Орёл, решка, ребро

Автор:  Tref

Номинация: Лучший авторский RPS по зарубежному фандому

Фандом: RPS (музыканты)

Число слов: 25678

Пейринг: Рихард Круспе / Михаэль "Последний Единорог" Райн

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: POV, Нецензурная лексика, ОМП

Год: 2014

Число просмотров: 540

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Споры между двоими легко разрешаются подбрасыванием монетки.
Но не тогда, когда ты споришь сам с собой.
Тогда, пока подброшенная монетка ещё в воздухе - ответ уже известен.
Орёл, решка, ребро... значения это уже не имеет.

Глава 1. Игрушка

Я зову его куколкой. Куколка – и никак иначе.
Он шипит недовольно всякий раз, когда слышит, но поделать ничего не может – он проиграл мне эту «куколку» в орлянку.
Как и много чего ещё, помимо этого. Но насчёт остального он обычно не возражает.

Он старше меня. Выше. Крупнее. И всё-таки он оказывается подо мной несколько чаще, чем наоборот. Чёрт его знает, почему – вот это мы с ним на монетках не разыгрывали никогда. Может, ему так просто больше нравится. Мне, по крайней мере, приятней думать именно так – что я настолько хорош в этом деле, что даже он купился.

Мы встретились в «Knaack» на какой-то шумной рок-вечеринке в честь, не помню уже, кого или чего. Мы были знакомы и до того, даже выступали вместе – ещё с его предыдущей группой – но не виделись с тех пор уже бог знает сколько.
В середине вечера они с Пюмонте подсаживаются за наш с Тилем столик, а я к тому моменту зачем-то уже торжественно влил в себя не меньше трети бутылки виски. В голове и в глазах плывёт дым и туман, а в ушах то шумит прибой, то наступает мёртвая тишина в эфире.

Они оба болтливы, как развлекательное радио, но Тиля на удивление не напрягают. Он с удовольствием ввязывается в беседу, а мне остаётся с умным видом таращиться по сторонам, потому что приятный собеседник во мне уже успел захлебнуться виски. А потом я неожиданно для себя самого зачем-то вклиниваюсь в разговор, который с самого начала старательно игнорировал. Хоть убейте, не смогу вспомнить, что именно я втирал Михаэлю битых полчаса.
Удаётся очнуться, только когда я слегка трезвею и обнаруживаю, что Андре и Тиль куда-то испарились, и я пью чай вместо виски. За столиком мы с Михаэлем одни, в зале темно, на сцене кто-то не очень талантливо выступает, я несу какую-то заумь об упадке классического гитарного фламенко, многозначительно поглаживаю в темноте его голое предплечье, а он почему-то не отнимает руку.
Ах, да – ещё у меня стоит.

Сам себе удивляюсь, честно говоря… Нет, в постели с мужчинами мне бывать приходилось, нет вопросов. Ну, не мог я не попробовать, с моей-то тягой к экспериментам…
Но до сего момента мальчики, которых я себе выбирал, были именно что мальчики. Эдакие молоденькие, мелкие, смазливые и тонкие оленята Бэмби с невинными на вид глазами с поволокой и пухлыми губами на гладком личике.
Мальчики, как девочки.
Девочки с членом и плоской грудью – вот так даже, пожалуй.

Ни одного экземпляра с насмешливым, откровенно блядским взглядом завзятого дамского угодника.
Ни одного под два метра ростом.
Ни одного с густой порослью на груди.
Ни одного с тяжёлым подбородком с пробивающейся щетиной.
Ни одного, пахнущего нормальным, настоящим мужиком – сигаретный дым, виски, резкий и пряный лосьон для бритья. И ещё – тело. Крепкий запах мужского тела, разгорячённого алкоголем и, может быть… только может быть, слегка – возбуждением, оттого что моя ладонь как-то совершенно незаметно для меня самого спрыгнула с его предплечья на бедро, пока я говорил.

И ещё кое-что. Самое главное, наверное – ни одного из этих мальчиков я не знал до, зато был уверен, что никогда не увижу после.

И я, не переставая себе поражаться, говорю:
- Поехали отсюда. У меня от этого бардака голова скоро лопнет.
- И куда же это? – интересуется он, как бы между прочим.
- Ко мне, – решительно заявляю я. – Выпьем ещё. За встречу.
- Выпьем за встречу? – он косится на мою руку у себя на бедре, недоверчиво усмехается и неожиданно соглашается. – Ладно. Годится.

Я нахожу Пауля, говорю ему, что уезжаю. Михаэль тем временем тоже занят отловом кого-то из своих.
Распрощавшись со всеми, мы встречаемся у входа, берём такси и едем ко мне в Нойкёльн. По пути, высунув нос в открытое окно, я старательно и весьма успешно трезвею, но мне по-прежнему стоит больших трудов не начать лапать его прямо в такси.
На что я вообще рассчитываю?
Я прямо даже устал самому себе удивляться.

У меня в гостиной он непринуждённо разваливается в кресле, поджав под себя одну ногу, и царственно ждёт, пока я налью ему выпить.
- Ты здесь куришь? – спрашивает он, когда я, наконец-то, усаживаюсь на диван.
- Запросто, – я пододвигаю к нему пепельницу.

Он закуривает, откидывается в кресле, неторопливо цедит виски и с интересом рассматривает меня в интерьере.
- Гостиная мне нравится, – наконец, сообщает он. – Дизайн – твоя идея?
- Только частично, – честно признаюсь я и зачем-то рассказываю о невыносимых сложностях, преследовавших меня на пути проектирования идеальной гостиной.
Он внимательно слушает, кивает, вежливо улыбается.
- Спальню теперь покажешь? – невинно интересуется он, когда я замолкаю, и старательно гасит окурок в пепельнице.

И тут со мной происходит нечто странное: я совершенно, кристально и напрочь трезвею и одновременно теряю дар речи и заодно – способность мыслить.
- Спальню? – тупо переспрашиваю я, когда, наконец, могу снова говорить. – Зачем?
Способность соображать пока так и не возвращается.

Он усмехается.
- Я так понял, ты именно её и хотел мне показать.
- С чего бы это?
- С того, что… – он встаёт из кресла и оказывается прямо передо мной, – ты меня разве только за яйца ещё не потрогал.

Я тоже поднимаюсь со своего места – мне несколько неловко вести интеллигентную беседу, когда пресловутые яйца маячат у меня перед носом.
Кроме того, получать в табло предпочтительнее всё же с правой, а не сразу с ноги.

Он выше меня почти на целую голову, и я пялюсь ему куда-то в ключицу. Но глаз не поднимаю из принципа – не хватало ещё смотреть на него снизу вверх.
Я пытаюсь быстро выстроить в уме краткую ответную речь, но он меня опережает:
- Кстати, теперь можешