в каждую мелочь, и каждая мелочь была Дженсеном просчитана. Мишель всегда читала вопросы с суфлера, в воздухе перед ними повис невидимый «пчелам» экран, и Дженсен успевал пробежать глазами текст раньше, чем его озвучивала Мишель.

— Дженсен, мы не виделись с летних континентальных бегов. Мне очень интересно, Калеб еще по-прежнему в твоей команде?

— Мишель, ты сразу о делах. Мы действительно давно не виделись, а ты даже чашки чаю не предложишь?

— Ах, прости. В Мехико сухо в последнее время, я сама так страдаю. Промочить горло стоит очень дорого, — Мишель натужно прочитала шутку с суфлера.

Импортируемая выпивка в Мехико действительно подорожала, агломерация упорно продавливала на рынок свой товар: текилу, мескаль и прочую бурду, прикрываясь аутентичностью. За цену стакана шотландского виски в Мехико Дженсен в Аллаполисе мог купить бутылку, а вина Фирса стоили как одноместный катер-антиграв.

— Дороговато.

Ассистент принес чашку чая. Дженсен забрал чай со стола и уютно устроил блюдечко у себя на подлокотнике кресла. Мишель дождалась текста на суфлере и затарахтела:

— Вот мы и поговорили о погоде и о ценах. Обсудим последние заезды?

Дженсен сделал небольшой глоток и кивнул.

— Ты представил на бегах перспективных новичков — Джареда и Рианну. Надо отдать тебе должное — наездники тоже произвели не меньшее впечатление. Колин — новичок, как и твои «рысаки». А что ты можешь сказать о Лукасе? — и тут Мишель почувствовала себя в своей тарелке и без суфлера. — Как тебе его школа?

Намек был слишком явный.

Дженсен отпил чай, медленно поставил чашку на блюдце:

— Он великолепный наездник. Вчера все в этом убедились. Я рад, что Куэрешид подсказал мне выкупить его контракт. Талантливый мальчик, а его прошлое — не его вина. Я не понимаю тех хозяев, кто позволяет себе забивать гвозди микроскопом и используют контрактников не по назначению. Я считаю, что мы должны придерживаться более этичного отношения к наездникам. И со своими гвоздями или макаронинами — кого чем природа наделила, — разбираться вне бегового спорта.

Мишель деланно прикрыла лицо и рассмеялась:

— О-о-о, Дженсен, дорогой, ты не меняешься.

— Как и ты, Мишель. Впрочем, я неправ. Ты все молодеешь и молодеешь.

Мишель попыталась оживить свою мимику и задергалась в своем кресле всем телом. Ее дерганья в сопровождении кокетливых смешков прекратились, когда на суфлере всплыл очередной текст:

— Калебу остается выступить на последних играх. Он не успевает по контракту на зимние континентальные. Ты нацелился на трехкратного чемпиона, собираешься продлевать контракт с Калебом или готовишь Джареда?

— Впереди европейские игры. Я пока не готов дать стопроцентные гарантии на участие обеих пар. Джаред — многообещающий «рысак». Я долго искал «рысака» не только с прекрасными физическими данными, но и с норовом и стремлением к победе.

— Пошли слухи, что у тебя все же с ним проблемы — я первый раз вижу хиппа в хакаморе. Ты настолько разорился на его покупке, что не можешь оплатить операцию и загрубить ему рот?

— Дело в не тонкой коже губ, дело в Джареде. «Рысак» должен знать своего хозяина, не спорю, но хиппы все же не животные, которые руководствуются инстинктами — они думают, чувствуют, мыслят. У них есть мотивации для поступков. И если моему рысаку для того, чтобы победить, не нужны мундштук и жесткое управление, если он и Лукас понимают друг друга и сливаются в целое на дорожке — так и будет. Оцени как женщина, обладающая прекрасным вкусом, — Джаред ведь достоин такой необычной сбруи?

Шар комплимента четко лег в лузу самолюбования, и Мишель быстро согласилась:

— Да, безусловно, «рысак» прекрасен внешне. Но он победил только один раз, в недорогом коммерческом забеге…

— Впервые участвуя в бегах. Без опыта. Поверь, Мишель, — Дженсен отставил чашку и наклонился ближе, словно доверяя ей великую тайну. — Я привез с Сапифира сапфир ценой дороже бриллиантов чистой воды.

Мишель впечатленно ахнула. Дженсен откинулся на кресло, улыбаясь объективам «пчел». А внутри все стонало и выло, и внутренний голос кричал: «Ты совершаешь ошибку!» Только какую, Дженсен не мог сказать.

Он принял решение, потому что, сколько бы он ни приказывал себе и Джареду забывать то, что случалось между ними — в конюшне, вчера в номере, это не действовало. Оба понимали, что такое не забывается по приказу, оба лишь изображали забывчивость. И он создал время, в котором пора было положить этому конец.

image

Октябрьский холодный ветер обрывал листья с перепутавшихся ветвей, подхватывал их и разбрасывал по серому песку аллеи. Дженсен решил заниматься с Джаредом выездкой здесь, гораздо уютнее чувствуя себя под защитой деревьев, чем на открытой местности.

Джаред отказался от попоны и гарцевал в одной сбруе. Дженсен, глядя на него, снял куртку и бегал в одном свитере. Но запала надолго не хватило, и он после нескольких прогонов сбежал в дом выпить пару чашек горячего кофе.

Орнелла только покачала головой:

— Мистер Эклз, вы не хипп. Такой ветер нипочем этому nisaabi, a вы заболеете.

Дженсен поймал ее на слове и спросил:

— А почему ты Джареда называешь «без света в голове»?

Орнелла взмахнула рукой с ножом, вырисовывая в воздухе непонятную извилистую фигуру:

— Jarre думает, что жизнь — игра. Не научился думать. Накажет его Seafar.

— Где Сапифир, а где мы? — Дженсен отхлебнул кофе и с любопытством уставился на рассерженную Орнеллу.

— Он сюда приехал работать, — Орнелла сбавила обороты и теперь просто ворчала. — Молев жалуется, что он слушается только вас.

— Это правильно, — Дженсен самодовольно улыбнулся. — Я Молеву отдал Рианну, вот пусть и воспитывает преемницу. С Джаредом ему не справиться.

Орнелла окончательно успокоилась и даже улыбнулась:

— Rie хорошая девочка. Она слушается как дочь.

— И ты таскаешь ей сладости втихую, — Дженсен не удержался, чтобы не поддеть рьяную поборницу правил.

— Она заслужила. Jarre — нет, — Орнелла развернулась к столу и продолжила нарезать овощи.

Дженсен демонстративно достал из шкафа коробку с конфетами и взял несколько штук для Джареда. Орнелла даже не посмотрела в его сторону, но нож в ее руке стал двигаться быстрее.

Дженсену доставляло удовольствие дразнить ее. Когда Джейми уехала, он понял, что если дать Орнелле волю, то она в своем стремлении соблюдать чистоту и порядок сотрет резьбу на коридорных панелях и столбиках лестницы. Ее «правильность» иногда выводила из себя, но Дженсен ни разу не пожалел, что она и Молев перезаключили контракт еще на пять лет. Только Орнелла с ее дотошностью могла готовить по рецептам Джейми, а лучше повара, чем Джейми, он не знал во всем мире.

Вернувшись на аллею, Дженсен понял, что вот-вот сорвется дождь. Джареда он поймал почти на выходе, пристегнул чомбур, и они быстро побежали к конюшне, спасаясь от мелких капель — предвестников бурного осеннего ливня.

В конюшне были только Рианна и Колин — они сидели на массажном столе, забравшись на него с ногами, и о чем-то тихо переговаривались. Остальные хиппы после тренировки остались в паддоке, наездники, видимо, ушли к себе или на кухню.

Дженсен распряг Джареда и отправил его в душ. Он мог себя поздравить — с Джаредом установились спокойные отношения, в работе они идеально понимали друг друга.

Пало-Капо всегда усмиряло его темную энергию, запирая крепко в теле своей силой тяготения, да и Дженсен умел не только отдавать приказы, но и выполнять их. Приказ самому себе был однозначным — забыться в работе. Впереди европейские бега, на которые он собирался выставить и Калеба, и Джареда, так что стоило хорошенько попотеть.

Дженсен подошел к Рианне и Колину и увидел, что Колин тасует колоду карт. Между ними стояла небольшая тарелочка с печеньем, присыпанным сладкой пудрой — «правильная» Орнелла постоянно подкармливала Колина, доставшегося ей по наследству от Джейми вместе с рецептами в качестве вечно голодного и несчастного ребенка, которого нужно кормить двадцать раз в день.

Увлеченные игрой, они не замечали, что Дженсен наблюдает за ними. Рианна, развернув карты, нахмурилась. Колин, закутанный в попону, высунулся из кокона и наклонился к ней:

— Давай подскажу.

Рианна подняла карты повыше и вытянула свободную руку вперед, ладонью останавливая Колина:

— Сама. Не мешай.

В легком платье с оранжево-красным крупным принтом она выглядела очень юной, и ее сосредоточенность казалась детской игрой. Колин уперся лбом в выставленную Рианной ладонь и потерся об нее как жеребенок.

Рианна хихикнула и легонько толкнула Колина в лоб, вытащила карту из веера и выложила семерку пик на стол. Рядом с конюшней ударила молния, ее вспышка полыхнула в окнах, и Рианна вместе с громом вскрикнула:

— Saef zeamira!

Колин рассмеялся и успокаивающим тоном возразил:

— Saef zeamira oit, toj ainolih.

Высшая сила не гневалась, Колин сказал правду. Гнев рос внутри Дженсена. Они говорили на sefaari и говорили не о работе. Дженсен невольно сжал кулаки, в груди неприятно ёкнуло, отдавая легкой болью под ребра. Он развернулся и вышел из конюшни под проливной дождь.



Из-за непогоды день не задался, тоскливый ветер швырял мутную воду прямо в лицо, стоило едва высунуться из дома. Орнелла приготовила чили кон карне и пышный кукурузный хлеб. Острая вкусная еда пришлась очень вовремя, перечный аромат перебил запах дождя, а новости беговых каналов даже повеселили — «рысаков» Дженсена упоминали несколько раз, аккуратно избегая любых громких прогнозов.

Зачастую Дженсен засыпал, едва успев укрыться одеялом. Но в полнолуние неизменно случалась бессонница, и он ворочался в постели до рассвета, а днем выматывал себя и всех вокруг, чтобы к вечеру обессилеть и крепко заснуть.

Тучи весь день тяжелой пеленой висели над Пало-Капо, не давая солнечным лучам ни малейшего шанса, но к ночи как назло небо очистилось, и проклятая луна лупила нещадно в окна.

Поворочавшись больше часа, Дженсен понял, что не уснет. Он выбрался из так и не нагревшейся постели и обосновался в кабинете. Развернув видеопроекцию, он запустил дистанционного сторожа и решил полюбоваться поместьем в лунном свете, а заодно и записать видеотрек. В преддверии соревнований не помешало бы выбросить в интерсеть несколько роликов с местными красотами для фанатов-сталкеров — те умели поднимать нужную шумиху.

Пало-Капо было прекрасно той ночью. Темнота спрятала пожухлую траву и комковатую грязь, выровняла поля и дорожки на ипподроме, пронзительный белый свет придал контурам зданий и деревьев невероятную четкость, напомнив ему Сапифир.

«Сторож» облетел конюшню и уже устремился к площадке для выгула, как Дженсен заметил, что дверь кухни, пристроенной с правого торца конюшни, открылась, и оттуда кто-то выглянул.

Дженсен коснулся круговой управляющей панели на проекции и развернул «сторожа». Тот бесстрастно передал отчетливое изображение двери и настороженное лицо Колина, оглядывающего окрестности.

Любопытно, что же понадобилось Колину в полночь на кухне? Дженсен не ограничивал наездников в еде — мальчишки сами знали меру, и ночной визит можно было объяснить обычным желанием перекусить. Молодые организмы жадно требовали калорий, он сам прекрасно помнил постоянное чувство голода — не помогали ни фрукты, ни холодная вода.

Колин выскользнул за дверь, и за ним последовал еще один человек. Дженсен сначала был уверен, что второй воришка — Лукас. Но фигура второго не походила на мальчишескую, и этот человек был одного роста с Колином, если не выше. Когда дверь закрылась, и исчезла отбрасываемая ею тень, Дженсен увидел полосатое пончо, длинную, ниже пояса темную гриву и невысокие беговые сапожки.

Человек взглянул в сторону бесшумно зависшего в небе сторожа, и не осталось никаких сомнений — вторым нарушителем оказалась Рианна.

Колин взял ее за руку, и они сорвались с места, исчезая в темноте.

«Слепых пятен» на территории поместья для маневренного аппарата почти не существовало. Но Дженсен не стал ждать, пока «сторож» поймает в фокус беглецов, он и так знал, куда направились эти двое. И догадывался зачем.

Дженсен взял из сейфа импульсное ружье, проверил заряд и вышел из дома.

За конюшней находилась небольшая лесополоса. Требования правительства к открытым частным землям территорий Северной Америки оставались неизменными со времен Пыльного котла, отец и Дженсен ежегодно нанимали бригаду, которая вычищала сухостой и высаживала новые деревья. Больше этим двоим негде было укрыться.

Приблизившись, Дженсен понял, что не ошибся. Осторожно ступая, он зашел в лесок и увидел двоих беглецов на поляне.

Рианна расстелила свое пончо, и свет луны беспощадно освещал их нагие тела на ткани, потерявшей во тьме яркие краски.

Наверное, Дженсен шел слишком долго — эти двое уже закончили с любовной прелюдией. Или время в очередной раз поиздевалось, замедлившись для любовников, а ему выдало тяжесть каждой минуты сполна.

Эти двое старались не шуметь, но забывались, и редкие вскрики-сполохи таяли в темноте. Резкие тени от ветвей деревьев ложились на их кожу как татуировки, скользили по напряженным мышцам. Колин завис над Рианной, опираясь на вытянутые руки — наклонялся, чтобы поцеловать, и она тут же притягивала его к себе, сама подаваясь навстречу. Ее узкие сильные кисти скользили по белой с татуировками ветвей спине, ловили лунный свет, смешивали с мышцами, вылепливая из мальчика мужчину — его плечи становились шире, ложбинка позвоночника глубже, ягодицы поджимались все чаще, он двигался все резче и резче.

Дженсен никогда не видел Рианну такой нежной и мягкой. Ее любовь не имела острых норовистых краев, обычных для нее. Сейчас и здесь женщина отдавалась мужчине, и мужчина вел ее, подчиняя своим движениям, давал ей сиять. Они закручивали вихрь, рождали гравитационные…

…бури в системе Петары не давали ни малейшего шанса колонизировать планеты. Их поверхность была настолько неровной и неоднородной по своему составу, что определить дистанционно, сорвало ли с орбиты ее спутники или они упали, повинуясь катаклизмам, искажающим гравитационные поля, было нереально. Гравитационные и магнитные бури бушевали на их поверхностях, вышвыривая в аммиачные атмосферы облака газов и пыли.

Петара казалась сокровищем, уникальное взаимодействие ее планет с темной материей вызывало сумасшедший интерес. Армия отсылала корабль за кораблем в систему Петары, искусственную орбитальную колонию только начинали строить, а лаборатории требовали новых данных и образцов.

Когда их команда оказалась на поверхности, Лив благополучно взяла пробы из лавовых источников, а Дженсен, замеряя насыщенность темной материи, спустился в ущелье между двумя вулканами. Это его и спасло.

Перед тем, как чудовищный удар впечатал его в песок, он увидел, как в небе промелькнула черная полоса и тут же раздробилась на сотни мелких, изгибающихся щупалец, устремившихся к земле.

Лава начала разлететься яркими брызгами, ее ручейки вставали на дыбы и повисали в воздухе подвесными мостиками, камни дробились и сыпались по склонам, крошились в пыль и растворялись в раскаленных потоках.

Буря уничтожала скалы и песок, чтобы создать новые скалы и новый песок, и они угодили в самый эпицентр смерти-рождения.

Он лежал распластанный на раскаленном песке и кричал:

— Лив! Лив!

Она поначалу отзывалась стонами, потом надсадным дыханием. Шли минута за минутой, дыхание стихало, и вскоре в эфире глухим плотным комом повисла тишина.

Он кричал ее имя до тех пор, пока не сорвал голос, и теперь изо рта вырывался лишь жалкий хрип. Буря клокотала, скафандр тратил все ресурсы на защиту от гравипотоков, его впрессовывало в проклятую планету, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Буря стихла спустя восемь земных часов, и над головой завис спасательный автомат. Его присоски впились в скафандр, и начался долгий подъем вверх. Дженсену удалось повернуть голову, и он увидел, как рядом с ним поднимается еще одна фигура. В ней было что-то странное. Присмотревшись, Дженсен понял, что автомат поднимает две части человеческого тела — верхняя часть заканчивалась у тазовых костей, второй частью были одни ноги, соединенные тонким куском скафандра. Оказывается, он еще мог кричать, недолго, но мог. Сорванное горло выплевывало крик, острый как стекло, рот наполнялся кровью из лопнувших сосудов, но боль в груди была намного сильнее. Его Лив взлетала над кипящим песком, разделенная на две части…



Крепко сжатые на ружье руки замерзли. В груди клокотала тьма, заталкивала склизкие комья в зудевшее горло. Ему хотелось кричать, громко и надрывно, спрашивать, откуда эта несправедливость, почему так нечестно. Он всегда следовал правилам, а если нарушал — не ждал, пока судьба накажет его, выбирал свое наказание сам. Всю жизнь подчинялся отцу, на службе в армии — командирам, после — устоям привилегированного общества и правилам бегового спорта. И это было правильно — он дважды чемпион Земли, поцелованный славой, осененный успехом.

А эти двое… Им плевать на всех, на тяжкий труд, на затраченное время, на правила, на то, что он нашел в себе силы отказаться от своих желаний.

Круглая голубая луна с серыми пятнами океанов и морей преданно смотрела на Землю. Миллионолетний спутник земли — она всегда была рядом со своей планетой и не знала, как можно существовать по-другому, без гравитации Земли, безжалостно отбирала сон, чтобы ее преданность видели и восхищались, завидуя и проклиная.

Люди разгадали тайну их симбиоза, нашли темную энергию, подчинили себе гравитацию и отправились покорять Вселенную, ломая пространство и время. Джаред бы сказал — они нарушили roviele — жизненный баланс, и Дженсен был в их числе. Теперь он получал сполна. Но не он один, получат сполна и те, кто нарушил баланс здесь, в Пало-Капо, кто осмелился ослушаться хозяина.

Дженсен вышел из леска и сбросил сообщение дежурным конюхам. Повесив ружье на плечо, он стал ждать, пока те двое очнутся и выберутся из своего укрытия.

Когда Колин и Рианна появились из-за деревьев, он сказал ровно и спокойно.

— Идете за мной.

Он не оглянулся ни разу, прекрасно слыша шаги за спиной и взволнованное дыхание.

Конюхи встретили их у конюшен. Дженсен указал за спину:

— Колина в сбруйную до завтра. Рианну в денник к лошадям. Конюшни закрыть, никого не выпускать до моего распоряжения.

Колину связали руки за спиной и увели на конюшню. Конюх сдернул с Рианны пончо и надел строгую сбрую, крепко затягивая ремни на затылке. Толстый трензель безобразно растянул ей губы, и тонкая струйка слюны потекла по подбородку.

Хиппы вышли из своих стойл и столпились у выхода из конюшни. Когда конюхи закрывали дверь, Дженсен, скользнув взглядом по непроницаемым лицам хиппов, увидел за их спинами Джареда. Тот заметил, что Дженсен смотрит в их сторону, дернул подбородком, и его губы искривились зло и пренебрежительно. Дженсен едва сдержался, чтобы не подойти и не осадить зарвавшегося «рысака». Но Джаред что-то начал говорить, и хиппы еще до того, как закрылись двери, разошлись по стойлам.

Охранник заблокировал доступ в конюшни. Рианну увели, и Дженсен остался стоять один. Луна скатывалась все ниже и ниже, земля погружалась в предрассветную тьму, а солнечные лучи не спешили разгонять липкий мрак, и он отчаянной мухой барахтался в нем, пока на горизонте не начало сереть.



Но когда солнце полностью встало, утренний свет оказался безжалостнее ночного мрака. Колина вывели из конюшни, он болезненно щурился, глядя на хмурое серое небо. Рианну привел Молев. Она провела всю ночь на ногах и шла очень медленно, но увидев Колина, ускорила шаг. Молев сразу же осадил ее, дернув за накрученную на кулак уздечку.

Предрассветные часы притупили усталостью гнев и злость. Дженсен хотел одного — побыстрее закончить, поэтому сказал очень кратко:

— Вы оба знали, чем вам грозит ваши поступки. Привязать его.

Этот столб последний раз видел кровь еще при отце. Одного из работников высекли за попытку ограбить дом. Он вынес старые часы, стоящие в гостевой комнате. По просьбе отца после наказания регистрационная служба выслала его в безвоздушные горнодобывающие колонии.

Конюхи подвели Колина к столбу, вздернули связанные руки вверх и пробросили веревку сквозь кольцо. Он кивнул Филиппу.

— Десяти для него будет достаточно.

Марк поднял кнут, примериваясь. Его рука-протез зафиксировала траекторию, искусственные ноги нашли удобную позицию, и он замахнулся. Темно-красная полоса вспухла на серой спине, Колин дернулся, но не закричал. После пятого удара он с шумом втянул воздух и громко застонал.

Рианна стояла в строгой упряжи, и из ее глаз катились слезы. Губы подрагивали, и она с каждым взмахом кнута все сильнее и сильнее стискивала зубами толстый трензель.

Колин считал удары — Дженсен понял это, когда после десятого удара парень обмяк и повис на столбе.

— Вызовите регистрационную службу. И приведите его спину в порядок. Клеймо на щеку не ставить. Отправляйте так.

И тут Рианна, едва переступая ногами в путах, прокричала гортанно и начала перетекание. Ее лицо странно исказилось, оплыло, и, не закончив преображение, она неестественно изогнулась, словно вырываясь из пут. Раздался невнятный звук — влажный и одновременно скрежещущий. Ее ноги вздулись множеством выступов, кожа лопнула, и в ранах появились обломки костей. Молев закричал:

— Rienne! Oit! Heitch! Oit!

Но она продолжала выгибать свое тело, искаженное незавершенной трансформацией, и доламывала себя.

Дженсен бросился к ней и закричал:

— Остановись!

Рианна упала на землю, ее лицо преображалось, но уже обратно, и только лицо. Она плакала, изо рта по подбородку текла кровь, из-за трензеля она не могла говорить. Дженсен растерянно остановился рядом с ней, не зная, что делать.

От хиппов, стоящих поодаль, отделился Джаред, подошел и встал на колени. Он прошептал несколько слов на sefaari, и она еле заметно кивнула, закрывая глаза.

Большие ладони обняли ее голову, один рывок, и ее тело, бьющееся в судорогах боли, осело и расслабилось.

Джаред подтянул ее себе на колени.

Колин у столба не мог видеть, что происходит, и безостановочно спрашивал:

— Что? Что там… Рианна… Что?

Марк развязал ему руки, Колин, ослабевший после порки, обхватил столб, и, обнимая его, развернулся. Его глаза расширились, он оттолкнулся от столба и бросился бежать, но не устоял на ногах, упал и пополз к Рианне, лежащей на руках Джареда.

— Ри! Ри! Ри-и-и-и!

Он полз и кричал, пока не добрался до ее ног, и попытался грязными от пыли руками втолкнуть выступившую кость, но не смог. Обняв искалеченные колени, он завыл, жалко и тонко, как брошенный щенок.

Молев наклонился и, обхватив Колина за талию, легко оторвал его от Рианны. Его рубаха окрасилась кровью из ран на спине, но он не обратил внимания, взвалил отбивающегося Колина на плечо и унес на конюшню.

Дженсен так и не позвонил в регистрационную службу — малодушно отложил на недолгое «потом». Эта история с наказанием в любом случае дойдет до полиции. Автоматы наверняка зафиксировали происходящее. У него были сутки. Дальше последует штраф и принудительное изъятие Колина.

Выпить хотелось безумно, он закрылся в кабинете и налил из первой попавшейся бутылки. Алкоголь обжег больное горло до такой степени, что слезы брызнули из глаз. Дженсен не заметил, когда это чёртово горло начало болеть.

Остановившись у окна, он увидел, как Молев поднимает с земли уже укутанное в кокон из белой ткани тело. Со второго этажа проступившие пятна крови казались налипшей на белоснежное одеяние грязью. Ветер сдул с головы Рианны наброшенный край, и Дженсен увидел, что на ней уже нет сбруи.

Джаред стоял неподалеку. Порывы ветра рвали на нем рубаху, трепали гриву, переплетая причудливо прядки, словно копируя гриву Рианны.

Вытирая слезы, Дженсен уставился на куб, сменяющий фотографии. Дошла очередь до его собственной фотографии на фоне заката — наигранная грусть, прекрасный вид, странноприимная земля до горизонта.

Он схватил куб и с силой запустил в стену:

— Лив! Сука! Ты обещала! Слышишь, ты обещала!



Идентификатор попискивал сообщениями, но Дженсен не реагировал — сидел возле стола и смотрел, как угасают обломки фотографии, теряя заряд. За дверью кабинета послышались голоса, и по дереву загрохотали мощные кулаки.

Ступая по умирающим осколкам силового поля, Дженсен открыл дверь. Стоящий за ней Марк отшатнулся и растерянно опустил руки-протезы:

— Мистер Эклз… Колин…

В голосе бывшего солдата прозвучали боль и непонимание. Дженсен оттолкнул его в сторону и побежал к конюшне.

В сбруйной на пристяжном ремне висел Колин.

Его длинное тело еще раскачивалось вкруговую, но лицо уже немного посинело, и кровь на прокушенных губах успела свернуться. Дженсен поставил ящик, взобрался наверх и перерезал ремень. От Колина пахло мазью, его собственным запахом и аммиаком. Брюки были мокрыми — он обмочился, когда петля сдавила горло. Дженсен вынес его из подсобки, уложил на массажный стол и укрыл попоной.

Вызывать медиков было бесполезно, и он сформировал сообщение в регистрационную службу, добавив к стандартному уведомлению о смерти на частной территории то, что преступник покончил жизнь самоубийством. Говорить ни с кем не хотелось, после того, как вес Колина перестал оттягивать руки, все тело онемело, в колени воткнулись холодные мерзкие иглы, а горло болело все сильнее. Опираясь на дверцы стойл, Дженсен вышел из конюшни.

Джаред стоял слева у выхода. Увидев Дженсена, он подошел и тихо произнес:

— Я не спросил вчера. Спрошу сейчас. За что? За то, что эти двое просто любили друг друга? Не слишком?

Дженсен долго подыскивал слова. Как убедить в правоте хиппа, который… Который, мать его, должен знать условия контракта! И Дженсен выхрипел:

— Правила. Наказание. Все должны.

— Rie маленькая глупая девочка.

Дженсен понимал, что его сейчас понесет, но сдержаться не мог:

— Она подписала контракт, твоя маленькая глупая девочка! И добил ее ты, своими руками!

— Иначе ее наказали бы после смерти. Самоубийство запрещено.

— Зато по нашему закону человек имеет право распоряжаться своей жизнью как угодно. Продавать себя, заканчивать жизнь самоубийством, выбирать умирать своей смертью или подать запрос на эвтаназию. И Колин выбрал! Он сам выбрал!

Джаред отступил.

— Нет. Они не выбирали. Они нарушители, но… Нет ни бурь, ни ураганов, все живы кроме них.

— Это не Сапифир. Земля здесь не наказывает. Наказывают люди… и я…

Дженсен начал задыхаться и прижал руку к горлу. Выбор, всегда выбор между правилами и самим собой, и всегда не в его пользу. Он оттолкнул Джареда и отправился навстречу приземляющимся катерам регистрационной службы и полиции.



Составление протоколов, изъятие записей со «сторожей» и опрос свидетелей затянулись до позднего вечера. Тело Колина упаковали и забрали на экспертизу. Пожилой полицейский бурчал:

— Молодые, глупые. Все делают, не думая. Оставил бы хоть записку, возись теперь.

Дженсен знал, что никто не будет возиться, для полиции и регистрационной службы все было предельно ясно. На Рианну они взглянули лишь мельком, ответственность за хиппа нес хозяин, и этот случай не находился в их юрисдикции. А в департаменте межпланетных связей сидели такие же уставшие от работы люди, которым тоже будет все предельно ясно.

Ночью Дженсен с фонарем обошел все стойла. Заглянув к Джареду, он увидел, что тот ночует в стойле не один. Джаред сидел на полу у матраса, и его рука лежала на плече спящего Лукаса.

Дженсен вспомнил, что не видел мальчишку почти весь день. Или не замечал. Зайдя в стойло, он поднял фонарь повыше и зло выплюнул:

— Какого черта? Вы что, охренели?

Джаред быстро встал и зашипел:

— Тихо, пожалуйста…

Дженсен присмотрелся к Лукасу и увидел, что тот спит в одежде, его веки опухли, губы покрылись сухой корочкой, щеки ввалились. На их голоса он никак не прореагировал и, судя по тому, что ресницы не дрожали — не притворялся, спал на самом деле.

Джаред пояснил:

— Есть места в человеке, которые если нажимать — он становится спокойным. Лукасу было плохо. Очень. А теперь он уснул и будет спать долго.

— Отнести его не мог к наездникам?

— Он заснул… — Джаред задумался и подсчитал время: — Две минуты назад.

Дженсен выключил фонарь и вытолкал его из стойла.

— Пошли в дом, поговорим.

Ему действительно нужно было поговорить. Джаред не тупой, он прекрасно понимает, что делает и зачем. Подставить его под кнут — на нем за два дня все заживет, Дженсен много раз убеждался в этом, наблюдая, как удары от стека к концу тренировки полностью исчезали с его кожи, а от раны, полученной на первых бегах, остался едва заметный шрам.

Оставалось либо убить его, либо попытаться втолковать, что хорошее отношение хозяина сохраняется до тех пор, пока собственность служит так, как ей предписано контрактом.

В кабинете уже убрали осколки, и на столе Дженсена ждали несколько тостов и кофе в кофейнике. Орнелла не забывала свои обязанности — хороший пример для подражания.

Есть не хотелось, хотя тосты пахли очень заманчиво. Дженсен налил себе кофе, бросил несколько кубиков сахара, и заметил, как Джаред облизнулся. Совершенно по-детски Дженсен буркнул:

— А тебе не положено.

— А вам — да?

Четыре кубика, а кофе все равно горчил ужасно. Гадкий напиток запросился обратно, Дженсен выплюнул в чашку то, что оставалось во рту, и выдал совсем не то, что собирался говорить сначала, сбитый с толку наглостью Джареда:

— Я должен был, слышишь? Они нарушили контракт. Ты сам говоришь — если не соблюдаются правила, все рушится!

Он кричал на Джареда, а тот стоял и слушал, не перебивая. Дженсен искал в его глазах хоть толику сочувствия, но не видел только терпение и ожидание, словно он маленький ребенок и закатывает истерику. Это злило его все больше и больше, и он подошел и встряхнул Джареда за рубаху:

— Что ты молчишь?

Такие лица бывают у верующих, у фанатиков, знающих все ответы на все вопросы — знающих безусловно и верящих непогрешимо. Джаред словно вспыхнул изнутри, его вера прозвучала ярко и обволакивающе:

— Есть правила жизни, им нужно следовать, чтобы жизнь продолжалась. А есть правила глупые, выдуманные, они есть только ради того, чтобы питаться чужой энергией, держать в страхе и подчинении. Любовь — энергия звезд. Seafar влюбился в Kaillle и остался с ней кружить рядом. Не нам судить кого-то за любовь.

— Что нам делать тогда? — Дженсен комкал рубаху в кулаке и боялся, что сейчас Джаред очнется и замолчит.

Джаред не спеша накрыл его руку на груди своей, вклинился в кулак пальцами, разжимая хватку, и прижал к себе уже раскрытую ладонь.

— Позволить любить. Правило «жить без любви» неверное. Если брать и не отдавать, тогда оно правильное. Нужно любить в ответ.

Рука согрелась в уютном тепле, и все тело завистливо запросило того же.

— Я не могу.

— Сможете. Когда поймете, что все плохое закончилось.

Джаред был прав в своей вере. Все закончилось. Отбушевала буря, наказав тех, кто не успел найти укрытие. И засияла радуга. Не та, что красуется в небе после сильной грозы, а та, что возникает при соприкосновении темной материи и силы тяготения. Ее цвета настолько глубоки и насыщены, что впечатываются в сетчатку и весь мир еще долго кажется раскрашенным в радужные цвета. Она не исчезает, даже если закрыть глаза. Ни матрицы, ни древние фотопленки не могут запечатлеть гравитационную радугу, только человеческий глаз видит эти заполненные неиссякаемой энергией переливы.

Как же хотелось поймать радугу, упаковать ее в стеклянный куб и брать оттуда силы в любое время! Или хотя бы сейчас, в это мгновение, пока все опять не исказилось и не грянула новая буря! Дженсен протянулся к переливам, поймал пронзительный синий цвет на тяжелой гриве и сжал крепко в кулаке. Его поймали в ответ. Сильные ладони — теперь Дженсен знал, какими они беспощадными могут быть — обхватили его лицо и влажный, подвижный рот прижался к губам. Его затрясло от этого столкновения, он пробовал бороться — отворачивался, тянул за гриву, но вновь и вновь сам возвращался к ловкому, не знающему жалости рту. Впервые, без стеснения, без винарка и алкоголя, притупляющего чувства, он хотел взять и хотел отдаться. Наверное, именно так любят — так, как говорит этот странный хипп, не обдумывая заранее, как поймать в матрицу тела ускользающую радугу.

Они хаотично перемещались по комнате, выброшенные из корабля здравого смысла в желанную невесомость. Наткнувшись на стол, Дженсен выпутал руки из гривы, вцепился в столешницу и поймал коленями Джареда. Двухдневная бессонница и затяжные, сбивающие дыхание поцелуи творили невообразимое — перед глазами плыло и мышцы перестали слушаться, вязкая как деготь слабость разлилась по всему телу.

Джаред поймал его, когда он начал падать, и уложил на пол. Нависая тяжелой тенью, Джаред не отпускал, поддерживая спину. На нем не было сбруи, но Дженсен все равно ощущал запах ременной кожи. Он внезапно вспомнил тягучую мелодию любовной песни:

— Saafade… Lonneh rie ta soeva iem ta otoleh iem…

Он не договорил, Джаред закрыл ему рот и прошептал:

— Maeta ie.

Зачем? Зачем останавливать его? Вот она, радуга. Лови, Джаред, лови.

Его раздавило тяжестью навалившегося тела, полыхнуло багровой лавой, еще минута и он закричал бы, вырываясь. Страх парализовал нервы, Дженсен перестал чувствовать раздевающие прикосновения. Он не знал до этой минуты, что боялся оказаться под кем-то. Думал, что больше нравится опускаться на член сверху, всегда удовлетворял себя, требуя сильнее, или сам брал, сколько хотел. Он не успел столкнуть Джареда — тот приподнялся над ним, его плечи налились силой, лицо огрубело, застыло. Силовая трансформация словно вывязала из его мышц жгуты, неумолимо жесткие, как вихри гравитационной бури. Он подхватил Дженсена, перевернулся и легко поднял его над собой. Взлет в сильных руках был безудержно стремительным, дыхание остановилось, и Дженсен выбросил вверх руки.

Радуга. Свобода. Грудь, заполненная воздухом до отказа.

Джаред удерживал его на предплечьях и ладонях, отклонив назад, и опускал так долго, что когда Дженсен почувствовал касание его члена между ягодиц, ожидание успело его измучить до боли в паху. Упираясь в плечи, он заполнил себя твердым членом и позволил вновь перевернуть на спину.

Он кусал Джареда за шею, дрался, притягивал к себе, заставляя ложиться всем телом. Сжимал его член и яички рукой, не пуская внутрь, потом разрешал и упирался коленями в грудь, открываясь. Устав сопротивляться, он распластался на полу и наслаждался сполна тем, как Джаред целует его ноги и вбивается, меняя ритм от сумасшедшей скачки до неспешного проникновения. И когда все тело уже просило разрядки, рука на члене сама непроизвольно ускорялась, он обхватил Джареда за шею, приподнялся, завис над полом и, глядя в застывшее лицо с живыми, светящимися радужным блеском глазами, приказал:

— Heitch!

Спина под его ладонью дрогнула, плечи расслабились, и мускулы потекли под влажной от пота кожей. Джаред почти уронил его, тяжело задышав, и вскрикнул:

— Ie viga!

Опустив голову, он долго кончал, постанывая. После, очнувшись, выскользнул, спустился вниз и взял в рот. Его пальцы втиснулись в мокрый от спермы проход, причиняя сладкую боль, проникая с каждым грубым толчком все глубже и глубже.

Наслаждение, которое Дженсен так долго копил, собирал по капле, томил в себе, вырывалось так мощно, что он перестал чувствовать Джареда. Рука внутри, рот на члене, дыхание, оставляющее следы на коже, исчезли, разложились на яркий спектр, и он, взлетая над тьмой, вдохнул-впитал-обнял тающую радугу.



Очнувшись, он почувствовал, что Джаред лежит на его ногах — грива опутала ему голые ступни, укутала теплом и уютом. Услышав непонятный хруст, он привстал и увидел, что Джаред грызет сахар с задумчивым и сосредоточенным выражением лица. Несколько кубиков лежало прямо на его груди. Дженсен забрал один из кубиков и забросил в рот, снова вытягиваясь на полу. Сладкая слюна раздразнила воспаленное горло, и он невольно закашлялся. Джаред зашевелился:

— Я пойду?

Дженсен перестал кашлять и приподнялся на локтях:

— Который час?

Джаред поднялся, дотянулся до стола и развернул куб с таймером. Ногам сразу стало холодно.

— Три часа тридцать три минуты.

— Надо загадать желание.

Джаред вопросительно уставился на него. Дженсен пояснил:

— Когда случайно смотришь на часы и совпадают все цифры, можно загадать желание. Говорят, оно сбудется.

— Первая — ноль, не получится, — Джаред всерьез воспринял дурацкую примету. — А какие желания можно?

Он был однозначно помешан на правилах, еще хуже Дженсена. Только правила у него были свои, и сейчас Дженсен не мог с точностью сказать — какие ему больше не нравятся.

— Любые, и столько, сколько успеешь, пока цифры не изменятся. Почему тебя остригли? — интуиция просто кричала, что он услышит ответ, и оказалась права.

Джаред отвернулся к луне, грязно-белым кругом висевшей в окне.

— Мы бегали, ловили lafaleh, и мой друг упал с обрыва. Я очень испугался. Знал — нужно его mottaira. Убить. Он не двигался, нога сломалась. Я не смог. Le kataisa, испугался. Долго ходил вокруг него, он плакал. Тогда я поднял его и принес в tavietan и попросил вылечить…

Он говорил сначала монотонно, и вдруг вспыхнул, взлетел негодованием:

— Они не стали, lue sienarah motte. Если ломают ноги, то можно ходить с примотанной палкой, и кость срастется. А он маленький, riedda oit, слабый. Когда я его нес, он просил оставить его в kageol. Он знал, что его не будут лечить. Его отец позвал моего отца, и он исправил roivele вместо меня.

Дженсен закусил губу, проклиная себя за то, что спросил. Но останавливать рассказ было поздно.

— Три дня ippoite срывал крыши и убивал животных. Меня наказали, решили — я нарушил laadi. Я жил возле в kageol один, пока не отросли волосы. Так измеряют наказание.

Скупые слова аллийского смешались с многозначием sefaari, и Дженсен как наяву увидел двух подростков — один, закаменев в силовой трансформации, несет второго навстречу смерти. И у обоих на лицах страх и слезы.

Во всех мирах правила придумывают люди. Вернее, существа с генетическим кодом человека. Разные планеты, разные цивилизации, и везде одно и то же — выровнять всех по росту, отсечь лишнее, свалив свои предрассудки и желание власти на вековые устои, природу, погоду, на все, что под руку подвернется.

— Джаред, ты считаешь меня виноватым?

— Да.

Другого ответа Дженсен и не ждал, но обида все равно полыхнула, затмевая луну за окном:

— Ты сам сегодня поступил по правилам.

Джаред нашел его руку и крепко ее стиснул. Потом лег на живот и склонил голову к пойманной в сильную хватку руке. Его лоб коснулся тыльной стороны ладони, и Джаред проговорил в пол:

— Rienne нельзя было спасти.

Вскинувшись, он повторил, но уже спрашивая, а не утверждая:

— Ее нельзя было спасти?

Обида исчезла без следа, растворилась в невидимых слезах, и Дженсен сказал то, что хотел услышать Джаред:

— Нет, нельзя.

Он устало закрыл глаза и провалился в беспокойную дрему. В полусне ему привиделся невнятный кошмар, сердце заколотилось, и он резко сел, потирая глаза. Джареда рядом не было, а за окном вновь серело. Над Пало-Капо висело все то же хмурое небо, и как вчера дул холодный ветер. Джаред оказался прав, когда берешь и отдаешь — не случается ни бурь, ни ураганов. Или этой земле попросту все равно, что творят двуногие муравьи на ее поверхности. Это муравьи не смогут жить, не окопавшись в ее теле.



Французский Кор-де-Фла принимал европейские бега почти каждый год. На памяти Дженсена он лишь четыре раза закрывался на реконструкцию. В этом году им повезло и с погодой, и с ипподромом. Квалификацию и первые туры его «рысаки» прошли блестяще. Калеб шел ровно, пока разделяя лидерство лишь с Гарриет Дорреля и его Джаредом. Дженсен повторял как заведенный от забега к забегу:

— Не поддаваться на провокации. Не поддаваться на провокации.

Смерть Рианны больно ударила по его репутации тренера, и теперь Дженсен восстанавливал свой статус-кво. Восстанавливал в глазах общественности, внутри команды и перед Джаредом.

В финале Калеб шел первым, и внезапно Джаред начал сокращать расстояние. Перед заездом они не оговаривали внутреннее соперничество, но все были уверены, что Калеб победит — двукратный чемпион должен был взять почетный последний выигрыш. Увидев, что Джаред пытается на последнем круге забрать лидерство, Дженсен вспылил:

— Лукас, Джаред, какого черта? Снижайте темп и пропускайте Калеба вперед!

На видеополосе Лукас привстал на качалке, тем самым сместив центр тяжести в центр, и постромки сдавили «рысака». Джаред стал замедляться. Калеб ушел вперед, и Лукас перехватил верхние поводья.

Дженсен крикнул:

— Лукас, если этот идиот сейчас попытается вырваться вперед, выворачивай ему голову. Джаред, ты понял, что я приказал Лукасу?

Джаред на выдохе прохрипел:

— Даааа…

До финиша оставалось сто метров… восемьдесят… пятьдесят… десять. Прозвучал пронзительный трубный сигнал, и громкий вежливый голос распорядителя разлетелся над ипподромом злым эхом:

— Победитель пара номер четыре. Калеб и Джина. Владелец Дженсен Эклз.

Оба «рысака» пришли с финиша в ангар одновременно. Джина вела Калеба, и они оба косились в сторону Лукаса и Джареда. Джаред шел, опустив низко голову, Лукас вел его в поводу, не нужно было особо вглядываться, чтобы заметить, что мальчишку гложет злая обида. Обе пары остановились перед Дженсеном. Он выдержал паузу и обратился к победителям:

— Поздравляю, Калеб, Джина. Идите, готовьтесь к вручению.

Лукас и Джаред остались стоять. Дженсен подождал, пока Калеб и Джина отойдут в угол ангара, и холодно произнес:

— Поздравляю со вторым местом.

Ответное молчание и опущенные головы были красноречивее любых слов.

— Готовьтесь к вручению, призеры. Я хочу видеть вас на дефиле в хорошем настроении.

После вручения призов и дефиле Дженсен не стал задерживаться, сославшись на простуду. Горло действительно еще побаливало, но еще больше он не хотел отвечать на вопросы репортеров. Они и сами прекрасно справлялись с объяснениями и много трепались о командной работе и строгой дрессуре, находя оправдания приказу Дженсена. Букмекеры возмущались больше всех — на Калеба ставили многие, выигрыш Джареда принес бы им хороший куш, но их яростные обвинения в манипуляциях и обмане утонули в радостных визгах выигравших на своих ставках.



Курт нашел его в отеле. Он принес три бутылки фирсианского вина разных лет, уселся напротив и открыл первую бутылку, по-хулигански вытащив пробку ножом.

— За победу! Я лечу на Сапифир. Можешь отправить Калеба со мной.

Дженсен налил себе полный бокал.

— Надеюсь, ты сделаешь скидку на транспортировку.

Курт поморщился:

— Дженсен, я на мели. Торговля угасает. Хиппы уже имеют своих торговцев здесь, многие продлевают контракты. А многие вообще не собираются возвращаться на Сапифир. Я честно работал, немного заработал, но теперь дела плохи, очень плохи.

Дженсен мысленно зааплодировал вдохновенной речи Курта.

— Если все так плохо, чем планируешь заняться?

Курт перестал изображать несчастного торговца, близкого к банкротству, и пожал плечами.

— Я хочу вернуться на Фирс. Кое-что от меня зависит, кое-что нет. Заданий у правительства много, может быть, я сумею… — и оборвал сам себя и выдал: — Буду торговать людьми. Дженсен, продашь мне свою домработницу?

— Она хиппианка, — Дженсен рассмеялся. — Если ты о Джейми, то она уехала и живет с родителями. Позвони моему отцу.

— Еще дальше послать не мог? Твой папочка от меня без ума.

— Как и от всех неземлян. Я уже не пытаюсь его переубедить.

— А твой отец в чем-то прав. Знаешь, когда разрешат торговлю людьми, я ему позвоню. Рискну сохранностью остатков своей шкурки.

Они звонко чокнулись бокалами, и Курт спросил:

— Джаред пойдет на континентальные?

— Да.

— Он выиграет.

— Почему ты так думаешь?

— Он хочет выиграть. Я это видел сегодня, если бы не Лукас — наплевал бы он на твои приказы и пришел первым. Ему это нужно. Ты купил очень странного рысака, впрочем, что можно ожидать от странного парня, у которого в друзьях фирс. Разве что еще более странных поступков.

Дженсен сжал бокал в ладонях, согревая вино. Курт умел чувствовать его, умел находить своим острым языком чувствительные местечки в броне. Но Дженсен знал, что ради их дружбы Курт на любом другом может опробовать свои ядовитые зубы. И когда на следующий день разразился скандал, он выпустил их на всю длину, и его яда хватило, чтобы обездвижить многих, посмевших напасть на Дженсена.



Начало положил Лукас, сам того не желая. В интервью его спросили о Колине, и он, еще не справившийся с потерей, ответил очень эмоционально:

— Мне его очень не хватает. Я любил Колина и очень по нему скучаю.

Через час всю интерсеть облетел ролик — кусок из старого интервью Дженсена, где он говорил о том, как любит и скучает по своей жене, и кусок интервью Лукаса с очень похожими словами.

Невидимый комментатор задал два вопроса:

— Нас интересует, что на самом деле случилось в Пало-Капо с Рианной и Колином, и как долго Дженсен Эклз будет использовать такие печальные события как гибель близких и членов его команды для собственной популярности? Подробности смерти Оливии Эклз тщательно скрываются армией. Что случилось с Колином и Рианной, мы знаем со слов того же мистера Эклза-младшего. Это говорит лишь об одном — Дженсену Эклзу есть что скрывать от мировой общественности.

Домыслы, сплетни, сфальсифицированные свидетельские показания хлынули лавиной. Беговой комитет очень прозрачно намекнул — не пора ли мистеру Эклзу-младшему выступить открыто и опровергнуть слухи?

Дженсен после разговора с председателем Американского комитета достал из стола разделенный на две половины листок. Читая написанное, он видел, что каждое «против» можно смело переносить в колонку «за». А значит, пора браться за организацию приема.



Любое светское мероприятие — это в первую очередь тщательно продуманное унижение. Рассылая приглашения, Дженсен украсил каждое сообщение стилизованным изображением кубка победителя и указал в шапке письма свой восьмизначный идентификационный номер, деликатно напоминая привилегированному обществу, что оказывает им честь этим приглашением. Дресс-код, конечно, вечерний, парковка для катеров организована в двухстах метрах от дома, чтобы милые дамы не очень устали, ковыляя по мягкой земле на высоких каблуках, а джентльмены лишь слегка запылили дорогие ботинки.

Уоррен и Констанс тоже получили приглашение, несомненно, они будут. Дженсен должен объясниться, намечался скандал года, уж Констанс не промолчит.

А где скандал, там и Мишель Черри. Одетая в яркое безвкусное платье, с миниатюрной репортерской «пчелой» в руках, она оправдала все ожидания Дженсена.

— Дорогой, я так рада тебя видеть!

Мишель носилась по шатру, натянутом перед домом, и «дорогой» и «дорогая» сыпались из нее как мышиный помет из дырявого мусорного мешка.

Столики были накрыты белоснежными скатертями, на них красовались лазурные вазы с нежно-голубыми и темно-синими цветами в тон ткани шатра — нанятый устроитель максимально использовал все оттенки победы. Фуршетные стойки ломились от трехэтажных блюд с омарами, креветками по-креольски, нежной семгой, свернутой в невесомые рулетики. За шатром на гриле готовилась истинно мужская еда — толстые ломти отборного натурального мяса шипели, обжариваясь на огне. К ним полагался молодой картофель и салат-латук. Начиненные клубникой и земляникой половинки дынь ждали тех, кто не побоится замарать руки. Шампанское лилось рекой, для любителей покрепче в гостиной, где сегодня разрешено курить сигары, бармен готовил коктейли с водкой, ромом и джином. О том, что большая часть населения Земли лимитирована в еде, воде, алкоголе, информации, одежде, гости и не вспомнят, но обязательно сравнят всю эту роскошь со своими привилегиями и сожрут, не подавившись, еще одно унижение, замаскированное под утонченное гостеприимство.

Дженсен подождал, пока прибудут те, кто считал своим долгом опоздать, — список приглашенных и список приехавших сошлись один к одному — и, встав с бокалом у выхода из шатра, поздоровался:

— Добрые вечер, дамы и господа.

Гости перестали шуметь, хиппы, стоящие в углах шатра, повернули к нему головы. Наездники рядом со своими «рысаками» отрепетированно замерли, широко расставив ноги и сжимая в правой руке поводья.

— Сегодня я рад вас приветствовать на приеме в честь победы на европейских бегах. Американцы в очередной раз доказали, что старушка Европа нам в подметки не годится.

Аплодисменты и смешки прокатились по шатру. Дженсен, несмотря на яркий свет диполярной лампы, висевшей над его головой, прекрасно видел, как Мишель приготовила свою «пчелу», а Констанс напряглась, готовясь к нападению. Остальные, успев выпить и поесть, теперь ждали самое вкусное — скандал.

— В последнее время наше общество, — Дженсен слегка склонил голову, показывая то, с каким уважением он относится к скопищу пакетов привилегий, глазеющему на него, — полно слухами и неприятными домыслами по поводу того, что произошло в Пало-Капо. Причем фантазии некоторых настолько разрослись, что это зацепило и мою личную жизнь, которая, как и у всех нас, по закону имеет статус невмешательства.

Тишину можно было резать ножом. Дженсен удовлетворенно обвел всех взглядом — нарушение закона это уже не шутки, но угроза не катастрофичная, крупный штраф, урезание лимитов — не более. Можно продолжать.

— Я привез с Сапифира двух прекрасных «рысаков», и с Рианной перед очередными соревнованиями произошло непоправимое — неконтролируемая трансформация. Девочка настолько честно выполняла свой контракт, что ее здоровье пошатнулось. И тут я бы хотел спросить, почему? — Дженсен сделал драматическую паузу. — Почему мы так мало знаем о тех, кто доставляет нам столько радости своими выступлениях? Я говорю о хиппах. Вложения в медицину гигантские, изучения идут полным ходом, но этого мало. Рианну можно было спасти, я верю в это. Здесь присутствуют люди, которые жертвуют на благотворительность довольно крупные суммы. Не пора ли потребовать от ученых ответ, почему нет лекарства, купирующего такие приступы? Я догадываюсь, что Рианна не единичный случай.

— А что сделали вы, если эта проблема вас так взволновала?

Странно, но в бой вступил Уоррен. Дженсен ответил спокойно:

— Я отдал тело для изучения в исследовательский центр вместе с крупной суммой денег из призового фонда, выигранного Рианной и Колином. И собираюсь контролировать процесс разработки лекарства. Насколько я знаю, экспериментальные образцы релаксанта уже проверяются на подопытных хиппах.

В углу шатра пошло шевеление. Дженсен невольно посмотрел туда и наткнулся на расширенные глаза Джареда и побелевшую руку Лукаса, вцепившегося в повод.

— А Колин? Что произошло с эти чудесным мальчиком? — это уже была Констанс.

Теперь Дженсен говорил с Джаредом, убеждал его в своей версии событий отчаянно и зло:

— Колин обвинил себя в происшествии с Рианной. Он решил, что его неопытность и страстное желание победить стали причиной ее смерти. Он покончил с собой.

— Не заявив в регистрационную службу?

— Он несовершеннолетний. У него был временный контракт с Пало-Капо. И к тому же мальчик был в отчаянии. И тут есть моя вина. Я не досмотрел… — и тут Дженсен заговорил искренне, голос его задрожал. Гости возбужденно зашептались.

Дженсен помолчал немного, сосредотачиваясь на складке между бровей на лбу Джареда. Жаль, что у него такие нежные губы — мундштук в его рту смотрится превосходно. Дженсен сам лично надевал на него сбрую сегодня. Хакамора осталась лежать в инвентарной вместе с новыми брюками. Узкие шорты с ремнями смотрелись куда более впечатляюще.

— Дженсен, господи, так жаль. Из-за этой печальной истории злые языки совсем распоясались, — Мишель начала пробираться по проходу, в надежде запечатлеть реакцию Дженсена крупным планом. — Я сочувствую тебе по поводу потери многообещающего «рысака» и понимаю, как больно было слышать, когда начали вспоминать об Оливии.

Умница, очень вовремя. Мишель делала вид, что все знает, но ее глаза светились неподдельным интересом и страхом, что самое вкусное блюдо так и не подадут.

Курт вышел из-за спины Дженсена, и Мишель тут же нацелила на него «пчелу». Фирс снисходительно осмотрел собравшихся, и через секунду его лицо посуровело. Дженсен чуть не хохотнул — командир отделения в действии, с таким Куртом рафинированные личности, получившие привилегии по наследству, не сталкивались. Те, кто служил в армии, а их тут присутствовали единицы, чуть не подпрыгнули со стульев. Рефлекс вставать по стойке «смирно», когда входит старший по званию, вырабатывался раз и навсегда.

— Оливия Бойд Эклз, — Курт выдержал паузу. — Рядовой армии Земли. Погибла в системе Петара. Она была прекрасным солдатом, я как командир отделения могу гордиться тем, что работал с ней. Обстоятельства ее смерти — военная тайна. Сержант Эклз не забыл воинский устав и соблюдает его преданно и верно, даже покинув службу. Хочу напомнить гражданским лицам, что разглашением военных тайн, а также клеветой, направленной на солдат армии Земли — живых или мертвых — занимается военный трибунал. Те, кто отдал годы жизни для процветания родной планеты, будут находиться под защитой армии пожизненно. Такова заслуженная плата. И я благодарен правительству Земли за то, что меня — искалеченного фирса — приняла и защитила эта планета.

Курт поднял бокал и провозгласил:

— За Землю, за армию и за Оливию. Слава и память!

Мишель аккуратно рыдала, гости вставали один за другим, и от столика к столику катилось:

— Слава и память! Слава и память!

Над лагерем Констанс повисло раздражение и паника — они допустили промашку, забыв, что Дженсен до конца своей жизни будет под опекой армии. Вернее, не знали — еще не сталкивались с таким отпором. Теперь дрожать придется им — малейшее свидетельское показание, что слухи пошли от Констанс, а та сдаст источник, не мешкая, и здравствуй новый мир, то бишь высылка в колонии. Земля и так перенаселена, регистрационной службе не нужно много времени, чтобы принять такое решение.

Курт умел унижать людей, в течение вечера он подкрадывался к группкам по интересам, подхватывал тему и высказывался остро и неожиданно:

— В лабораториях работают на износ? Да бросьте. Я знаю поставщиков сырья. Они покупают отбросы на аукционах. На хиппах испытывают лекарства для людей. Забота — не только корм и крыша над головой. Ветеринары, а не врачи, латают раны «рысаков» на бегах. Какие уж рекорды?

В другой компании он ехидно спрашивал:

— Лучшая нянька для детей — хипп, не спорю. Но вы скоро их рожать будете заставлять вместо вас. Кстати, неплохая идея, — он обнимал выточенную процедурами талию собеседницы и шептал на ухо: — Такую фигуру нельзя портить.

Унижение было так сладко приправлено элитным шампанским, что измочаленные души впитывали яд Курта с наслаждением на лице.

Завтра никто не посмеет сказать, что прием не удался. В маленьких шатрах ближе к ночи, после показательного забега пар и шуточных ставок, вовсю пыхтели и стонали те, кому нужна была сексуальная разрядка. Те, кто употребил мет, дозаправлялись у барной стойки коктейлями. А те, кто пытался сохранить лицо, танцевали на широком крыльце, флиртуя и планируя прогулки под искрящимся небом Пало-Капо.

Порцию яда получил и Дженсен. Совершенно неожиданно, понадеявшись на иммунитет хозяина, подкрепленный годами дружбы.

После показательных дефиле хиппы вернулись в шатер, и Курт уточнил:

— Как ты думаешь, сколько из них продлят контракт?

Дженсен пожал плечами:

— Двое или трое.

— Я думаю, ты ошибаешься. Кстати, если твоя Орнелла вернется на Сапифир, лично я расстроюсь, — Курт забросил в рот кусочек тоста, смоченного во взбитых яйцах и покрытого толстым слоем паштета.

— Это рецепты Джейми.

— Хреновый исполнитель испортит гениальное произведение. Орнелла — талант. Твой Джаред тоже талант, — Курт доел тост, вытер пальцы и быстрым шагом направился в угол шатра.

Остановившись перед Джаредом, он спросил:

— Знаешь, сколько хозяев продают своих «рысаков» любителям экзотики? Каждый второй. Поиметь призера, да еще с таким телом — куда бы делись все их рассуждения о вас как о дикарях-полуживотных. Если бы Дженсен разрешил, тебя бы сейчас трахало как минимум трое, причем одновременно. И после приказал бы молчать, чтобы не обвинили в неспортивном поведении.

Дженсен вскипел:

— Курт, угомонись!

Фирс и не подумал — шампанское и разговоры хорошенько распалили его.

— Скажи, хипп, ты хочешь выигрывать? Ради чего? Ах да, твой хозяин сегодня суров как никогда — заткнул тебе рот мундштуком, чтобы не нашлись желающие заткнуть его чем-то другим до самого горла.

Он полез в карман брюк и достал нож — близнец ножа Дженсена. Быстрым как молния движением он разрезал ремни, продетые в кольца, и всучил мокрый от слюны мундштук Дженсену. На щеке Джареда заалела царапина, но тут же потемнела. Дженсен знал — если провести по щеке, засохшая кровь отвалится, оставив тонкий розовый шрам, который рассосется к утру.

— Отвечай, скажи Дженсену правду.

— Это моя работа, — после долгого молчания голос Джареда был чуть хрипловатым, губы припухли и блестели, а в уголках рта после показательного пробега еще были видны шрамики. Скорее всего, Лукас или Молев успели до возвращения в шатер обработать рот.

— Работа? Так работай себе потихоньку. Чего жилы рвать, не убьет же он тебя. Выпорет и перепродаст, максимум. Почему?

— Это не только деньги. Они спасли нашу планету, и мы должны отдаться полностью в благодарность. Тот, кто не выполняет контракт, нарушает laadi.

Дженсен внезапно догадался, что Курт знает ответы на свои вопросы, и это шоу для него. Знакомое выражение безусловной веры осветило лицо Джареда, и он продолжил:

— Все хотят знать, зачем они родились. Мы долгое время не знали, почему Seafar позволяет нам жить. Когда обломок чужого мира пришел чтобы уничтожить нашу землю, те, кто говорит с Seafar, получили ответ — мы жили для того, чтобы спасти ее.

— Хиппы — для того чтобы спасти, а земляне, фирсы?

— Земляне тоже чтобы спасти, а вы… — Джаред замешкался. — Найдется причина.

Чушь хиппианская! Земная цивилизация давно выросла из религиозных подштанников и плевать хотела на все, кроме собственного благополучия. Когда энергия, рожденная взаимодействием вечно расширяющейся вселенной и гравитацией, подчинилась людям и ученые открыли доступ к другим измерениям, жадное человечество начало свою экспансию во внешние миры. Именуя себя homo sapiens — человеком разумным, люди показали всей вселенной свое истинное лицо — homo reus, и гордились своими грехами, не нуждаясь ни в наказании, ни в покаянии. И Джаред говорил откровенную чушь: хиппы лишь капля в море других миров, причем тут Сапифир и его спасение? На Фирсе его логика явно дала прокол.

— И вот вы спасли. Дальше что?

— А дальше мы уйдем, или Seafar скажет нам, что мы нужны.

Курт обернулся к Дженсену:

— Понимаешь, на чем строится их преданность? На высшем служении. Ему на тебя наплевать.

Глядя на разгоряченного Курта, можно было подумать, что он ревнует, если бы Дженсен не знал так хорошо лейтенанта Объединенных Сил Земли и Фирса Куэрешида фа-Риса. Курт заботился о своих солдатах получше няньки-хиппа, а неопытный Дженсен после подготовительных курсов попал под его опеку и остался там навсегда. Дело было и не в том, что фирс чувствовал себя в долгу перед землянином за спасение жизни — устав не позволял поступать иначе. И когда лейтенант фа-Рис обгорел, в спасательную капсулу его тащил не один рядовой Эклз, а по очереди каждый из отряда — скафандры после долгого пребывания в водородном пожаре у всех работали на пределе. И не в том, что Курт мог в него влюбиться — фирс был гетеросексуален до последней чешуйки, и если ему нравилось заваливаться в койку с Дженсеном, то неизменно с двумя особами женского пола впридачу. Его возбуждал не Дженсен, а само наблюдение за сексом, за красивыми телами и чужими оргазмами. Но все же Курт ревновал, к Лив ревновал точно — при любой возможности утаскивал Дженсена, претендуя на его время. Лив ему нравилась, он от души поздравлял их со свадьбой и позже искренне сопереживал горю. Курт был рядом всегда, выучил Дженсена не хуже самых родных людей, если не лучше, и сейчас почуял неладное.

— Если у него есть душа — а я тебя знаю, ты хочешь все, не только тело, но и душу…

Дженсен не сдержался и оборвал его пламенную речь:

— Мне плевать на его душу. Я его просто трахаю.

Курт и Джаред застыли, их взгляды пересеклись, полетели воображаемая шерсть и чешуя. А потом оба перевели ошарашенные взгляды на Дженсена, осознав до конца, что сейчас услышали.

Три мира, три вершины треугольника — хипп, фирс и землянин — и сотни струн, способных связать их. Дженсен видел, что сейчас, своими словами оборвал их все. Обрывки вились в воздухе, жалобно звенели, а он не хотел больше ничего слышать.

Этой ночью его еще ждали обязанности хозяина. Он приволок сюда эту человеческую свору и должен расплатиться собой за святотатство.

Перепившиеся гости изящно капали слюной, спермой и влагалищной смазкой, забывались в наркотическом угаре, тонули в яде алкоголя, чтобы получить хоть гран ярких ощущений. Земля не содрогалась, не умирали птицы в полете, даже обещанная к утру гроза, и та запаздывала. Словно некого было карать, и все те, кто силился урвать наслаждение, уже умерли давно и рассыпались в прах. И если судить по бурям на Сапифире, плачевен будет тот день, когда восстанет из праха для суда грешный человек.



Перед рассветом, когда Пало-Капо покинули последние гости и конюхи увели хиппов на конюшню, Дженсен снял смокинг и аккуратно повесил на вешалку в коридоре, чтобы Орнелла могла его вычистить и продезинфицировать. Постояв немного под душем, он почистил зубы, распаковав новую зубную щетку, и надел новую пижаму. Не помогло — он все еще чувствовал себя грязным и напрасно помилованным.

Набросив халат, он спустился на конюшню, зашел в стойло к Джареду и улегся на пол возле матраса. Джаред открыл глаза и удивленно поднял брови.

В тишине был слышен каждый их вдох, за тонкой стенкой похрапывали, один раз хлопнула дверь душевой — кто-то выходил помочиться.

Дженсен вытащил сложенное под головой у Джареда пончо. Ткнув в лицо, он одними губами сказал:

— Закуси.

Придвинувшись ближе, он перевернул Джареда на спину, спустил ему штаны и взял в рот. Его сейчас не волновало ничего, кроме члена, растягивающего его губы, рвущего горло. Джаред сначала лежал спокойно, но потом начал подниматься вслед за скользящими по члену губами, и Дженсен осадил его, припечатывая ладонями бедра.

Челюсть ломило, язык опухал, и слезы катились из глаз, но Дженсен не спешил — вылизывал под головкой, вслушивался в тихие влажные звуки, когда член выходил из губ, и пожалел, что все закончилось, когда на языке и под пальцами запульсировало и вязкая жидкость заполнила рот.

Сглотнув, он выпрямился и вытер рот рукавом халата. Джаред стащил с лица смятое пончо и молниеносно, как фирс, сгреб его в охапку, укладывая спиной себе на грудь. Его ступни тяжело прижали Дженсену щиколотки, одна рука по-прежнему удерживала его за талию, а вторая пробралась в пижамные штаны и нашла возбужденный член. Дженсен почти закричал от сухого и сильного сжатия, и Джаред тут же убрал руку и захлопнул ладонью ему рот. В ухе раздалось предупреждающее шипение — Джаред хорошо усвоил, когда нужно молчать, так хорошо, что теперь напоминал об этом Дженсену.

Пряный вкус спермы во рту, смывший мяту зубной пасты, горячее тело под спиной и ягодицами, обжигающее даже сквозь халат и пижамную куртку, легкое касание губами уха и фантомная тяжесть руки на члене, сейчас зажимающей ему рот — все это смешалось в одурманивающую смесь крепче мета.

Ладонь под губами повлажнела от частого дыхания, это и спасло от повторного сдирающего нежную кожу захвата. Дженсен кусал губы, чтобы не кричать, когда кулак Джареда, ускоряясь, скользил по его стояку. Кончая, он сам себе заткнул рот, зажав зубами руку, отказываясь щадить себя и обретать покой.

image

Океан мерно дышал, ворочаясь во тьме. Соленая громада лениво выплескивала волны —водные, электромагнитные, инфракрасные, гравитационные. На его побережье под темно-синим небом в бескрайнем черном скоплении зданий, парков и улиц рассыпались голубые и оранжевые огни неспящего мегаполиса.

Холодный ветер трепал полы гостиничного халата, задувал за воротник, оставляя на влажной коже соль, принесенную с невидимых даже с балкона сорок четвертого этажа аллапольских бухт.

Сверкающие небоскребы взлетали над бликующей сумятицей огней, пытаясь разбавить своими ярко-белыми шапками чернильную синеву неба. Алые проблесковые маячки полицейских автоматов сновали меж огней и исчезали в световых реках проспектов и авеню. На горизонте голубые и оранжевые огни сливались в сплошную холодно-желтую линию, сквозь которую изредка прорывались белые вспышки мигрирующих вдоль берега жилых платформ.

Мегаполис, растянувшийся от пустыни Мохаве вдоль Каскадных гор к Аляске, давно стал неофициальной столицей Земли. Напоенный электроэнергией, накормленный темной материей, он не засыпал ни на секунду; его жители рождались, умирали, летали, ходили, ели, пили, сбегали, устав от сумасшедшего ритма жизни, и всегда возвращались, чтобы вновь заблудиться в бурлящем тысячекилометровом лабиринте цветных огней и черных пятен.

Зимние континентальные бега который год проходили именно здесь: ипподром Белфаэр вмещал в себя сто тысяч зрителей, трансляции отсюда велись по всем спортивным каналам. Фирс, Колош, Риса и еще несколько независимых планет выкупали права на трансляцию. Курт говорил, что на Фирсе бега смотрят все, даже женщины и малыши, не покрытые жесткой чешуей.

Завтра, а вернее уже сегодня состоится финальный заезд. Джаред и Лукас прошли в десятку лидеров без особых затруднений. Они получили хорошие уроки за последний год. Жестокие, болезненные, но необходимые.

Ветер все усиливался, и Дженсен начал основательно замерзать. Вдалеке, над линией горизонта, разорвалось пространство, провалилось в черную точку, и тонкий белый штрих межпланетного катера пронесся по синему небу.

Джаред спал, заняв почти всю кровать. Дженсен не стал сталкивать его к краю — присел рядом и, отбросив расплетенную гриву, улегся щекой на мягкую шерстку между лопатками.

Под ухом мерно билось сердце, если Джаред и проснулся, то не пошевелился, разрешая прижиматься заледеневшим телом и отбирать сонное тепло. Его дыхание оставалось ровным и глубоким, но когда Дженсен отстранился, чтобы подобрать с пола одеяло, он развернулся, поймал его в объятия, резко и нетерпеливо дернув к себе.

Дженсен толкнул его локтем:

— Дай одеяло поднять.

Джаред ослабил хватку, подождал, пока Дженсен затащит одеяло на кровать, коротко поцеловал его в плечо и снова обнял, засыпая-убегая в другую реальность. И вновь время и пространство исказились, темная энергия ненасытно затолкалась внутри, хотелось до воя запутаться в мелких косичках и свободных прядях русой гривы. Нужно было отправить Джареда перед финальным заездом к себе, но Дженсен не смог приказать ему уйти и теперь жалел и не жалел одновременно.

В Пало-Капо он не позволял Джареду оставаться до утра в доме. Здесь, в Аллаполисе, они просыпались вместе, и Джаред уходил в комнату к Лукасу только после завтрака.

Лукас знал обо всем. Дженсен догадывался, что мальчишка все понял, еще в Пало-Капо на конюшне. Его продавали и использовали столько раз, что Лукас определял сексуальные пристрастия с первого взгляда. Дженсен не раз видел, как моментально он превращался в невидимку, прекращая флиртовать и стрелять глазами, когда замечал «охотников за молодым мясцом» — любителей пытать и калечить. В команде Дженсена Лукас чувствовал себя в безопасности — впервые за свою маленькую взрослую жизнь — и платил за эту безопасность работой на износ и молчанием.

Дженсен перед европейскими бегами перезаключил с ним контракт, повысив ежемесячное содержание, и удвоил сумму выходного пособия. Лукас, получив копию, пришел и, заикаясь и пряча глаза, поблагодарил. А потом перестал мяться и спросил напрямую:

— Я хорошо работаю?

Дженсен почти не солгал, когда ответил:

— Да. Ты отлично работаешь.

Несказанная правда была в том, что Дженсену самому было так спокойнее. Он просто покупал у Лукаса шаткое, призрачное спокойствие.



Уснув под утро, Дженсен проспал завтрак. Джаред не разбудил его толком, поцеловал в висок, разблокировал дверь и ушел. Пообещав себе, что полежит еще минутку и встанет, Дженсен благополучно отключился и проснулся, когда идентификатор начал попискивать, принимая входящие вызовы.

Горячий кофе камнем осел в желудке, сердце колотилось как ненормальное, зимнее солнце раздражало белым неестественным светом, от волнения сосало под ложечкой, и при всем этом Дженсен чувствовал себя великолепно.

Отправив на бегу сообщения Молеву, Курту и отцу, он запрыгнул в катер и рванул к ипподрому, по пути нахватавшись штрафов на нарушение границ воздушных трасс.

Белфаэр был заполнен до отказа. Тихий океан подарил в этом году ласковую и теплую зиму, температура не падала ниже десяти градусов по Цельсию, а значит, Джареду, так и не привыкшему к жаре, будет бежать намного легче. Дженсен убедился в этом еще на квалификационных заездах, когда его пара поставила новый беговой рекорд по времени.

В их ангаре Молев уже распаковал трансляторы, Лукас проверял шлем, а Кортни ругала непоседливого Фрея и мучила Джареда, заставляя того делать непонятные наклоны и повороты.

Фрей, увидев его на пороге ангара, завопил:

— Дядя Дженсен, ты разрешишь, да?

Кортни тяжело вздохнула:

— Сын, я тебя запрягу и заставлю работать у дяди Дженсена на настоящей конюшне. Будешь таскать тележки с навозом.

Судя по сияющим глазам, рыжий маленький чертенок был готов на все, лишь бы Дженсен взял его с собой на беговой пункт. Дженсен взял с пульта запасной транслятор, заблокировал передачу звука и протянул Фрею:

— Не потеряй. Услышу хоть писк…

Рыжий ураганчик повис у него на шее и проорал в ухо:

— Дааааа!

Фрей вил веревки из суровой и неприступной мамы, Дженсен это понял сразу, когда она впервые привезла сына в Пало-Капо. Перед прилетом она позвонила и спросила смущенно:

— Ты не возражаешь, если я возьму с собой Фрея? Он хочет посмотреть на конюшни.

Дженсен заметил мелькнувшую рядом с ней рыжую вихрастую голову. Малыш не мог усидеть на месте ни минуты.

— Конечно, привози.

Кортни не брала его с собой на соревнования, запрещала смотреть их в интерсети, но Фрей упорно твердил, что станет наездником, когда силы в руках прибавится.

Когда Джаред катал его на себе, и малыш, вцепившись в ремни, подпрыгивал и повизгивал, Кортни печально заметила:

— Я жалею лишь об одном.

Дженсен обнял ее и спросил:

— О чем?

— Что его отец не хипп.

Дженсен растерянно промолчал. Кортни усмехнулась:

— Думаешь, заскок? Нет, я не спала с хиппами, да и знаю, что случайных детей от них не бывает. Я о том, что они другие. Они знают то, чего не знаем мы или забыли. Что-то важное. Знаешь, скольким я делала сбруи, сколько их перевидала? Тысячу, а может больше. Каталог надо свой полистать. Они умрут, но будут держать свое слово. Подписав контракт, они выполнят его до точки. Я ухожу из дому и знаю, что оставляю Фрея в самых надежных руках, надежнее, чем мои. Клайд ему больше мать, чем я. Он рассказывает ему сказки, наши сказки, те, которые я читала в детстве. А они звучат по-другому. Я просила вчера Клайда продлить контракт еще на пять лет, пока Фрей не уедет учиться. Он сказал, что согласен. Я вчера пекла печенье, поверишь? Я и печенье…

Она рассказывала, и слезы катились по ее щекам, горько-сладкие слезы надежды на лучшее.

image

Распорядитель объявил, что открыты беговые пункты. Лукас и Джаред остались в ангаре до приглашения на выход. Молев с помощниками, Кортни и Фрей отправились вслед за летящей платформой с трансляторами, Дженсен подождал, пока они выйдут за ворота, обнял Джареда и хлопнул по плечам:

— Удачи.

Лукас подхватил поводья, и они втроем подошли к выходу из ангара.

Белфаэр бурлил. Крики, блики вспышек, разговоры, движение на трибунах, жужжание аппаратуры, спиральные полеты «пчел» — все сплеталось, сливалось в единый поток и выплескивалось невидимой энергией, заражало своим непостоянством.

— Пары на первую стартовую готовсь!

Лукас уселся в качалку, и Джаред выбежал навстречу приветственным воплям. Дженсен, улыбаясь репортерам, направился на беговой пункт.

— Мистер Эклз! Дженсен! Вы поставили на своего «рысака» крупную сумму! Вы так уверены?

— Дженсен! Вы пытались продлить контракт с Калебом?

— Мистер Эклз, еще вопрос…

Дженсен коротко указал на огромный таймер, повисший над Белфаэром и отсчитывающий время до старта, и с облечением нырнул под навес пункта. Казалось бы, после Европы он ответил на все вопросы этих пираний, но репортерская братия никогда не наедалась досыта.

В сверкающей голограмме таймера пятая цифра превратилась в ноль, и ипподром ревел:

— Девять… Восемь… Семь…

На видеополосу пошла трансляция с первой стартовой линии, распорядитель поднял пистолет.

— Два… Один…

Динамики разнесли гром выстрела по дорожкам и трибунам. Таймер взорвался сотней ослепительных огней, и под падающими с неба звездами беговые пары пересекли вторую стартовую.

Дженсен выбросил руку вверх и закричал:

— Да!

Джаред сумел обойти Гарриет и Делию — пару Дорреля. Он бежал, выкладываясь с первых метров забега, — тактика Рианны и Колина, действенная для легких спринтеров и неожиданная на трех тысячах метрах Белфаэра. Дженсен краем уха слышал, как комментаторы тут же начали прогнозировать, на какой дистанции сойдет пара непобедимого Эклза. Они были правы в одном — Дженсен действительно чувствовал себя непобедимым. Джаред не выдохнется, не сойдет, сломает хребет закостеневшим мнениям и выиграет.

На повороте Лукас привстал, изящно выравнивая своим весом качалку, и они прошли по внутреннему кругу ровно, почти не снизив скорость. Рискованный трюк, но теперь они были почти недосягаемы. Колин так и не выучился этому. Недолюбленный, брошенный мальчишка настолько слушался Рианну, что забыл, чего может добиться сам.

Гигантский Белфаэр сегодня блистал всеми цветами радуги. Пасмурный зимний день преображался, напитываясь азартом зрителей и яркими огнями, тяжелел и теплел, становясь серо-желтым. Закольцованные дорожки ипподрома послушно укладывались под беговые сапоги и колеса, еще ни одна пара не сошла с дистанции.

Джаред не снижал скорости. Его попытались обойти на третьем повороте по внешнему кругу, и качалку соперников едва не вынесло на ограждение. Комментаторы откровенно заскучали, финальная гонка заканчивалась без скандалов, с лидером, определившимся со старта.

Дженсену было плевать на интригу, он хотел одного — показать, кто истинный победитель тут, на крупнейших бегах Земли. Все ждали эффектного противостояния и крови, но Дженсен не позволил Лукасу, фонтанирующему идеями, устроить шоу.

— Ваша задача — победить. Да, будут недовольны, обозлятся немного, но мы получим от них кое-что очень нужное — желание реванша. Они захотят увидеть, как ты проиграешь. Будут тщательно искать кандидатуры соперников и делать ставки на твой проигрыш. Приглашения на участие потекут рекой.

Джаред согласился.

Вечером перед финальным заездом, засыпая после массажа, он пробормотал:

— Не кричи завтра громко. Будешь отвлекать.

— Когда я громко кричал? — Дженсен вытер руки и присел на кровать.

Джаред приподнялся на локте и посмотрел требовательно, не желая напоминать вслух о Кор-де-Фла. Дженсен отвернулся и небрежно заявил:

— Тогда я перенервничал. Французские порядочки меня всегда доводят до белого каления.

Он солгал, и Джаред знал, что это ложь. На европейских бегах Дженсен еще цеплялся за остатки бессмысленной гордости. Сейчас, на континентальных бегах, он думал лишь об убегающем времени, не собираясь расходовать его на крик.

Над Белфаэром пошел отсчет на последние секунды и метры. Шоу не вышло — Джаред уверенно пересек финишную линию. Над шумным ипподромом вспух яркий цветок, стилизованный под кубок, над ним всплыло имя владельца-победителя, взорвалось фейерверком, из которого сформировались имена Джареда и Лукаса.

Дженсен поднял руки вверх и, не повышая голос, произнес:

— Вы лучшие.

Его пальцы уже чувствовали гладкую поверхность кубка континентальных игр. И пока хищные «пчелы» репортеров окружали беговой пункт, он так стоял, сжимая невидимый кубок в поднятых руках.



Белфаэр гордился своим подиумом не меньше, чем беговыми дорожками и вместительностью зрителей. Громадные экраны транслировали эффектные отрывки заездов, на дорожках в ярких костюмах выступали вольтижировщики, в центре на площадке под ритмичную музыку кружили пары, участвовавшие в заездах.

Музыка начала понемногу стихать, пары разъехались к ограждению, и приятный женский голос объявил:

— Призеры континентальных игр, прошу на подиум.

Загрохотала бравурная музыка, и центр площадки прорезали черные линии, разделяя его на несколько треугольников. Из недр ипподрома в сиянии огней начали выдвигаться три подиумные дорожки. Они вырастали вверх словно змеи, повинуясь невидимому заклинателю. Треугольники покрытия поползли обратно в центр и мягко обняли основание дорожек. Изогнутые полуарки зависли над площадкой, первая золотая выше всех, слева чуть ниже — серебряная, самая нижняя справа — бронзовая.

Пары-призеры подъехали к пандусам дорожек, включились антигравы, и пандусы понесли их в небо.

Для владельцев была предусмотрена летающие площадки с силовым ограждением. Дженсен по команде распорядителя вывел свою площадку под золотую полуарку. Зазвучала торжественная музыка.

— Победитель десятых юбилейных континентальных бегов — Дженсен Эклз и его пара — Джаред и Лукас!

Распорядитель вышел на поле и высоко поднял кубок. Разжав руки, он медленно отпустил приз, и награда взмыла к Дженсену, оставляя за собой шлейф искр.

Зрители приветственно завыли, когда кубок — изящная игрушка, подсвеченная силовым полем — оказался у Дженсена. Внутри прозрачной чаши вращалось стилизованное изображение беговой пары, на подставке был выгравирован год, владелец и имена пары. Экраны продублировали кубок над каждой трибуной, и ипподром на несколько минут получил новое ограждение из их имен.

Дженсен поднял кубок вверх, и его площадка начала двигаться над беговыми дорожками. Сверкающие ленты, искры-конфетти, вспышки «пчел» — все летело и кружилось под крики толпы. А над ипподромом на голове золотого змея-подиума стоял Джаред, и Дженсен был уверен — он смеется. Дженсен слышал этот победный смех, видел его в глазах, прячущихся в тени сверкающего лобового щитка, когда изображение пары-победителя транслировали над ипподромом.



Они вернулись в отель за полночь. Празднование затянулось, но Дженсен не чувствовал усталости. Возбуждение от выигрыша, смешавшись с несколькими бокалами шампанского и ожиданием, кипело в крови и на коже. Поднявшись в номер, он тут же затащил Джареда в спальню, не дав снять сбрую, вцепился в ремни на груди и притерся пахом к бедру:

— Хочу трахнуть чемпиона.

Наглый хипп облизнулся и не остался в долгу:

— Я тоже.

У Дженсена было только одно преимущество — напомнить кто есть кто. Но он не собирался им пользоваться — перестал вдумываться и решать, чего хочет. За недолгие ночи с Джаредом он убедился, что хипп прочтет в нем все невысказанное и неприказанное, даст или возьмет так, что он будет парить, выброшенный бесконечными оргазмами в невесомость.

Джаред любил играть, для него даже самый кровавый забег был только игрой. Дженсена это пугало и распаляло. И сегодня ему хотелось играть так же рискованно, наглеть, требовать.

— Для начала отсоси мне, — он толкнул Джареда к кровати, заставил сесть и расставить ноги. Джаред и не пытался снимать сбрую — сидел в выездковых сапогах и сбруе, на его щитке все так же переливался огнями летящий конь. Дженсен разделся, встал между коленями и ухватил его за гриву, прижимая лицо к паху.

— Покажи, чемпион, как глубоко можешь взять.

Лобовой щиток хакаморы оцарапал ему живот, и Дженсен оттянул голову Джареда назад и вошел в приоткрытый рот по языку. Джаред сжал губы и довольно прикрыл глаза — он умел наслаждаться оральным сексом, его рот изучил тело Дженсена до миллиметра. Он довольно жмурился, словно его кормили сахаром, сглатывал слюну, сжимая горлом, облизывал головку и откидывал голову назад, чтобы член вновь и вновь гладил ему язык и нёбо. Ремни на его теле в полутьме комнаты казались черными линиями с бликующим пунктиром заклепок. Под ними напрягались мускулы, сдавливая кожу кожей, когда он гладил Дженсену бедра изнутри и тер под мошонкой, поддразнивая. Его сильные пальцы в перчатках из тонко выделанной кожи разглаживали шовчик, растирали до горячего между ягодицами, дразнили швами чувствительные складки.

По спине и груди уже катило волной оргазма, вихрем закручивало в паху, и Дженсен, толкнувшись последний раз, вылился в раскрытое горло. Джаред обхватил его еще твердый член и больно-сладко выдоил на язык последние капли.

Ноги не держали, сердце стучало поршнем, истома плескалась мягкими волнами от макушки до пяток. Джаред уложил его рядом и мокрым от спермы языком вылизал между ягодиц. Дженсен толкнул его пяткой в плечо:

— Это еще не все. Куда торопишься?

Джаред рассмеялся ему в колено и, не снимая перчаток, вставил пальцы в расслабленный долгой лаской проход. Дженсен выгнулся, зажимаясь:

— Больно, сукин сын!

Джаред оказался над ним, а его пальцы продолжали тянуть и раскрывать. Дженсен вцепился в гриву и попробовал сдернуть с себя. Длинная шея оказалась перед глазами, и Дженсен недолго думая вгрызся в нее с рычанием. Во рту горловой речью отдалось:

— Больше хочешь?

Два пальца вышли из него, а через мгновение вернулись три, вторглись еще грубее, чуть ли не на разрыв. По зубам потекло солоно и густо, животный, грязный запах резанул обоняние, и член набух снова. Дженсен разжал зубы, зализал укус и сдался:

— Давай.

Он не ожидал, что будет так — Джаред продолжал тереть его простату и втолкнулся членом рядом с пальцами. Боли не было, натянулось до онемения, и хотелось не сильных нажатий, а мощных, быстрых ударов.

Джаред сел на пятки и вынул пальцы, наказывая за жадность пустотой. Дженсен сжался и вздернул бедра вверх, когда Джаред подтянул его выше, укладывая себе на ноги. Его ладонь во влажной перчатке легла на живот, прижимая к коленям.

— Не двигайся.

Он дразнил Дженсена, едва-едва раскачиваясь, растирал и щипал соски, царапал заклепками ребра и живот и с силой разминал ягодицы, приподнимая вверх. Дженсен чувствовал, что его как будто растягивает на части, размазывает тягучей, волновой лаской. Медленные толчки провоцировали самому насадиться сильнее, рысью рвануть за оргазмом, и одновременно эта неспешность покоряла, добавляла остроты. Там, где прикасался Джаред, под кожей разливалась горячая патока. Но он не мог вечно дразнить Дженсена — встав на колени, Джаред заставил его выгнуться, опираясь только лопатками, и начал двигаться в полную силу. Его оргазм Дженсен не ощутил — увидел только запрокинутое лицо в рамке хакаморы, широко открытые глаза и услышал громкий стон, смешанный с отрывистыми вдохами.

Джаред, получив свое, отпустил его и встал на колени, прогибаясь и упираясь локтями. Удовлетворенный, мокрый от пота, он хотел еще и подставлялся как похотливая кобыла, перетек в другую ипостась так же легко, как пересекал вторую стартовую.

Дженсен мазнул между ягодиц, собирая сперму, покрыл ею свой член и медленно вошел, наслаждаясь тем, как под напором кольцо мышц растягивается и мягко ласкает нервные окончания на освобожденной от крайней плоти головке. Он не спешил, покрывал уверенно, удерживая за ремни, упиваясь тем, как Джаред выгибается и стонет под ним.

По бедрам текло, член скользил в душной влаге, со лба капало на мокрую спину, ремни натягивались на бугрящихся мышцах. Дженсен наклонялся, выпивал смешанные капли пота со спины, облизывал пряжки, раздразнивая солью и металлом язык, и толкался все быстрее и быстрее, приближаясь к финальной черте.

Джаред обхватил свой член рукой в перчатке, сильными рывками начал подгонять себя, и они пришли к финишу одновременно.



Приглашения на участия в бегах, как и предсказывал Дженсен, хлынули мощным потоком. Молев и Дженсен тщательно отсеивали все незначительные, мелкие, с недостаточным призовым фондом, и отправляли райдер. В половине случаев соглашались сразу, кое-где отказывались, кое-где торговались.

Ипподром Сан-Диего согласился на все требования. А перед отлетом пришло сообщение от Курта, что он прилетает в Аллаполис на несколько дней, и они смогут встретиться. Все складывалось как нельзя лучше.

Курт нашел его в конюшнях. Как этот змей умудрялся проникать в закрытые для посторонних помещения, для Дженсена всегда оставалось загадкой — Курт редко добровольно делился своими связями и секретами.

Они обнялись, и Курт внезапно прижался настолько тесно, что Дженсен чуть не оттолкнул его. Фирс сам разжал руки и смущенно дернул плечом:

— Что-то я расчувствовался. Вымотался за последнее время, даже вспоминал, как мы после рейдов расслаблялись.

Дженсен двумя пальцами ткнул его в лоб:

— Вслух не говори, что мы после рейдов творили. За разглашение, лейтенант Куэрешид, трибунал в моем лице приговорит тебя к мытью конюшен зубной щеткой.

— Вот именно по такому занятию я и соскучился, снилось даже. В кошмарах. Кстати, тебя искал отец. Увидел меня, сделал невозмутимое лицо и спросил, выходил ли ты из конюшни. Я сделал такое же лицо и сказал, что нет, сэр, не видел. Как только увижу, сэр, сразу же скажу, чтобы связался с вами, сэр.

Дженсен отсмеялся и пояснил:

— Он со мной связывался еще утром. Я спросонья наобещал, что найду его на ипподроме. Зря ты с ним так, для него моя служба в армии — святое.

Курт поморщился:

— Еще бы. Полный пакет привилегий. Странное у него понятие о святом.

Дженсен внезапно обозлился:

— Ты ради этого же корячился на армию Земли. Хотел здесь жить хорошо, эмигрантского пакета тебе показалось мало.

— Давай не будем сюда святость приплетать.

Резкий тон Курта неприятно покоробил, хотя Дженсен понимал, что сам первый начал. Уже выйдя из конюшен, он пожалел, что так резко оборвал разговор и ушел. Но нужно было срочно найти отца.



Трибуны в секторе «А» были переполнены, и отец сам спустился к ограждению. Как всегда безукоризненно одетый, он сиял довольной улыбкой, люди неосознанно, не дожидаясь его просьбы, расступались перед ним.

— Дженсен! Как ты? Я хотел тебя видеть. Мы с мамой заказали столик сегодня на девять.

Дженсен поискал глазами маму, и увидел, как она машет ему с трибун. Махнув в ответ, он спросил:

— Конечно, приду. Мог бы сбросить сообщение.

Отец поднял бровь:

— Хотел лично пожелать тебе удачи. Посмотреть на тебя, — он, перегнувшись через ограждение, потрепал по плечу: — Удачи! Не подведите, я поставил приличную сумму.

Идентификатор завибрировал на запястье, пришло срочное сообщение. Дженсен не стал включать видеосвязь, перебросил звук на наушник. В ухе раздался непривычно нервно звучащий голос Молева:

— Мистер Эклз, Джаред заболел. Ему очень плохо.

Болезнь и хиппы — несовместимые вещи, и Дженсен сразу понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Не попрощавшись с отцом, он сорвался с места и побежал к конюшням. Страх гвоздил к земле каждый шаг, давил на грудь, перед глазами плыло, ипподром рухнул в туман, и он чуть не заблудился в лабиринте конюшен.

Растолкав толпу, собравшуюся у стойла, он оттащил за воротник растерянного ветеринара и упал на колени перед Джаредом.

Джаред лежал на тонком матрасе, полностью экипированный для бегов. Капли пота покрывали все его тело, судороги сводили каждую мышцу, глаза закатились, слюна текла из перекошенного рта. Лицо, стянутое хакаморой, искажалось, то расплываясь в переносице, то вновь обретая человеческие черты. Дженсен, испугавшись, что сейчас еще немного и начнется страшная убийственная трансформация, упал сверху, удерживая за руки, и закричал:

— Релаксант! Быстро!

Риск был сумасшедший, экспериментальный препарат имел кучу побочных эффектов, но Дженсен не стал сомневаться. Шприц, заполненный релаксантом, воткнулся в плечо Джареду. Дженсен держал его до тех пор, пока тело не расслабилось полностью.

— Какого черта! Что случилось?

Джаред не ответил, остаточная мелкая дрожь его мышц постепенно угасла, веки перестали подергиваться. Теперь он лежал уродливо-неподвижно, словно опустел в одночасье.

Никто из присутствующих ничего не мог пояснить, все переглядывались и отступали все дальше и дальше от стойла. Ветеринар разводил руками и бормотал про анализы.

Дженсен вызвал службу спасения, соврав, что пострадал работник конюшен. Полиция прибыла раньше медиков с носилками, которые, увидев пациента, оторопело спрашивали:

— Это хипп? Мы не ветеринары. Почему вызвали нас?

Дженсен, не давая им одуматься, подхватил Джареда под мышки, Лукас взял за ноги, и они вынесли его из стойла и уложили на антиграв-носилки.



Привилегии и деньги помогли договориться с клиникой — Джареда забрали в реанимационный бокс. После анализов врач сказал, что в воде, которую пил Джаред перед трансформацией, обнаружили инсулин в высокой концентрации. Он пояснил, что в начале трансформации идет выброс гормонов, задействована поджелудочная. Фактически организм работает в турбо-режиме, и в этот момент инсулин воздействовал как яд, заставил поджелудочную перестать его вырабатывать, и сбой пошел дальше.

Дженсен не мог сложить факты в единое целое. Почему Джаред начал трансформироваться в стойле? Кто отравил воду?

Полицейский записал показания врача, но Дженсен знал, что никакого расследования не будет, формально дело закроют, едва оно попадет в реестр. Впрочем, искать врага среди врагов было глупо, любой, чьи хиппы участвовали в бегах, мог устроить отравление, и если правосудие все же свершится, то лишь для исполнителя, которому приказали влить в воду инсулин. Дженсена сейчас интересовало совершенно другое:

— Чем это грозит Джареду?

— Долгим восстановлением, и никто не даст гарантии, что он снова сможет бегать, трансформируясь. Его обмен веществ нарушен, и очень серьезно. Может быть, он не сможет передвигаться вообще.

Земная медицина двадцать с лишним лет исследовала хиппов, препарировала их тела, вытягивала кровь из вен и артерий, решала загадку их генетического кода, но использовала эти знания только для прорывов в лечении землян. Врачи ничем не могли помочь Джареду, особенно после препарата, не утвержденного к применению.

В реанимационном боксе находилось пять медицинских капсул. Над самой последней висела проекция с показателями жизнедеятельности. Дженсен подошел и положил руку на холодную светящуюся поверхность. Обманчиво расслабленный Джаред спал, словно собрался отправиться в далекое путешествие, к себе домой. Раньше окончания контракта. Это было нечестно-больно, и Дженсен зло ударил по проекции, где сменялись оранжево-зеленые цифры показателей. На секунду ему показалось, что веки Джареда дрогнули, и сейчас он откроет глаза.

— Джаред! Очнись, сукин сын! Только попробуй не вернуться.

Ответа не последовало, лишь немного изменилось освещение, сигнализируя о том, что реанимационная…

…капсула висела у дальней стены медицинского отсека. Лив открыла глаза и, заметив Дженсена, слабо улыбнулась. Ее глаза, испещренные красной сеткой лопнувших сосудов, смотрели сквозь него, словно не видели.

Дженсен почти лег на поверхность капсулы, жалея, что не сможет обнять или хотя бы дотронуться:

— Как ты?

— Мне предлагают заменить нижнюю половину тела протезом. Часть функций пищеварительной системы восстановят, некоторые органы заменят искусственными, сам таз вырастить почти невозможно. Даже если и получится, риск отторжения велик. У меня нет кожи, и почти не осталось тазовых костей, — Лив безжалостно повторяла то, что уже услышал Дженсен от врача.

— Я приняла решение, — она подняла руку с идентификатором и, вызвав почтовую панель, отправила пакет данных.

Идентификатор Дженсена отозвался принятием сообщения.

— Армия предоставляет возможность тем, кто служил, сменить имя и исчезнуть.

Дженсен открыл пакет. Внутри лежало заверенное капитаном корабля и юрисконсультом свидетельство о смерти Оливии Дэвины Бойд Эклз.

— Я хочу все начать заново. Для меня стали недоступны секс, рождение детей, в глазах большинства — я неполноценная личность. Поэтому после операции я улетаю на Орториум, а дальше будет видно. Для колоний биомеханические люди — норма. Некоторые добровольно переделывают себя. Там нужны архитекторы, а я давно…

Дженсен едва слышал ее, он не хотел слышать. Его Лив, чудом выжившая Лив, не могла говорить такое.

— Я не хочу умирать, Дженсен. Смысл жизни не только в сексе или рождении детей. Я хотела путешествовать, увидеть другие планеты, создавать проекты колоний.

Она обещала, да, черт возьми, обещала всегда возвращаться. А вместо этого предпочла жизни рядом с ним полуживое бродяжье существование. Отец говорил правду — безродная цыганка.

Он закрыл пакет со свидетельством о смерти и вновь наклонился к крышке капсулы. Лив наверняка ждала от него понимания, он всегда ей давал это в полной мере. Но не сейчас.

— Лучше бы ты на самом деле умерла…



По окончанию контракта Дженсен вернулся в Пало-Капо, а где-то на неизвестной планете появился новый архитектор — биомеханическая женщина по имени Анна — это все, что ему сообщили армейские регистраторы.

Когда репортеры интерсети после первой победы на континентальных бегах приехали в Пало-Капо, Дженсен, рассказывая о доме и ипподроме, подчеркнул, что живет здесь один и любит одиночество. Обернувшись к шафранно-красному закату, он позволил «пчелам» заснять себя на его фоне, с грустью смотрящего вдаль. В тот же вечер в интерсети во всех репортажах прозвучало имя Оливии Эклз, погибшей при ужасных обстоятельствах в Петаре. Кто-то обошелся лишь образом на фоне заката, кто-то сказал напрямую, почему владелец призового «рысака» живет в глуши и один. Результат был один — популярность Дженсена Эклза выросла как на дрожжах, и он поддерживал это грибково-плесенное бурление.

Он понимал, что репортеры наверняка отследили, куда он отвез Джареда, и теперь ждут у клиники новой порции сырья, готового забродить.

В холле его перехватил отец:

— Дженсен, антиграв ждет тебя на служебной площадке клиники. Пойдем, я отвезу тебя в отель.

Он растерянно подставил локоть и позволил отцу затянуть себя в лифт.

В номере Дженсен открыл шкаф и начал осматривать костюмы. Пять минут он бесцельно двигал вешалки со стороны в сторону, потом закрыл дверцы и решил сначала выбрать галстук. Кажется, нужный ему остался лежать под кроватью.

В спальне ему на глаза попались два свежих гостиничных халата, аккуратно сложенные на тумбе у входа в ванную. Догадливая горничная унесла грязное белье и принесла свежее, в том числе и халаты, в таком же количестве, в каком и забирала.

На прикроватном столике рядом с тюбиками и ворохом информкарт лежали плетеные хиппианские браслеты. Дженсен один за другим натянул их на правое запястье.

Отец зашел в спальню с костюмом в руках:

— Одевайся. Нас ждет мама и ужин.

— Я не поеду ни в какой ресторан.

— Дженсен, тебе нужно расслабиться, побыть…

— Отец, я знаю, что мне нужно, — Дженсен развернулся к нему, выдернул из рук костюм и бросил на кровать. — Мне нужно вернуться.

Отец перехватил его в дверях:

— Опомнись. Что с тобой происходит? Какого черта ты вообще повез этого хиппа в клинику? На конюшне был Молев. По контракту хиппы имеют право убивать своих, если те нежизнеспособны. А ты устроил балаган и только продлил страдания своему «рысаку». Я не знаю и не хочу знать, что между вами происходило…

Дженсена это развеселило:

— Пап, ты не знаешь? Ты действительно не знаешь? Так я тебе скажу, чтобы ты прекратил врать мне в глаза. Он мой любовник.

Отец остался невозмутим:

— Дай ему умереть с достоинством.

Внезапно стало легко, просторно и невероятно свободно, словно его держали на поводе под огромной грудой камней, и внезапно эти камни расшвыряли и щелкнул карабин, отпуская его как воздушный шарик вверх.

— Иди к черту, отец.

Все оказалось очень просто, отец сделал шаг в сторону и Дженсен вышел из номера.

К утру Джареда перевели в обычную палату. Он не спал, когда Дженсен, тихо крадучись, подошел к его кровати. Он попытался поднять руку, но не вышло, и Дженсен сам взял его за кисть и крепко сжал:

— Как ты?

Джаред сглотнул тяжело и прошептал:

— Позови Молева.

Дженсен догадался зачем.

— Нет!

— Позови!

— Я сказал «нет».

— Я могу… Контракт…

— Если сюда войдет Молев, я сам сверну ему шею, понятно.

— Ты не хипп. Ты не имеешь права…

Дженсен взял его за подбородок и повернул к себе:

— Ты опять забываешься. Я твой хозяин. И мне решать, как ты отработаешь контракт. Будешь лежать — лежи, меня устраивает. Но ты встанешь, слышишь? Встанешь и побежишь. Это приказ.

— Пошел ты…

Это была первая пощечина. Самая сильная из всех последовавших потом. Дженсен разбил ему губы ладонью. Рука долго саднила и дергала после удара, и дальше Дженсен хладнокровно рассчитывал силу.

Джареда отказались лечить в клинике, и Дженсен нанял частный антиграв до Пало-Капо. Когда он с Лукасом вернулся в палату, Джаред начал кричать:

— Moileve! Moileve! Maeta! Я хочу умереть! Позовите Молева! Moileve!

Лукас попытался перекричать его:

— Может ему успокоительное дать?!

Дженсен покачал головой — после разговоров с врачами он боялся, что любой препарат мог сделать только хуже. Рядом с кроватью лежали сменные простыни. Дженсен взял одну и оторвал от нее полосу. Скрутив оторванный кусок под крики Джареда, он наклонился над ним и вдавил толстый жгут между зубов. Джаред пробовал мычать, но быстро сдался. Дженсен поднял его голову и завязал жгут на затылке. На белой ткани в уголках губ начали проступать кровавые пятнышки, но другого способа заставить его замолчать Дженсен не видел.

Лукас не сказал ни слова, помог вынести и погрузить Джареда в антиграв и сел рядом на переднее сиденье. Еще в клинике Дженсен сказал, что закрывает контракт досрочно, выплачивая все наперед, и сейчас снова напомнил ему, что Лукас может искать работу. Мальчишка упрямо покачал головой:

— Не надо. Я отработаю, пусть не наездником. Буду помогать вам и Молеву. Что прикажете, то и буду делать.

— Подумай хорошо. С твоим списком побед тебя легко возьмут на работу.

Лукас оглянулся на заднее сиденье, где лежал Джаред, и заявил:

— Я хочу быть рядом.

Дженсен не стал спорить. У него не осталось на это сил. Он выстраивал последовательность: действие за действием, что он должен сделать. Заблокировать доступ в дом всем кроме Лукаса, разместить Джареда — лестница на второй этаж узкая, нужно спустить кровать на первый этаж, в комнату рядом с гостиной. Заказать инвалидное кресло — нельзя же все время сидеть в доме, он будет гулять с ружьем, если понадобится. Командой займется Молев — Лукас ему поможет, а он посвятит все время Джареду и будет ждать чуда.

Он отчаянно верил в чудо. Самое главное он смог сделать — вернул Джареда в Пало-Капо. Оставалось ждать и верить.

image

Ночная изморозь серебристыми шрамами изрезала оконные стекла, и сизый свет с трудом проникал в холодную комнату. Смятый синий пиджак висел на стуле, на воротнике и плечах чернели жирные пятна — Дженсен, переставляя стул ближе к кровати, забыл вытереть массажное масло с рук.

Он выключил отопление, чтобы Джареду было комфортнее. Только почему-то выключил во всем доме, хотя достаточно было одной комнаты, и теперь постоянно мерз. Он натягивал поверх свитеров пиджак, ложился спать в брюках и ботинках и неделями не раздевался, не в силах заставить себя снять одежду.

Ванну для Джареда он тоже наполнял едва теплой водой. Мыться самому в такой не хотелось. Дженсен только поплескал в лицо, вытер мокрую бороду и вернулся в комнату.

Каждое утро он просыпался с мыслью, что сегодня Джареду станет лучше. Терпеливо менял подгузник, обмывал неподвижное тело, кормил детским пюре. Выскребая за Джаредом баночку, он не чувствовал вкуса, поэтому всегда спрашивал — понравилось или нет. Джаред отвечал редко. Однажды он выплюнул смородиновое пюре Дженсену в лицо и закричал на sefaari:

— Maeta! Ri hotta so!

Дженсен вытер темную кашицу полотенцем и влепил очередную пощечину. Джаред замолчал.

— Если невкусно — говори спокойно. Или скажи, чего ты хочешь.

Джаред попробовал приподнять голову и прохрипел:

— Я хочу умереть.

Дженсен открыл другую баночку с яблочным пюре, вытер ложку чистым углом полотенца и ответил:

— Нет.

Завтрак из овощного и фруктового пюре стоял на тумбочке еще с вечера. Из-за такой диеты Джаред очень похудел: щеки и глаза ввалились, мышцы съежились, локти и колени торчали как у бродячего подростка. С первого дня пребывания в Пало-Капо Джаред отказывался есть, его тело не контролировало испражнения, он сорвал голос, умоляя позволить ему умереть.

Дженсен мыл его, насильно кормил. Когда еда не переваривалась и Джареда рвало, он убирал блевотину, перестилал и снова пытался накормить. Ел то, что оставалось в баночках с детским питанием — Джареду твердая пища не шла никак, готовить себе не хватало времени, а пускать в дом Орнеллу он параноидально боялся.

Дженсен каждый день делал массаж, сгибал, разгибал Джареду ноги и руки, садился сверху и заставлял подниматься и ложиться, вечером укладывал в ванну и мыл, обрабатывал антисептиком.

Поначалу он ставил будильник на каждые два часа, потом научился просыпаться сам. Переворачивал Джареда на другой бок или спину, обнимал и засыпал снова на два часа. Он не мог позволить ему умереть, хотя когда-то желал смерти другому человеку, которого любил. Сейчас Дженсен понимал, как часто ошибался. Его ошибки росли как снежный ком с каждым витком времени, пока не обрушились лавиной.

Устав кричать, Джаред перестал с ним разговаривать, перестал плеваться едой, перестал реагировать на любые прикосновения.

Дженсен решил разговаривать с ним, не дожидаясь ответных реплик — говорил постоянно, даже когда выходил из комнаты, рассказывал о своем детстве, об армии, о Лив, о Курте, вспоминал те места, где побывал за свою жизнь. Брал информкарты, ложился рядом на кровать, включал фильмы или читал книги вслух.

Джаред закрывал глаза и слушал. По его лицу, не утерявшему своей выразительной мимики, Дженсен угадывал, интересно ему или нет.

Спустя неизвестное количество дней Джаред сдался. Посредине рассказа он открыл глаза и спросил:

— Зачем тебе это нужно?

Дженсен отложил ридер и поежился. С каждым днем дом выстывал все сильнее.

— Я видел будущее.

Джаред от удивления смог немного приподнять голову:

— Что?

— Я видел будущее. Тебя и себя на следующих континентальных играх. Ты сможешь ходить и ты сам вручишь переходящий приз выигравшему. Понятно? А когда совсем поправишься — снова выиграешь.

Джаред отвернулся. Его грива на белых подушках казалась темно-серой с мелкими седыми прядками, которые на самом деле были лишь немного светлее русой массы.

Дженсен откинул одеяло и прижался губами к его шее.

— Ты мне веришь?

Под губами пророкотало:

— Нет.

— Тогда другая версия. Ты мне нужен.

Расслабленное нечувствительное тело было очень горячим, буквально обжигало сквозь одежду. Дженсен расстегнул брюки и задрал свитер, прижимаясь животом к животу.

— Ты меня чувствуешь? Я хочу тебя.

Он подхватил Джареда под колени и потянул к себе. Сфинктер без сопротивления пропустил его, и Дженсен плавно вошел в густой влажный жар. Каждый толчок давался очень легко, член ходил свободно, и можно было вот так скользить туда и обратно бесконечно долго.

Мягкое наслаждение разливалось по телу, неспешный ласковый прилив подталкивал к краю, грел изнутри, накапливаясь в паху, пока не пролился, смывая часть усталости.

Джаред так и не повернул голову. Закрыв глаза, он ждал, пока Дженсен застегнет брюки и вытрет его, и после сказал:

— Я ничего не почувствовал.

Дженсен навалился на него, насильно поворачивая голову и целуя в губы:

— Значит, будем повторять, пока не почувствуешь.

Каждый вечер они повторяли, и в комнате к запахам антисептика и испражнений примешался стойкий запах спермы. Джаред иногда пытался сжаться, закусывал губы и беспомощно стонал, Дженсен переставал двигаться и успокаивал его:

— Все получится. Мне и так хорошо. Не спеши, — и кончал, сжимая в руке его мягкий член.



Вернувшись из ванной, Дженсен решил не забираться в постель снова — Джаред спал очень чутко — и сел на стул возле кровати. Воротник пиджака впился ему в спину, ноги без движения тут же начали замерзать и болеть. Сонная тишина убаюкивала, и Дженсен чуть не упал со стула, задремав. Поймав равновесие, он наклонился, уперся локтями в колени и положил на руки тяжелую голову. От холода густела кровь, спрессовывала мышцы и внутренности. Одежда болталась на нем, он стал настолько плотным, что не мог порой согнуться. Одиночество усугубляло усталость, но он боялся что-либо менять для себя — нестойкий хрупкий баланс плохого и хорошего зависел только от Джареда.

Отец пытался связаться с ним, но Дженсен не хотел ни видеть, ни слышать его. Он позвонил маме и попросил ее уговорить отца не беспокоить его, но сделал только хуже. Мама испугалась, увидев его, и начала плакать:

— Дженсен, так нельзя. Мы устали от нападок и слухов, о тебе говорят такое…

Дженсен оборвал связь, не дослушав.

Отец прилетел в Пало-Капо через несколько часов после разговора с мамой. Дженсен открыл ему дверь, и старший Эклз с порога начал кричать:

— Что ты наговорил матери?! Почему уже на третьих бегах я вижу Молева во главе команды? Я хочу знать, что здесь происходит!

Дженсен впустил его в дом и попросил:

— Не кричи громко. Пойдем в кабинет, поговорим там.

Отец уже собирался подняться по лестнице, но резко остановился и всмотрелся в сына:

— Дженсен…

Он не мог сказать больше ни слова, открывал рот, сглатывал, пока не смог выдавить:

— Сынок… Ты… Что ты с собой сделал?

И как в те злополучные семнадцать отец налетел на него и задрал свитер, ощупывая впалый живот и торчащие ребра. Дженсен взбесился:

— Убери от меня руки! Зачем ты прилетел? Убирайся отсюда!

— Дженсен, это ненормально! Где этот хипп? Где ты его держишь? От тебя воняет, зарос, лицо как череп. Он подыхает, и ты решил сдохнуть вместе с ним?

Дженсен не знал, что настолько похудел и ослаб. Он с легкостью поднимал Джареда на руки, но отец оказался сильнее — он смог дотащить его к двери и попытался вытолкнуть из дома:

— Ты немедленно летишь со мной! Я не оставлю тебя в таком состоянии!

Дженсен вцепился зубами в руку отца, и тот взвыл от боли, но не отпустил. Выкручиваясь из захвата, Дженсен царапал ему предплечья, кисти, шею. Отец сдался лишь тогда, когда он впился ногтями ему в лицо. Спасаясь от разъяренного сына, отец отшвырнул его, и Дженсен упал на пол, больно ударившись локтями и копчиком.

Вырвав свободу, он не спешил вставать — его подташнивало, перед глазами стоял туман. Зрение позволяло выхватить отдельные фрагменты: грязный паркет с хаотично переплетающимися следами ног, туфли отца, покрытые пылью, его измятый костюм, капли крови на рубашке.

Отдышавшись, Дженсен мстительно произнес:

— Если ты сейчас не улетишь, я вызову полицию. У меня есть привилегии, мой дом — частное владение. Ты здесь гость.

Отец вытащил платок из нагрудного кармана и промокнул царапины на щеках и шее.

— Послушай меня. Я считаю…

Дженсен хохотнул:

— Знаешь, какие твои любимые слова? «Я считаю», «я думаю», «я приказываю». Я устал от тебя, от твоих мнений и приказов, — с каждым словом он все больше и больше срывался в злой крик. — Почему ты тогда отослал Квентина? Из-за того, что ты видел на конюшне? Не думаю! Если бы не летний набор в армию, мы бы участвовали в бегах! Тебе нужны были привилегии для бизнеса — ты, не содрогнувшись, отправил меня в рабство. Да, папа, это рабство! Шесть лет каторжного труда, и сотни смертей. Я не жалею, нет. Но Лив… «Безродная цыганка», да?

— Что было, то прошло. Возможно, я был неправ, — отец сказал это настолько безразлично, что Дженсен понял, что он готов сейчас соврать о чем угодно, лишь бы сын успокоился. — Твоя жена мертва, и…

Клокочущий смех вырвался вместе со всхлипом. Дженсен попытался встать и упал вперед, успев выставить руки. Стоя на четвереньках, он поднял голову и прокричал, глядя снизу вверх на упирающуюся в потолок фигуру отца:

— Она жива, папа. Она жива!

Фигура в темном костюме стала отдаляться, и голос отца донесся уже от распахнутой двери:

— Ты сошел с ума. Я этого так не оставлю.

Когда антиграв отца пересек границу, Дженсен поставил блок на список всех родственников и пошел мыть руки. Кровь смывалась плохо, и от ледяной воды шла дрожь по всему телу.



Он опять задремал и очнулся, когда Джаред позвал его:

— Дженсен?

Он вскинулся и, еще толком не открыв глаза, забеспокоился:

— Что? Что случилось?

Джаред по-прежнему лежал без движения, но на его лице отражалось нешуточное смущение:

— Я хочу в туалет.

Дженсен подхватил его на руки и вдруг до него дошло:

— Ты хочешь помочиться?

Джаред хмыкнул ему в плечо:

— Не донесешь — от моего хотения будет мало толку.

Дженсен едва не споткнулся, сорвавшись с места. С глупой радостной улыбкой он водрузил Джареда на унитаз.

— Я не ошибся, да? Ты почувствовал!

Пока Джаред мочился, Дженсен держал его под мышки. Руки тряслись от напряжения и радости, и он подумал, что сейчас им обоим понадобится больше сил, недоедание все же сказывалось — в глазах темнело и опять кружилась голова.

На полках в кухне осталось совсем немного баночек с пюре, и Дженсен, порывшись в холодильном шкафу, нашел банку с куриным супом. Срок годности еще не истек, и он вывалил содержимое банки в кастрюльку и включил печь. Уже через минуту аппетитный запах мясного бульона разлился в холодном воздухе. Желудок в ответ заорал, и Дженсен заранее предвкушал, что доест суп за Джаредом. А если курятина будет усваиваться без проблем и ему ничего не достанется, то он потерпит до вечера, пока доставка не привезет еще.

Во входную дверь постучали. Дженсен проверил сообщения — действительно, границу недавно пересекал катер, которому разрешен доступ.

Он распахнул дверь — на пороге стоял Курт:

— Привет, отшельник! Как дела?

Дженсен обрадовался — Курт поймет, какой сегодня хороший день, и возможно они выпьют и поговорят.

— Проходи, я рад тебя видеть! — и повернулся по направлению к кухне. Запах бульона чувствовался все сильнее, он переживал, что жидкость выкипит и…

Сзади шумно мелькнули плотные тени, на него навалились двое, ловко скрутили руки за спиной, и через секунду он уже лежал на полу. Полоса широкой ткани промелькнула перед лицом и прошла под грудью. Дженсен заорал:

— Какого черта?!

— Это для твоего же блага.

Он узнал голос и понял, кто прилетел в катере с Куртом. Отец присел и, наблюдая, как запеленывают в мягкую прочную ткань его сына, протянул руку и погладил Дженсена по щеке:

—Прости, но по-другому нельзя. Тебе нужна помощь.

Дженсен попытался отдернуться и больно ударился виском об пол. Его тут же вздёрнули вверх и поставили на ноги.

— Отпустите меня! Вы охренели! Это нарушение моих привилегий и частной территории! — Дженсен кричал и пытался лягнуть здоровенных громил, с легкостью удерживающих его.

- Не сопротивляйтесь, мистер Эклз. Вы можете себе только повредить.

Их руки по локоть были армированы экзоскелетом, а на шее белой униформы поблескивал синим индикатор силовой брони. Сопротивляться было действительно глупо, и он сдался и затих. С запястья сдернули идентификатор и передали старшему Эклзу. Отец включил голосовую запись и заполнил шапку регистрационного бланка:

— За поместьем и работниками нужен присмотр. Пока ты будешь отсутствовать, отставь распоряжение. В клинике его мне дадут в принудительном порядке, так что сделай это добровольно и отправляйся отдохнуть. Я выбрал очень уютное место, тебе там понравится.

Дженсен с трудом слышал, что говорит отец. Из гостиной была видна лишь часть комнаты, где стояла кровать. Он смог наклониться и заметил, как Джаред беспокоится — его голова постоянно перекатывалась со стороны в сторону. И вдруг Дженсен увидел, как безвольная до этого рука напряглась, стала царапать простынь, и на доли секунды приподнялось плечо.

— Развяжите меня! Вы не понимаете! Курт! Пожалуйста! Ему сегодня стало лучше! — Если бы его не держали два санитара, Дженсен упал бы на колени, умоляя.

Курт кусал губы, его взгляд метался между отцом и Дженсеном. Наконец, он решился:

— Тебе нужно лечиться.

От отчаяния и страха внутри все заледенело, единственный шанс — это сомнения Курта, и Дженсен закричал:

— Тогда ты, слышишь, Курт! Не отец! Обещай, что не пустишь к нему хиппов! Что не вышвырнешь! Он будет жить! Обещай!

Курт склонил голову, пряча глаза. Безжалостно срывая голос, Дженсен выпалил:

— В связи с моим временным отсутствие права на управление моим имуществом я передаю Куэрешиду фа-Рису!

Отец не успел возразить — Курт откинул манжету и сформировал сообщение. Проекция мигнула, свернулась в конверт, и идентификатор Дженсена отозвался писком.

— Я согласен. При условии, что сейчас ты отправишься в клинику и пройдешь курс психореабилитации, — Курт забрал из рук отца идентификатор, объединил запрос и подтверждение в единый пакет и отправил. Проекция бланка погасла, и он отдал идентификатор санитару:

— Обещаю, я позабочусь.

Дженсен рванулся к нему изо всех сил и прошипел:

— Я убью тебя, если ты не сдержишь обещание. Слышишь, я убью тебя!

Острая боль прошила плечо, Дженсен замолчал и с удивлением посмотрел на небольшой цилиндр, который воткнули ему сквозь ткань в плечо, — жидкость в нем стремительно убывала, заменяясь индикационным свечением. Навалилась сонная усталость, глаза стали закрываться, и он повис на руках санитаров.



Солнечные зайчики медленно вальсировали по светло-зеленым стенам. Едва слышно играла спокойная мелодия, цветочные запахи несли покой и умиротворение. За окном подрагивали от порывов ветра колючие лапы елей, подчеркивая уют и тепло, царящие в просторной аккуратной палате.

Открыв глаза, Дженсен сразу понял, где находится. Время не играло с ним, память работала четко как кварковый хронометр. Он лежал в кровати-ячейке с широкими бортами, покрытыми россыпью сенсоров. Его руки и ноги были зафиксированы мягкими темно-зелеными ремнями, через грудь тоже шел ремень с силовой пряжкой.

Невысокий пожилой врач склонился над кроватью, седые длинные пряди свесились через его лысину на лоб:

— Как себя чувствуете, мистер Эклз?

Дженсен хотел пить, но врач понял его без слов, взял со столика стакан, в котором плавали кусочки прозрачного льда, зачерпнул ложкой и влил ему в рот смесь льда и воды. Дженсен с жадностью выпил несколько ложек и пробормотал:

— Спасибо.

— Вы переутомились, и мы решили дать вам хорошенько отдохнуть. Вам вводили несколько препаратов, и небольшой побочный эффект от них — жажда. Кроме жажды, что еще вас беспокоит?

— Сколько я уже здесь?

— Пять дней.

Пять дней. Он проспал пять дней. Больше он не имеет права не терять ни минуты. Если Курт сдержал обещание, то тогда все хорошо. Если нет…

— Где мой идентификатор?

Врач профессионально улыбнулся и даже попытался отразить эту улыбку во взгляде:

— Вам сейчас нельзя ни с кем контактировать, кроме персонала.

— От Куэрешида фа-Риса были сообщения? Он приезжал?

— Нет. От вашего друга сообщений не было. Но вам не стоит волноваться. Ваша задача — как можно быстрее и эффективнее пройти реабилитационный курс.

Дженсен понимал это лучше врача. В армии он много раз видел, как начинали сходить с ума, и большинство спустя два-три месяца возвращались к работе, как ни в чем не было, даже более спокойные и уравновешенные, чем были. Все, кроме Курта, который сорвался во второй раз, и Дженсен сам упек его вот в такую клинику. Выход был только один — как можно быстрее убедить психиатров в том, что он здоров.

Сложнее всего оказалось с едой. Жидкая каша не хотела усваиваться, Дженсен съел несколько ложек, и тут же его вырвало прямо в тарелку. Он извинился перед санитаром и попросил принести еще:

— Я съем, честное слово.

Но здоровый мужик с добродушным выражением лица не стал слушать его обещаний, уложил его в кровать-ячейку, поставил капельницу и ушел. Вернувшись с протеиновым коктейлем в высоком пластиковом стакане, он присел рядом и начал терпеливо поить через трубочку — один глоток в минуту. Через несколько глотков Дженсен озверел и потребовал каши:

— Принеси, тебе что жалко? Если не получится…

Санитар проигнорировал его требования и снова всунул в губы трубочку:

— Сержант, пей. Попробуешь кашу попозже.

Желудок потяжелел, капля по капле в его венах скопился сон, и Дженсен заснул.



На третий день каша осталась в желудке, капельницу забрали из палаты, и его запустили на конвейер психореабилитации: винарк, еда, физические нагрузки, искусственный сон.

Винарк обладал убойной силой, он легко искажал реальное восприятие, имитируя приятное сновидение, которое дарит отличное настроение на весь день, только во много раз сильнее. Винарк вытаскивал подспудные желания безопасности и тепла, погружал в сюрреалистический мир, где люди могут летать и плавать в неведомых глубинах, оставлял чувство всемогущества. Он тащил из подсознания то, в чем нуждался человек, сплетая с сознанием и ощущениями. Все плохое он превращал в фильм ужасов, который если и всплывал в памяти, то вызывал лишь легкий психологический дискомфорт.

После первого сеанса винарка Дженсен проснулся окрыленный. Хоть его и лишили связи с внешним миром, ему показалось, что он твердо знает, что в Пало-Капо все хорошо. Джаред жив, Курт, конечно, не станет сидеть с ним, а наймет сиделку. Его «рысак» выздоровеет и снова будет стоять на голове золотого змея в Белфаэре. Иначе зачем Дженсен так боролся за его жизнь? Всегда выигрывал и подумал, что выиграет у болезни «рысака», который еще принесет ему миллионы. Вот увидите!

Он привык выигрывать — приучили. Иначе жить не имело смысла, да и никто ему не позволил бы. Старший брат, к примеру, просто жил — первый ребенок, желанный, ожидаемый, любимый. Дженсен никогда не спрашивал, во сколько отцу обошлось разрешение на второго, зато хорошо знал стоимость «рысака», которого тот подарил сенатору Маккензи, будущему крестному отцу еще нерожденной сестры. У отца была только одна слабость — мама, у мамы — три: два сына и дочь. Отец не ради них, а ради счастья любимой женщины покупал собственных детей.

Одиночество и гнев сорвали винарковую завесу. Дженсен выбрался из кровати и рванул к выходу из палаты. Дверь оказалась заблокирована, сенсор на стене отозвался предупреждением. Разозлившись, он попробовал выломать дверь. От стены до двери хватало места, чтобы разогнаться и врезаться плечом, ярость добавила сил, после двух попыток пластик затрещал. Противно завыла сирена, Дженсен бросился к окну. Санитары оттащили его, когда он уже разбил кулаки об армированное стекло. Силы были неравные — его снова упаковали в прочную ткань, уложив на пол, а он выл и пытался дотянуться зубами до ярко-синих сенсоров силовой брони его мучителей.

Санитар — все тот же добродушный мужик — перенес его спеленатого в кровать-ячейку и подрубил искусственный сон:

— Поспи, сержант.

Приступы ярости повторялись еще пару раз, и всегда приходил этот кряжистый медлительный санитар и сидел с ним, пока не начинал действовать искусственный сон. Засыпая, Дженсен смотрел на его сильные, покрытые небольшими пигментными пятнами руки. Широкие ладони спокойно лежали на коленях, пальцы с коротко остриженными ногтями не суетились, не отбивали ритм, даже когда санитар что-то напевал себе под нос, на левом запястье белела полоса от браслета идентификатора — работникам не разрешалось носить внутри клиники средства связи, чтобы не искушать больных, нуждающихся в стабильной изоляции. Эти руки словно якорь привязывали Дженсена к реальности, возвращали в далекое детство, когда он, дожидаясь отца, устраивался на корточках у кабинета и ждал, когда погаснет тонкая полоска света под дверью. Это означало, что отец окончил свои дела и сейчас выйдет в коридор.

Отец выходил, подхватывал его на руки и мягко упрекал:

— Ты почему еще не спишь, Дженсен? Время позднее.

Дженсен обхватывал его за шею и просил:

— Сказку, пожалуйста, пап.

Отец улыбался, целовал в макушку и нес в кровать. Его широкая ладонь растирала затекшую спину, на которой отпечаталась резьба с панелей, и рокочущий спокойный голос рассказывал:

— Ураган унес домик в далекую страну, где все-все умели разговаривать…



Видеонаркотические грезы умиротворяли, замуровывали всплески агрессии, дарили отрежиссированное наслаждение. Но однажды под винарком ему привиделось реальные несколько часов из прошлого. Во время сеанса он гулял на побережье тихого теплого моря, и внезапно через несколько шагов оказался…

…в Пало-Капо наступила осень. Небо еще не хмурилось и не дождило, но дни уже укоротились, закаты стали карминово-густыми, трава ломко-сухой. Джаред готовился к длинным забегам, и Дженсен решил уесть упорного хиппа, который доказывал, что сможет продержаться три километра, не снижая скорости.

Еще со времен молодости деда в гараже рядом с антигравитационными катерами, укрытый силовым полем, стоял мотоцикл с мощным бензиновым двигателем. Дженсен редко выводил его из гаража, предпочитая комфорт катера, да и гражданских автозаправок почти не осталось. Дженсен иногда перекупал у цыган пару канистр на всякий случай, чтобы не мотаться за сотни миль из-за сорока литров бензина.

Смешав масло и бензин, он заправил мотоцикл. Джаред ходил вокруг него кругами, рассматривая мотоцикл вблизи, присаживался, оглаживал хромированные части и гладкий черный бок бензобака.

Дженсен завел мотоцикл и крикнул:

— Даю фору! Пять минут!

Джаред расхохотался:

— Сколько лошадиных сил, говорите?

— Шестьдесят!

— Тогда шесть минут!

Едва договорив, Джаред сбросил пончо. Яркая полосатая ткань полетела в пыль, и Дженсен не успел взглянуть на идентификатор, как самоуверенный хипп стартовал.

Джаред всегда трансформировался красиво — безупречно и заманчиво-легко превращался из человека в животное, вернее, в существо другого порядка, словно невидимые руки всемогущего скульптора брали его человеческую плоть и лепили тело, столь же совершенное и пропорционально чистое, но более могущественное. Глядя на Джареда, с легкостью можно было поверить, что человек кое-что утерял в процессе эволюции, в том числе и это умение преображаться — то, что осталась отголоском в великих актерах и мимах.

Дженсен перебросил ногу через мотоцикл и, взревев мотором, тронулся с места, привыкая к тянущему чувству в напряженных мышцах спины и плеч. Руль поначалу неуверенно дрожал в руках, но по мере того, как росла скорость, исчезала опасная неустойчивость, возвращались старые навыки.

Ветер мчал ему навстречу, фигура бегущего Джареда становилась все ближе и ближе.

Дженсен поравнялся с ним и крикнул:

— До границы и обратно?

Джаред пригнул корпус, вырываясь вперед. Дженсен не стал увеличивать скорость — он был уверен, что выиграет в споре, но все же не отказал себе в удовольствии поддразнить, объезжая бегущего хиппа то слева, то справа.

Железный конь ревел, след от протектора скрещивался со следами от беговых сапог Джареда, коричневая пыль взлетала позади, медленно оседая, вдали уже виднелись сигнальные огни.

Они развернулись у самой границы, и Джаред внезапно не побежал назад. Перетек из беговой трансформации и остановился. Дженсен заглушил мотор и поставил мотоцикл на подножку:

— Джаред? Что случилось?

Он положил руку на плечо и развернул к себе хиппа. Джаред мягко улыбнулся, накрыл его руку своей ладонью и перевел взгляд на далекий горизонт. Дженсен, не увидев там ничего интересного или подозрительного, осмотрелся.

Теплое солнце стояло в зените, летняя рыжая трава не ко времени пестрела ярко-зелеными побегами, деревья выбирали из воздуха желто-оранжевый солнечный свет и примеривали его на листву. И взглянув в глаза Джареду, он увидел, как суть и цвет этих южных земель проникают в хиппа-северянина — его глаза менялись, радужка у зрачков окрашивалась в рыже-кофейный цвет, разбавляя сапфировую синеву…



Проснувшись, Дженсен долго, не мигая, смотрел в белый потолок, пока не заболели глаза. Он потер лицо ладонями и понял, что щеки и виски стали мокрыми от слез, но не мог вспомнить, как плакал. Боль и рыдания, какими бы сильными они ни были, невозможно воскресить в памяти.

Прошлое бесчувственно и мертво, и его странный хипп, видимо, тоже. Пора посмотреть правде в глаза и не тешить себя иллюзиями. Джаред поэтому и пригрезился мистически ему, чтобы попрощаться — игры подсознания, избавляющегося от ненужного груза. Конечно, жаль, что не удалось попрощаться по-настоящему, но жизнь ведь продолжается. Пусть только для него одного.

Больше воспоминания к нему не возвращались, теперь каждый винарковый сеанс ему навязывались прогулки в лесу и у океана, он охотился, плавал, занимался любовью, летал, но слишком низко, задевая локтями землю.

Очередной сеанс закончился полным умиротворением, видение растворилось в аккуратных прикосновениях к его голове. Санитар снимал с него транслятор и насвистывал бравурный марш. Увидев, что Дженсен открыл глаза, он поинтересовался:

— Есть хочешь?

Дженсен был готов съесть слона в сыром виде и выпить океан. Когда принесли поднос, он набросился на еду, смел все до крошки и тщательно вытер хлебным мякишем тарелку. Санитар, забирая посуду, одобрительно похлопал его по плечу:

— Я же говорил, все наладится.

— Ты зовешь меня сержантом. Сам служил, что ли? — в Дженсене вдруг проснулось любопытство.

— Служил. Хочешь спросить, почему корячусь здесь?

— Ага. Пенсия имеется, привилегии рядового тоже некисло, — Дженсен начал говорить, невольно повторяя грубоватую манеру санитара.

Здоровяк провел ладонью по коротко стриженой голове и пожаловался:

— Дочка растет. Хочет на архитектора выучиться. А это дорого. С пенсией тут никак не справишься. Но потом оправдается, конечно, и работа есть — колонии одну за другой строим. Толковые специалисты на вес золота, а она у меня умница, — гордость за дочь светилась в его глазах и улыбке.

Дженсен сдавил ладони коленями, чтобы не выдать себя тремором и не заработать порцию успокоительного, но все же спросил:

— Ее случайно не Оливия зовут?

— Не-е-е-ет, — санитар удивился. — Таня. В честь тещи назвали. Жена как в воду смотрела — характерец еще тот.

Посмеиваясь, санитар вышел из палаты и заблокировал дверь. Дженсен подошел к окну, размахнулся, чтобы ударить, но удержал руку. Доковылял до тренажера в углу, включил дорожку и побежал, выполняя рекомендацию врача.

— Добрый вечер! Как сегодня себя чувствуем? Разминаемся? — в палату вошел Сэм и остановился, привалившись бедром к кровати.

Сэм напоминал ему Лукаса — не столько внешностью, сколько развязным поведением и сильными руками. Сэм работал в клинике массажистом и по рекомендации врача занимался сексом с пациентами. Дженсен под препаратами пока оценил только его руки. Лукас массировал так же — Дженсен много раз наблюдал, как тот с невероятной сноровкой работает с мышцами, не хуже хиппа чувствуя чужое тело.

Сэм подошел к тренажеру и, немного кокетничая, заявил:

— Хватит, не напрягайся. Я все ждал, когда тебя перестанут фаршировать как индейку на Рождество, а когда это случается — ты решил упахаться на тренажере.

Дженсен спрыгнул с дорожки и хлопнул его по плечу:

— Прости, но даже без препаратов, боюсь, не выйдет. Не умею я на скорую руку.

— Я не в твоем вкусе?

Сэм как раз был в его вкусе — андрогинный типаж, легкий, не перегруженный мускулатурой, его бы в сбрую и на подиум…

Дженсен отмахнулся от возникших мыслей. Для него секс почти всегда был сродни выдавливанию гнойника. Дурная темная слизь копилась, утягивая в темноту, и он всегда ее выплескивал-выдавливал-выбивал из себя чужими руками и членом. Получал удовольствие не от самого процесса, а от чистоты и сладкого угасания боли после. Романтику и нежность унесло бурями Петары, оставив только тело, которое время от времени требовало своего.

— Ты мне нравишься, — Дженсен сбросил больничную рубашку и брюки и улегся на спину.

Сэм, разглядывая его член, вылил себе на руки немного массажного масла и провел горячими ладонями по внутренней стороне бедер. Когда его пальцы добрались до простаты, а язык умело приласкал яички, Дженсен закрыл глаза.

Как ни старался Сэм, его ловкие руки и стерильный минет не принесли облегчения, мазнули по набухшему нарыву антисептиком, и в финале Дженсен едва удержался, чтобы не рвануть послушное возбужденное тело на себя и заставить сесть сверху или уткнуть лицом в матрас. Но его пальцы скользнули по светлым прядям, недостаточно длинным, чтобы можно было опутать руки, и Дженсен молча кончил в услужливый рот. По крайней мере, он убедился в том, что вновь избавился от иллюзий и вновь вернулся к себе настоящему.

Спустя два месяца санитар отвел Дженсена в процедурную и уложил в тестовую капсулу. Общее сканирование дало положительные результаты. Тесты, схожие вопросами на армейские по профпригодности, Дженсен прошел с первой попытки — правильные ответы на них он знал не хуже устава. Все, сержант Эклз, пакуйте личные вещи. Транспорт стартует завтра утром в восемь ноль-ноль.



В клинике он не заметил, как наступило лето. Искусственная спокойная жизнь не предусматривала ни февральских холодов, ни апрельского потепления, ни июньских дождей.

Свежая, еще не выгоревшая, трава, россыпи цветов, зеленые лесополосы, высохшие светло-кофейные дороги — с высоты Пало-Капо казался бескрайним. Идентификатор показывал июнь, а люпин еще не отцвел — пронзительно-синие соцветия упрямо сражались с гравитационными волнами катера. Земля сохранила к его возращению весеннюю васильковую свежесть, сыграла в прятки со временем.

Дженсен остановил катер у потрепанных сигнальных столбиков и сделал пометку в идентификаторе сделать замену. Он спрыгнул на землю, и белые туфли тут же покрылись коричневой пылью и синей пыльцой.

На ипподроме издали никого не было видно, но день уже клонился к вечеру, и Дженсен предположил, что все обитатели могли сейчас ужинать.

Дом оказался пустым. Он зашел и сразу увидел, что кровать в комнате возле гостиной исчезла, но в воздухе не пахло запустением — привычная идеальная чистота и кондиционированная прохлада.

Дженсен вышел из дома и направился к конюшням. Тихий звук, похожий на удивленный возглас, раздался за его спиной. Он обернулся и никого не увидел. Звук повторился чуть громче, чуть разборчивее, и уже нес в себе недовольство. Наконец он увидел на заднем крыльце, где в хорошую погоду всегда стояли мягкие глубокие кресла и стол, какое-то движение. Знакомая высокая гибкая фигура показалась возле резного столбика, и через секунду Курт уже перепрыгивал через перила и бежал к нему:

— Вернулся! Сукин сын! Выглядишь-то как! Молодец! Я, как только узнал, что ты закончил курс, сразу прилетел сюда, успел первый.

Курт чуть не задушил его в объятиях. Дженсен, поначалу хлопая его по спине, еще пытался сказать, чтобы тот не тискал его так сильно, но увидев, кто, опираясь на трость, медленно идет к ним, замолчал.

Курт все понял сам — отступил и с гордостью кивнул на приближающуюся фигуру.

— Упрямый, а? Тебя увезли, так он через два дня уже сам сидел и руками начал шевелить.

Джаред шел, почти не хромая, но, остановившись, тяжело навалился на трость. Все еще ужасно худой — рубашка и легкие брюки свободно висели на нем — он растерянно смотрел то на Курта, то на Дженсена, то себе под ноги. Дженсен понял, что он больше не сделает ни шагу. И подошел сам:

— Джаред…

Тот криво улыбнулся:

— Еще не бегаю.

Дженсен положил руку поверх крепко сжатого кулака на рукоятке трости:

— Ты живой. Значит, все наладится.

Курт бесшумно испарился, а они остались стоять под летним солнцем, исподтишка посматривая друг на друга. Дженсен верил и не верил, что Джаред жив, и теперь не представлял, что ему делать с хиппом-калекой.

Из конюшни появился Молев. Увидев их, стоящих рядом, он не стал подходить ближе — закаменел лицом и кивнул в знак приветствия. Дженсен махнул рукой, подзывая:

— Здравствуй.

Между Джаредом и Молевом повисло ледяное молчание. Но Дженсен не собирался торжественно мирить своих работников. Их отношения — это их проблемы, ему своих хватает, и в первую очередь он хотел узнать, сколько их — этих проблем. Благо, все, кто мог посвятить его в это, присутствовали в Пало-Капо.

Он приказал Молеву:

— Найди Лукаса. Орнелла где?

Молев соизволил открыть рот:

— На нашей кухне. Я позову ее.

— Скажи ей, пусть приготовит ужин… — Дженсен мысленно пересчитал тех, кого хотел видеть, — …на пятерых. Сытный и быстрый — изыски пусть оставит на потом.



Лукас был первым, кто вызвал у Джареда нормальную реакцию. Мальчишка — впрочем, так его уже называть было немного неловко — набросился на хиппа, чуть не сбил с ног и затискал, целуя в шею и щеки. Джаред раскраснелся и обнял его свободной рукой.

— Чертов хипп! Я верил! Мистер Эклз, ну правда! Выкарабкался! Эх, кончилась моя привольная жизнь, — Лукас, одетый в обтягивающие брючки и провокационно прозрачную рубашку, пританцовывал возле Джареда, разбрасывая улыбки вокруг.

Дженсен с каждой секундой чувствовал себя все более неуютно. Джаред, Джаред, Джаред… Внимание — ему, любовь, пусть такая, дружеская — тоже ему, ненависть — и это ему. Ему вдруг захотелось влезть повыше и закричать: «Я вернулся!», но почему-то он знал, что даже если голым пройдется по Пало-Капо, от него просто отвернутся, делая вид, что не замечают. Даже глухой к деликатности Курт обходил тему его отсутствия очень аккуратно. Дженсен чувствовал себя осколком чужой планеты, который вторгся в их галактику и принес хаос и смущение.

За ужином обстановка ненадолго разрядилась. Вкусная еда и вино расслабили собравшихся, и Курт принялся рассказывать, что происходило, пока Дженсен находился в клинике:

— Я не смог постоянно быть в Пало-Капо и увез Джареда в Аллаполис, — Курт намазывал любимый паштет слоем в два раз толще, чем тост, и рассказывал: — Нанял санитара, проверил, конечно, на лояльность к хиппам…

Дженсен краем глаза увидел, как Джаред отложил вилку и низко склонился над тарелкой, его руки замерли на скатерти.

— Лукас и Молев взялись за твою команду. Прилетал отец, попробовал командовать… — и тут Курт фыркнул, а Лукас почему-то попытался уменьшиться в размерах. — Этот прохвост умеет так языком работать, что даже твой отец прогнулся.

Лукас выпрямился и гневно посмотрел на словоохотливого Курта. Тот сразу начал оправдываться:

— Эээ, я не в этом смысле. Короче, твой отец услышал много нового о тренировках и участии команд в заездах, вроде того в Сан-Диего, где охрана фиговая, дорожки раком, жизнь печальна, какой год все по-старому, и ничего нельзя поменять, потому что старики не дают дорогу молодым в спорте.

Лукас перестал есть и подождал, пока Дженсен отхохочется, чтобы тихонько и неискренне извиниться. Молев в разговор не встревал, сидел неподвижно и неестественно прямо, словно ему в позвоночник воткнули железный прут.

Курт закончил рассказ восхвалением Лукасу:

— Малыш умеет устанавливать контакты и знает каждого второго, причем с нелицеприятной стороны. Я тебе скажу так — даже с учетом отчислений мне, ты не бедствуешь. Слухи о тебе, конечно, кошмарные. Отец, надо отдать ему должное, как мог, правду спрятал. Скажешь ему спасибо.

Джаред встал из-за стола, с грохотом отодвинув стул:

— Простите, я не хочу есть. Можно я уйду на конюшню?

Он так и остался своевольным, только теперь его норов не к чему было терпеть. Дженсен усадил его за стол, только для того, чтобы выслушать его и Курта. Но говорил только Курт, Джаред все это время не проронил ни слова.

Молев встал вслед за ним, и Дженсен не успел открыть рот, как Джаред ответил на его невысказанный вопрос:

— Он меня не тронет. Я болен, но могу выздороветь. Он это понимает.

Дженсен недовольно указал на дверь. Хиппы ушли, и за столом осталось сидеть трое. Лукас подчистил еду с тарелки и тоже встал:

— Я пойду, заберу вещи. Простите, но я жил в доме, в гостевой комнате. Тут хороший стационарный ридер, а мне нужны были беговые каналы.

Дженсен остановил его:

— Оставь пока здесь вещи. Ты мне понадобишься.

Лукас кивнул и вышел из гостиной. Через минуту он влетел обратно и закричал:

— Там хиппы! Джареда окружили!

Дженсен и Курт вскочили, опрокидывая стулья, и выбежали на улицу. Но тревога оказалась ложной. Джаред уже шел им навстречу, никто за ним не гнался — хиппы остались стоять у конюшни.

— Не волнуйтесь. Все в порядке, — Джаред сказал это очень спокойным тоном, но его руки — одна на трости и другая, сжатая в кулак, — дрожали.

— Что происходит? — Дженсен прекрасно видел эту дрожь, и его, уже порядком разозленного рассказами о том, как все хорошо, эта дрожь бесила.

— Мы говорили о наказании. Я все же должен был умереть.

Они имели право, эти чокнутые хиппы. Оговорили это наиболее тщательно, когда заключали общий контракт — не нарушить чертов баланс, даже ценой уважения к купившим их хозяевам. Безумные крики «Molieve! Maeta!» воскресли в голове, и Дженсен гаркнул:

— Я не пущу тебя к ним!

— Я не буду просить убивать меня. Клянусь, — Джаред умоляюще посмотрел на него, такое впечатление, что ему самому нужно было это наказание. И самое страшное — Дженсен его понимал, но все равно горько рассмеялся:

— Знаешь, чему я больше всего не верю? Клятвам. На моей памяти…

— Я буду жить, — и Джаред, склонив голову, посмотрел на него с легкой необидной насмешкой. — Мой контракт еще в силе, мистер Эклз.

И в противовес этому насмешливо-уважительному «мистер Эклз» память звучно ударила его пощечиной воспоминания — воскресила тот миг, когда Джаред впервые назвал его по имени. Они уединились на вершине аллапольского отеля-небоскреба, закрыли вход в бассейн и занимались любовью в воде. Джаред — непривычно легкий, сине-смуглый в бликах потревоженной воды — смеялся, цеплялся за плечи, стонал и перед оргазмом утащил их на дно. Без воздуха в невесомости наслаждение было настолько острым, что Дженсен, выскальзывая из его объятий, всплыл на поверхность, не ощущая своего тела. Он очнулся только, когда холодный бортик ударил его между лопатками и жаркий шепот обжег щеку и ухо:

— Дженсен… очнись…

Он открыл глаза и увидел над собой плотную черную тень, перекрывающую разделенный на дыры-квадраты потолок.



Очнувшись, Дженсен увидел, что стоит с протянутой рукой, но Джареда уже рядом не было — на земле осталась лежать трость, а сам Джаред возвращался к хиппам, вставшим полукругом перед входом в конюшню. На их лицах не было враждебности, ненависти или любой другой негативной эмоции. Дженсен мог поклясться, что они смотрят на Джареда с благоговением и восхищением, и не мог понять — почему? Ведь собрались, чтобы покарать, соблюсти laadi — закон, впитанный с молоком матери, нарушить который они не могли бы и помыслить.

Laadi хиппов прост и жесток в свой простоте. Hippe — человек — предстает перед судом тем, кем он есть здесь и сейчас. Нет ни суда присяжных, ни адвоката, который бы смягчил вину, вывалив на всеобщее обозрение детские травмы, показания свидетелей и прочие оправдания преступлению. Hippe — обнаженный, несущий вину в сердце — безропотно готовился принять наказание, и насколько оно будет жестоким, решала та, кто по своей природе могла распоряжаться жизнью — женщина — vivoli.

Когда нагой Джаред опустился на колени перед Орнеллой и начал говорить, Дженсен еще мог стоять спокойно. Он слушал, как Джаред признает свою вину в скупых выражениях sefaari и был готов опровергнуть каждое его слово.

— Ie meena mottairi ie mo it.

Нет, онхотелумереть.

— Ie di motta ie saaba verol ie ni kupia vegelvi.

Нет, он не умер, потому что его насильно прятали от смерти. Не говори, что это ты сам хотел выздороветь, ты хотел умереть, не говори так больно!

— Ie di laadi oit e ie fura. Saakaa sa ie di oit e roivele ga dioit. Sa ri kapaina iem ri daita ie vivegeen perol.

Тыневиноват. Все правильно, ваш чертов закон тут не действует, ваш гребаный баланс на месте, и не проси ее смотреть тебе в душу. Если она скажет, что там…

Орнелла выслушала его и вынесла решение:

— Rie dioit laadi — rie katasa roviele oit. Le kapaina lanai. Commite or paineen, paini iliem or rovilradi.

Нет, это несправедливо, Орнелла, несправедливо. Ты судишь за любовь, за жажду жизни, за право жить так, как хочется и кем хочется — даже калекой, неспособным сделать шаг!

В руке Орнеллы блеснул нож, и тогда Дженсен сорвался и побежал. Только пролетев несколько метров, Дженсен сообразил, что хиппианки не убивают, и догадался, что сейчас увидит.

Джаред сам распустил ленты на гриве, и она рассыпалась по плечам и спине. Орнелла отделила прядку и подрезала ее у виска. Темно-русые пряди, долго не видевшие солнца, выгорали на лету и падали на серо-коричневую землю.

Срезав последнюю прядь, Орнелла подняла за подбородок лицо Джареда и, положив ладонь ему на лоб, мягко проговорила, словно благословляя:

— Ie segari soleit rie daitiva iem.

Она отправляла его в изгнание — таким было ее решение. Дженсен вдруг понял, в чем суть этого наказания. Пока не отрастет грива, провинившегося запирают наедине с собой, и тот, приняв постриг, в келье собственных мыслей отбудет срок, назначенный ему, чтобы обдумать прошлое и будущее.

Джаред кивнул, длинная неровная челка упала ему на лоб. Сумев натянуть только штаны, он подхватил рубашку с земли и зашатался. Худой, и бледный он походил на подростка, который вымахал за зиму без солнца и сытного тепла, и вся его сила ушла в костяк. Позабытый залеченный страх толкнул Дженсена в спину, и он, наплевав на то, что возможно нарушает неведомые правила ритуала наказания, подошел и поддержал Джареда под локти. Срезанные волосы, прилипшие к влажной коже, укололи предплечья. Джаред поднял на него взгляд, полный боли, и Дженсен привлек его ближе, забрасывая руку на плечи:

— Так коротко? Надолго, да?

Джаред едва переставлял ноги и сквозь зубы ответил:

— Грива растет быстро.

Дженсен отвел его в стойло и аккуратно уложил на матрас. Что бы ни думали себе хиппы — здесь хозяин он, и ему решать, кто и где должен находиться. Джаред лег на живот и заснул почти мгновенно, и Дженсен присел рядом, рассматривая его близко. Короткие волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли темные круги, худоба вблизи казалась просто ужасной.

Открытая спина с тонкой бежевой шерсткой по-прежнему так и тянула прикоснуться. Дженсен пригладил неровно обрезанные пряди и провел кончиками пальцев по торчащим позвонкам. Чуть ниже затылочной ямочки пальцы вдруг наткнулись на выпуклые точки. Дженсен растрепал волоски и увидел два круглых маленьких шрама, как будто в позвоночник втыкали толстые иглы. А если судить по расстоянию между проколами, приблизительно равным четырем зубам, это вполне могли быть следы клыков. Дженсен знал только одну расу, сходную в строении челюсти с вампирами из человеческих легенд. Они не пили кровь, по клыкам из защечных мешочков стекал парализующий яд — атавизм, доставшийся фирсам так же, как людям достались волосы на теле и аппендикс. И Дженсен знал единственного фирса, с которым Джаред мог столкнуться здесь, на Земле. И этот фирс был в тот день на конюшне.

Дженсен сжал кулак, нечаянно надавив на спину Джареду, и тот зашевелился, но слишком устав за день, не проснулся и продолжал…

…танцевать, встряхивая руками. Желающих побороться не находилось, и Курт кружил по импровизированному рингу и подначивал:

— Кто следующий?

Его взгляд остановился на Дженсене, и тот загипнотизированно сделал шаг в круг. Солдаты взревели и засвистели:

— Вызвался, а! Давай, сержант, покажи новичку!

В восемнадцать лет Дженсен вымахал больше шести футов, но еще не оброс мускулатурой. От гибкого и высокого фирса он отличался только светлой кожей и отсутствием чешуи. Кто-то даже подшучивал, что мама Эклза явно путалась с фирсом — гибкий, шустрый, вон глаза какие зеленые, зрачки только человеческие. Шутники получали кулаком в челюсть, Дженсен стабильно отхватывал сдачи и расходовал регенерационный гель чуть ли не галлонами. Его не то чтобы не любили, просто он казался слишком изнеженным, эдаким богатеньким мальчиком, который решил заработать пакет привилегий побольше.

Курт не стал ждать, пока храбрый новичок сориентируется, и нанес первый удар, но Дженсен уловил амплитуду его движения — ничего сложного, если с детства стоишь на качалке и, чтобы удержаться на ней, нужно учитывать каждое дуновение ветра. Он не мог противостоять только грубой силе — пока не хватало мышечной массы.

Фирс оценил его уклонение и снова атаковал, Дженсен увернулся от замаха, упал и быстро вскочил на ноги за спиной Курта.

Солдаты притихли, они впервые видели не драку с вышибанием зубов и кровавых соплей, а изящный боевой танец. Дженсен пропускал удары, но большей частью умудрялся ускользать и даже бить в ответ. Тогда Курт закружил его — стал двигаться настолько быстро, что Дженсен оказался в центре ринга и потерял фирса из виду.

Фирменный прием фирса сработал на все сто — увидев беззащитную спину, Курт сжался и прыгнул на Дженсена, обвился руками и ногами, придушивая за шею, и его зубы оказались в опасной близости от загривка:

— Сдаешься, рядовой?

Воздух перестал поступать в легкие, стряхнуть фирса не получалось, и Дженсен принял решение — он полностью расслабил каждую мышцу, как делал, чтобы заснуть перед соревнованиями. Фирс этого не ожидал — он не кусал, значит, паралича быть не должно, а тело в его руках обмякало и выскальзывало из захвата.

Они рухнули на пол, и Курт разжал руки, пытаясь толкнуть Дженсена с себя. И в этот момент Дженсен собрался, мгновенно-резко развернулся и подмял под себя Курта. Ухватив его за горло, он впечатал пальцы в веки фирсу. Малейшее сопротивление — и глаза вытекут. Можно было делать ставки — от чего быстрее умрет фирс — от болевого шока или от удушья.

Курт захлопал обеими ладонями по полу, и вокруг засвистели:

— А мальчик-то ничего!

— Сержант, как он тебе?

Дженсен встал с фирса и подал ему руку. Курт схватился за его ладонь и вскочил на ноги:

— Молодец! Поздравляю, ты хорошо проучил меня!

Смеясь, он обнял Дженсена и потрепал его по неукушенному загривку…



Джаред зашевелился на матрасе, открыл глаза и, увидев сидящего рядом Дженсена, попытался сесть. Отталкиваясь рукой, он сначала поднял туловище, потом, цепляясь пальцами за перегородку, подтянулся повыше и сел, откидываясь назад и выдыхая.

— Что вы решите со мной, мистер Эклз?

Как он не пытался задать этот вопрос бесстрастно, в голосе отчетливо прозвучала паника.

Дженсен встал и отряхнул брюки:

— Пока не поправишься, будешь работать на конюшне с Марком. Утром зайдешь ко мне — я выдам тебе браслет с доступом.

Он быстро вышел из стойла, стараясь не слышать, как стонет Джаред, ложась обратно на матрас.



Несмотря на то, что Дженсен нисколько не волновался, лежал спокойно, привычно расслабив мышцы, а полнолуния не было и в помине — сон не приходил. Сквозь стены он ощущал присутствие чужих людей в доме. Они дышали, похрапывали, бродили в выделенных им комнатах, не нарушая границ, но ему казалось, что это не временные гости, а воры, укравшие простор и уют, укравшие навсегда.

Даже самый муторный и беспокойный час перед рассветом Дженсен провел с открытыми глазами и без капли желания забыться. Он готовился к завтрашнему дню и играл со временем — вспоминал каждую минуту на ипподроме Сан-Диего, рассматривал, крутил в голове как картинку, отбрасывал, брал более ранние воспоминания и строил-плел канву событий.

Едва рассвело, Дженсен уже был на ногах. Орнелла удивленно приподняла бровь, когда он, вечный соня, вбежал на кухню и коротко приказал:

— Накрой завтрак на крыльце. Придет Джаред — отправь его туда, пусть подождет.

Люпины, дождавшись его, теперь отцветали, и васильковый дождь сыпался ему на беговые туфли. Горький свежий запах потревоженных трав обжигал нос и горло, дом за его спиной становился все меньше и меньше, ипподром давно затерялся за высокой травой, и Дженсен остановился, когда идентификатор просигналил ему о нарушении границы. Оглянувшись, Дженсен увидел, что нарушитель он сам — пограничные столбики виднелись далеко позади. Увлекшись бегом, он не заметил, как покинул Пало-Капо. Сине-оранжевое поле не имело конца и края, и Дженсен знал, что та граница, которую он видит — всего лишь горизонт, условность, придуманная людьми. Но сегодня он повернул назад — бежать к краю земли одному было скучно.



За завтраком Дженсен терпеливо подождал, пока Курт начнет есть, и спросил:

— Полиция Сан-Диего так ничего толком и не раскопала. Курт, ты же оставался в конюшне, когда я ушел к отцу? Что ты видел?

Курт запил бифштекс вином и удивленно развел руками:

— Рад бы помочь, да нечем. Я вышел почти следом за тобой.

Дженсен отрезал кусочек мяса, отправил в рот и тщательно прожевал. В продуманно выстроенной мизансцене пока не хватало еще одного актера, и когда он появился, Дженсен отложил нож и вилку:

— Меня беспокоит кое-что. Джаред, скажи, а как происходит неконтролируемая трансформация? В воду влили инсулин, но причиной был не он. И почему твоя трансформация была силовой?

Джаред застыл, едва успев подняться на первую ступеньку крыльца.

Дженсен довольно откинулся на спинку стула — с силовой трансформацией он угадал.

— Я не могу понять, Джаред. Ты покрываешь Курта, потому что вы с ним внезапно подружились, пока ты болел, или это очередное неизвестное правило хиппов? Или потому что я хозяин, а он мой друг? Я бы так не сказал, после того что он сделал, — все это время, обращаясь к Джареду, он смотрел на Курта. — Может, начнем с тебя, дружище? Почему? И не ври — ты единственный фирс, который был в тот день на конюшнях, и следы твоих зубов у Джареда на загривке.

Где-то вдали очень вовремя застрекотал полицейский автомат. Собирался дождь, потемнело, и датчик диполярной лампы среагировал, включив свет. Ярко освещенные лица Курта и Джареда выглядели застывшими масками.

— Дайте мне хоть одно приемлемое объяснение.

Курт хлопнул ладонями по столу, вилка и нож подскочили на тарелке:

— Если ты настаиваешь. Черт с тобой. Джареду мои признания не в новинку. Мог бы и без театра спросить у своего любовника почему.

— Каждый должен сам отвечать за свои поступки.

— Уймись, вечно правый. Ты влюбился в этого хиппа еще на Сапифире. Как тебя угораздило только. Впрочем, ты всегда не можешь чего-то наполовину делать. А ты не сумеешь любить ровно пять лет, а потом, как ни в чем не бывало, завести новую игрушку. И врать ты не умеешь — «я его просто трахаю», — Курт злился и кружил словами. — Я спросил этого жеребца напрямую, там, в Сан-Диего — будет продлевать контракт? Нет, хочет домой.

— А тебе какое до этого дело было, Курт? — Дженсен не напирал, интересовался участливо и спокойно. — Хотел мне продать еще кого-нибудь раньше срока его контракта, с деньгами туго стало?

Курт вспылил, его смуглое лицо пошло пятнами, а зрачки едва не превратились в человеческие:

— Да имел я твои проценты! Ты бы, сука, себя видел! Чумной, по уши в этом хиппе как в дерьме!

Джаред побелел, и Дженсен скрестил ноги под столом, чтобы не рвануть к нему и не усадить упрямого хиппа, который непонятно как, без трости, стоял и не падал.

— Я не хотел его убивать. Он первый замахнулся, не помню, что я ему ляпнул…

Дженсен деланно рассмеялся:

— Догадываюсь, приблизительно то же, что и сейчас.

Курт встряхнул головой и застонал:

— Ему уже плохо становилось, но я не понял — кожа влажная, и запах другой — больной, неприятный. Он начал трансформироваться, чтобы меня сбросить со спины. Яд только парализовал бы его, не больше. А тут инсулин, а потом еще ты с релаксантом. Но, если честно, я хотел с самого начала, чтобы его добили. Не плакал уж точно бы.

Все казалось очень простым, ясным, все совпадения объяснимы. Курт — ревнивый идиот, его даже могила не исправила, где он одной ногой побывал. Джаред — с ним всегда так, на первый взгляд все понятно, а потом спустя время или внезапно начинаешь открывать второе, а то и третье значение его слов и поступков. Дженсену все это порядком поднадоело. Курт подался к нему:

— Твой отец был прав. Жаль, что я послушал его так поздно, и жаль, что не пришиб этого хиппа, когда тебя забрали. Ты выплакал из меня обещание оставить его в живых, черт бы тебя побрал! Твой отец не мог предположить, что ты так вцепишься в этого полудохлого жеребца. Один укус, паралич, и ему свернули бы шею, как и хотелось. Твой отец умеет убеждать, я ему и поверил. Представь, даже разговаривал со мной как с человеком, как с равным. А использовал как ядовитую шлюху. Он всех так, да? Тебя тоже нагибал всю жизнь. Как у тебя храбрости хватило-то трахать своего хиппа?

Столовый нож оказался в левой руке, а правой Дженсен схватил Курта за горло, поднял легкого фирса и с грохотом повалил его спиной на стол. Чавкнул паштет, полетели листья салата, из-под Курта потек густой соус.

Дженсен приставил нож к белому беззащитному горлу Курта:

— Ты же знаешь, какие шрамы оставляют такие ножи. А еще я могу сейчас воткнуть его тебе в глотку и пробить мозг. Возможно, ты выживешь и будешь пускать слюну в клинике до конца дней….

Его руку с ножом перехватили. Джаред встал рядом, и его еще слабый захват обжег запястье:

— Отпустите его, мистер Эклз.

Мистер Эклз. Вот чем все закончилось, и этот дурак защищает того, кто чуть не убил его. Курт разрушил их жизнь, приставил санитара к одному, упек другого в клинику, где вымыли из головы все прошлое, все чувства. Как оказалось, почти все, кроме одного. Но Курт постарался вымыть это чувство из Джареда — второй раз убить, видимо, рука не поднялась.

Теперь Дженсен ждал. Ждал одно слово, которое будет решением — проткнет ли нож тонкую кожу на шее. И оно прозвучало знакомо-жарко:

— Дженсен… отпусти….

Повинуясь слабому захвату, он разжал руку. Нож со звоном покатился по тарелке и застрял в паштете. Когда Курт почувствовал, что ему больше не сжимают горло, он скатился со стола и замер, беспокойно переводя взгляд с Дженсена на Джареда:

— Простите.

Джаред не отпускал, усмирял пульс своим прикосновением, согревал ставшее ледяным запястье. Курт понял, что ничего не услышит в ответ, развернулся, продемонстрировав спину в жирных пятнах, и скрылся за домом.

Звук отлетающего антиграва всколыхнул пространство, толкнул обоих навстречу друг другу. Дженсен положил руку под вырез просторной рубахи — сколько раз он снимал ее, чтобы согреть ладони на груди — и Джаред обмяк в его объятиях, прижался всем телом — еще худым и непривычно легким, но по-прежнему горячим. Дженсен держал его и шептал в шею:

— Я все исправлю. Все сделаю. Можешь уехать на Сапифир, можешь…

— Я не уеду. Меня не примут дома.

— Тогда останься здесь, в Пало-Капо, со мной.

Джаред отодвинулся и грустно заметил:

— Не поймут. Ты бы видел и слышал…

— Тогда нужно кое-что изменить, — Дженсен говорил уверенно, словно давно все решил и обдумал. — И я знаю что. Здесь, на Земле, есть сила, которая правит умами — информация. Это как еда, подашь вкусно — сожрут и потребуют еще. Мы попробуем приготовить очень вкусное блюдо.

Первые капли зашелестели по крыше, собрались в ручейки и потекли на ступеньки крыльца. Дождь — прозрачно-сверкающий — вымывал из воздуха лживый запах еды, лился на землю правдивыми струями. Они скажут чертову правду, и найдется многомиллионный легион, который захочет ее услышать. «Хлеба и зрелищ!» — требовали эти миллионы, и Дженсен знал, что они захотят узнать, как был испечен этот хлеб и чем дышит тот, кто устраивает им зрелище. Ради растворения в чужих жизнях, ради крох информации — часто несъедобной до рвоты — многие работали сутками, чтобы в свободное время подключиться к интерсети и забыться в придуманных мирах, оргазмировать силой воображения и с помощью винарка, ненасытно пожирать слухи и чужие мнения. Все хотели хлеба и зрелищ — и те, кто не имел привилегий, и те, кто продавал ради них собственных детей в колонии и армию, кто жил в Аллаполисе в крохотной квартирке и кто блаженствовал в особняке на Великих озерах и считал своим правом карать и миловать.

Холодало. Джаред вздрогнул от далекого раската грома, Дженсен снял с ручки кресла шерстяной клетчатый плед и укутал их обоих.



Мишель была любезна как никогда. Еще бы — разгоревшийся зимой скандал прошел мимо нее, и обида до сих пор разъедала ее хуже соляной кислоты. А теперь виновники скандала сидели у нее в студии, причем в студии с живыми зрителями. Дженсен согласился давать интервью только Мишель Черри, и ее мгновенно перевели на канал с миллиардными просмотрами и бюджетом, который ей и не снился в самых лучших снах. А уж она постарается выдавить рейтинг.

Дженсен отвечал открыто и прямо, ей оставалось только вбрасывать реплики с суфлера, но она собиралась спрашивать и неоговоренное заранее — Дженсен Эклз заслужил, и плевать на судебные иски, пусть этот красавчик пока гнет свою линию — она все равно отыграется.

Дженсен был доволен — Мишель осталась такой же предсказуемой и недалекой. Ее трясло от нетерпения с самого начала интервью, и вот, наконец, официальные вопросы иссякли. Она скомпоновала слова с тщательностью дорогостоящего адвоката и произнесла их дружеским и понимающим тоном:

— Дженсен, ты наверняка хочешь опровергнуть слухи о весьма близких отношениях с твоим «рысаком», так ведь?

— Нет.

И больше ни слова. Мишель опешила. Из «нет» шоу не сделаешь, неужели он не понимает! Суфлер лихорадочно выдавал вопросы, но она улавливала только отдельные слова: «расовая», «бега», «спорт», «комитет». Все не то! Мишель сглотнула кислую слюну и отчаянно прошептала:

— Он же хипп!

— Хиппы — такие же люди, как и ты и я.

Еще бы, как бы он оправдывал связь с одним из них?!

Дженсен смотрел на нее с насмешливым упреком, как на нерадивую школьницу, которая плохо выучила домашнее задание и смогла вспомнить лишь несколько слов из учебника. Мишель ненавидела учителей. Лживые сукины дети, которые любят красивые фразы и норовят распустить руки. Мажут масляными взглядами, проходу не дают. Этот тоже так посматривает— влажно, тактильно, — но не на нее:

— Наше общество научилось относиться к разным нациям, сексуальным ориентациям и инвалидам с уважением. Так почему, пройдя все эти стадии, мы вернулись на исходную?

Глупость какая, и все из-за того, что лояльность в кризисные времена была в моде. Но калеки остались калеками, тупые аборигены с бог-знает-каких островов — тупыми аборигенами. Суфлер согласился с ней:

— Хиппы — не люди в полном понимании.

— Фирсы тоже.

— Фирсы — высокоцивилизованная раса. Они технологичны, у них есть литература, музыка, — Мишель прочитала подсказку. Фирсы ей нравились — особенно в постели, и при чем тут фирсы к этим кентаврам?

Дженсен хохотнул:

— Технологии — это неплохо, но в личной жизни я пока справляюсь без них. Человечество без антигравов и электричества было человечеством. А по поводу литературы и музыки… Я мог бы спеть на sefaari. Но лучше не буду портить вам впечатление.

Дженсен подал знак, над их головами развернулась проекция и пошла запись. Никто не знал, сколько часов и нервов было потрачено на уговоры, но трек того стоил — Дженсен снимал его в Пало-Капо, у самой границы, перед отлетом Орнеллы домой.

Его строгая домохозяйка, уже одетая в пончо и длинную юбку, пела «Comitte iem» — «Любовь моя». Она не смотрела на «пчелу», подняла лицо к небу, и ее голос нежно и завораживающе утекал ввысь, в стратосферу, за пределы Солнечной системы. И она уже летела вслед за ним, поднималась над землей вопреки тяготению.



— Сколько решит Сапифир, столько и буду любить тебя.

Сто лет, может вечность, а может быть, один день.

Я знаю одно —

Я буду любить тебя всю свою жизнь…



Дженсен произнес перевод и увидел, как Джаред вспыхнул пониманием, зажегся изнутри, и его сияние даже на расстоянии согрело каждую клеточку тела.

Песня еще долго утихала в аудитории, а когда замолкла последняя нота, и зрители взорвались аплодисментами. Мишель не сталась в стороне и ехидно восхитилась роликом:

— А ты без работы не останешься, если тебя все же лишат лицензии за неспортивное поведение.

— Брось, Мишель, всего лишь любительская съемка. Эта песня — подарок Орнеллы на прощание. А неспортивное поведение — мне ли тебе рассказывать, кто действительно злоупотребляет договором между Сапифиром и Землей. Я не называю имена — не хочу тратить время на пустые судебные тяжбы по обвинению в клевете. Но ты же лучше меня знаешь, кто и как использует беговой спорт для своих личных нужд, превращая хиппов в рабов-проституток. Как травят неугодных, в прямом и переносном смысле. Сан-Диего с его гнилой охраной мне еще должен, и я планирую заняться этим вопросом, — Дженсен не стеснялся говорить правду. Пока не прозвучали имена, подобная резкость была ненаказуема, но била по репутации очень больно.— Культура Сапифира не изучена, потому что хиппы весьма закономерно нам не доверяют. Мы с такой легкостью воспользовались ними как дешевой рабочей силой. Но что мы сделали, кроме того чтобы взорвали кусок планеты, нарушивший баланс? Ничего. Они не дикари, мы просто ничего не знаем о них. Кроме физиологических параметров их невероятной приспособляемости к любым условиям, к холоду или жаре.

И тут Джаред пожаловался:

— Все равно здесь жарко. Я никак не привыкну к земному климату, хоть прожил здесь больше года.

Диполярные лампы почти не давали тепла, но у Джареда еще не до конца восстановилась терморегуляция. Дженсен видел мелкие капли пота на шее и на лбу Джареда, и конечно он волновался — говорил излишне правильно и четко:

— Я читал ваши книги о рабстве и войнах за его отмену. Мы не рабы, мы служим по контракту, как земляне служат в армии. Да, мы не знаем вашей истории, вы по-другому мыслите, ваша цивилизация пошла другим путем, не так, как на Сапифире. Но чувствуем мы одинаково. Любим, ненавидим, болеем и даже потеем, — Джаред широко улыбнулся, размашистым движением снял пончо и уложил его на колено.

Хамелеон.

В одно мгновение, он в футболке с длинными рукавами, светлых брюках, взлохмаченный и улыбающийся, превратился в самого обычного земного парня. Он дарил свою улыбку интерсети, его глаза горели желанием жить.

На вечер он стал звездой, еще запретной в силу предубеждений, но уже желанной.



Приглашение на церемонию вручения кубка, несмотря на громкое интервью, все же пришло. Лукас в ответ на удивление Дженсена только хмыкнул:

—Шоу должно продолжаться.

Дженсен поймал себя на мысли, что иногда чувствует себя младше и неопытнее этого хрупкого манерного наездника. Впрочем, уже бывшего «наездника» — Молев воспитал из него отличного тренера, и Дженсен, наблюдая, как теперь уже Лукас гоняет своих помощников, начал всерьез задумываться об открытии тренерской школы.

Он нашел Джареда на конюшне, тот чистил Муху и напевал под нос «Любовь моя».

— Это ты кобыле в любви признаешься? — Дженсен привалился к дверному косяку и наблюдал, как Джаред с удовольствием работает скребком.

— Признаюсь. Она же красавица, — Джаред погладил лошадиную морду, потрепал по крупу, и, выбравшись из денника, направился к Дженсену.

Его походка с каждым днем становилась все увереннее, работа на конюшне возвращала мышцам былую силу, и Дженсен с удовольствием забрался ему под рубаху и прижался, вдыхая еще немного кисловатый, но уже приятный запах выздоравливающего тела.

— Напоминаю, нам через неделю надо быть в Аллаполисе. Не перерабатывайся.

Джаред под его руками напрягся и тяжело выдохнул:

— Мистер Эклз, вы не передумали с костюмом?

Дженсену доставляло удовольствие это противостояние — сбрую на Джареда он не хотел надевать и поэтому нашел другой выход. И этот выход очень не нравился любителю свободных рубах и штанов.

— Не передумал. Я тебя еще не трахал в смокинге.

Джаред расслабился и захохотал:

— Я надену его только для того, чтобы понять — почему у тебя при слове «смокинг» так крепко стоит.

— Потому что я заплатил за него как за хорошего «рысака», — Дженсен методично расправлялся со штанами. Быть на конюшне и не поваляться в сене — недопустимый промах. Особенно когда кто-то возражает только против секса в смокинге, а против колючей и неудобной травы не только не возражает, но и падает на нее с готовностью и смехом.

Тюки с сеном пахли обволакивающе горько. В горле першило, мелкие травинки липли к губам, застревали в волосах и между пальцами. Джаред дурачился— щекотал, стаскивая рубашку, целовал в щеку, в ухо, в нос, смеялся, уворачиваясь от ответных поцелуев, и тогда Дженсен поймал его лицо ладонями, останавливая баловство. Джаред подчинился, затих и лениво вытянулся сверху, глядя на него двухцветными глазами. Не отрывая взгляда, он повернул голову и прижался приоткрытым ртом к центру ладони. Его язык прошелся по линиям на коже, оставляя влажный след. Он кружил языком, путал ему судьбу, рисовал петли из судьбы любви и будущих дней. И смотрел.

Дверь конюшни скрипнула. Дженсен приподнялся, обхватывая Джареда за талию, не давая сбежать. В светлом промежутке между дверью и стеной мелькнула фигура Марка, и Дженсен увидел, как его механическая рука поднимается и закрывает плотно дверь, оставляя их одних в теплой соломенно-гнедой тишине конюшни.

Джаред и не думал сбегать — раздвинул ноги, усаживаясь плотнее на бедра, притерся щекой к щеке, задышал жадно в ухо. Его глаза блестели голодно, но он не торопился. В его прикосновениях чувствовалась непривычная нежность, словно сам секс, фрикции, оргазм стали вторичными, основой для чего-то большего, вечно недостижимого и доступного одновременно. Джаред наслаждался своим телом, его послушностью, вновь чувствительными нервами.

Он изучал Дженсена – руками, ртом, глазами. Нырял языком в надключичную ямку, гладил бицепсы, обнимал ладонями локти, впитывал кончиками пальцев рельеф вен на предплечьях. Джаред словно препарировал каждое движение, анализировал, как тянутся связки и напрягаются сухожилия, когда он переплетает пальцы с пальцами Дженсена и наклоняется, укладывая его руки над головой. Он прижимался щекой к груди, слушал сердце, исследовал губами дрожь мышц на животе, на внутренней стороне бедер. И вслед за его касаниями Дженсен заново обрастал плотью, словно до этого бродили по вселенной лишь кости, выскобленные песком, бесчувственные и беззащитные.

Джаред касался его кожи, ресниц, скул — и восхищался жестами и словами:

— Ты… Невероятный… Тише, я знаю, я все знаю.

Он опускался на член неспешно, растягивая удовольствие, любовался тем, как Дженсен выгибается под ним, распластанный на высохшей под летним солнцем траве. Они говорили, заканчивая фразы друг друга:

— Ты…

— Commieva…

— Я…

— Tostara oit…

Джаред в ответ долго целовал его, позволяя мучить свой мягкоуздый рот, отталкивался руками от груди Дженсена и взлетал вверх, выгибая позвоночник:

— Я здесь.

Здесь, рядом, плотный, материальный, не призрак из снов, он отдавался со скупой пронзительной нежностью. Дженсен боялся закрывать глаза, не в силах поднять руки, чтобы поймать-остановить Джареда. Он мог только смотреть на него безотрывно, но на финише зрение помутилось, наслаждение было слишком сильным – и он стиснул кулаки, хватаясь за тугие пряди сплетенной в тюк травы.

Они слишком долго шли своими орбитами, пресекались, вырывая друг у друга куски атмосфер, их поля отталкивались друг от друга, пока, наконец, неведомая темная сила не уложила их пути в гармонию — мудрая энергия, создавшая вселенную. И они закружили рядом, искривив пространство-время в свою пользу, образовали новую галактику, создали и удержали баланс.

Мир вернулся на круги своя – мягким прикосновением губ, разноцветьем улыбчивых глаз, теплым светом из окон высоко под потолком, и только острые сухие стебли завистливо кололи ладони и спину.



Мир продолжал меняться — прихотливо, ожидаемо-неожиданно. Впервые континентальные бега выиграла женская пара. Забеги они смотрели в прямой трансляции, и Джаред со всем пылом болел за бывшую соперницу. Победу Гарриет и Делии он приветствовал дикарским радостным криком, стоя перед видеопроекцией. Ради вручения им приза он смирился даже с навязанным костюмом.

Черный смокинг смотрелся на Джареде великолепно. Волосы, неровно обрезанные ножом, уже немного отросли, и парикмахер уложила их довольно стильно. Белая рубашка, галстук-бабочка и узкие туфли сделали из дикаря-хиппа звезду телеканалов.

Когда они появились на церемонии, перекошенных лиц и громкого шепота хватило, чтобы выбить из колеи любого. Но Дженсен видел и другое — жадные, похотливые, завистливые взгляды и временами откровенную ненависть. После болезни в Джареде, который всегда щеголял своей физической силой, проявилось другое — внутренняя сила. Даже хромота добавила в яркий поток энергии нотку глубокой, бьющей в солнечной сплетение сдержанности, родившейся из боли. Рафинированное привилегированное общество грезило этой силой и сдержанностью, клепая винарковые образы настоящих мужчин и сильных женщин, а тут они видели живое воплощение своих грез, и это воплощением без их одобрения открыто обладал другой, а не они.

Полгода назад они стояли в Белфаэре на вручении им кубка. Теперь распорядитель подошел и отдал Дженсену очередную чашу, подсвеченную силовым полем. Внутри кубка все так же неутомимо неслись миниатюрные хиппы, запряженные в качалки. Тогда некому было передавать приз — Дженсен побеждал в третий раз. Сейчас кубок уплывал из его рук, на секунду стало жалко, но потом жалость разбилась о громкую музыку и аляповатый бег огней по вычурным подиумам. В этом году подиумы не задирали до неба — змеи легли на землю, подставив головы под качалки и ноги победителей.

Когда объявили вручение, Дженсен передал кубок Джареду:

— Иди. Покажи этим сукам, что ты жив.

Если драться, то до последнего заряда — и Дженсен выпустил этот заряд в ошалевшую публику. Джаред подмигнул ему — подцепил это у Лукаса, только получалось не заигрывающе, а хитро — и под удивленный вой и редкие аплодисменты легко взбежал по пандусу. Он поднялся на подиум с кубком в руках и застыл в ожидании, пока конферансье докричит его имя и титул. Доррель потянулся к кубку, но Джаред не отдал его и что-то тихо сказал. Возникло минутное замешательство. Доррель обернулся к распорядителям, те развели руками.

Джаред подошел к «рысаку»-победителю. Гарриет на мгновение оглянулась на хозяина, тот поморщился, но склонился к наезднице и прошептал ей на ухо приказ. Делия расшнуровала перчатки «рысаку», и Гарриет высвободила руки из локтевых петель.

Джаред ждал. Они смотрели друг другу в глаза, пока она снимала перчатки.

Награда плавно перешла из рук и руки, от хиппа к хиппу. Гарриет взяла кубок и высоко подняла над головой. Зрители молчали. Впервые кубок держал неземлянин, и никто не знал, как на это реагировать. Дженсен всматривался в каждого, и внезапно в центре испуганного молчания он наткнулся на человека, которого меньше всего ожидал увидеть на этой церемонии. Но еще больше Дженсена удивило то, что если бы он не вглядывался так внимательно, то никогда бы не заметил его.

Отец очень изменился, потух и потерялся в безликой разряженной массе. Единственное, что не изменилось — он смотрел на подиум без недоумения — чувства, несвойственного ему, всезнающему и всемогущему. На его лице отражалась только усталость. Дженсен с болью в душе заметил, как постарел за последнее время отец. Седой карлик, ссутулившийся под бременем пережитого, стоял и ждал коллапса, который схлопнет его в точку с бесконечной массой и потом разорвет на молекулы и раскидает по враждебной, ставшей внезапно чужой ему вселенной. Раньше он горел среди унылой серости, заставлял двигаться вокруг него по траектории, созданной его жизненной силой, а сейчас растерял планеты-спутники, пришел сюда в одиночестве – без мамы, без сыновей и дочери. Почувствовав взгляд, он едва смог оглянуться, стиснутый чужими телами, и посмотрел на Дженсена — безучастно и потеряно, а потом снова повернулся к подиуму.

Джаред отошел за спину Гарриет и встал рядом с Доррелем. Тот скалился неестественно и кивал головой. Джаред стоял, улыбаясь, — Дженсен узнал эту улыбку, зеркальное отражение своей собственной, отрепетированной сотнями появлений на публике. Остриженная грива Джареда вызолотилась в свете прожекторов, и широкие плечи напряглись под черной тканью, когда он зааплодировал.

Дженсен обернулся, разыскивая Курта. И увидел его через подиум напротив. Курт захлопал одним из первых и, заметив взгляд Дженсена, демонстративно поправил темно-синий платок в нагрудном кармане.

Время замедлилось, очертания событий стали выплывать из туманной полосы, рожденной сверхчеловеческим бегом событий, обретать фактуру и объем. И когда картинка стала ясной и четкой, яснее некуда, холод и тяжесть обрушились безжалостным потоком. Дженсен оглянулся. Хиппы на подиуме, в охране, водители, слуги, работники на спутниках, временные колонисты, чернорабочие, лабораторные подопытные, уборщики, шахтёры, заводские рабочие, обслуга на электростанциях, в барах и ресторанах — они были повсюду. Как говорил Джаред — возможно, они появились на Сапифире только для того, чтобы спасти эту планету. Они ее спасли. И теперь они здесь. Пока еще в контрактном рабстве. Такие, как Курт, наводнили сапифирскими эмигрантами Землю и ее колонии. Когда фирс-изгой, выброшенный с родной планеты, но продолжающий верно ей служить в борьбе за территории, говорил о правительстве, он говорил о правительстве Фирса, хотя официально работал на Землю.

Контрактные рабы, пока еще связанные по рукам и ногам собственными правилами, уже осознали, что здесь можно жить по-другому. А те, кто осознал это лишь сердцем, а не умом, скоро услышат одного из своих, испытавшего рабство, искалеченного и нашедшего силы жить. Дженсен сотворил нового проповедника, лидера-короля, вылепил своими руками, вывел и поставил перед толпой, ждущей перемен.

Реальность закружилась, перед глазами взлетели искры фейерверков, в шуме толпы все отчетливее становились слышны слова, сказанные на seafaari. Дженсен схватился за голову — будущее вырисовывалось все отчетливее и безжалостнее.

Он — hossi, маленький глупый hossi, которому всучили огарок свечи и сказали, что это солнце, а он настолько соскучился по свету, что принял все за чистую монету.

Дженсен с ужасом ждал, когда утихнут аплодисменты, и Джаред заговорит. Он умеет говорить и уговаривать — Дженсен испытал на себе огонь его веры в собственные правоту и правила. Но Джаред пока молчал — стоял позади, аплодировал и победно улыбался.

Jaridde-Kolvitte samjeva nivieh medeen.

image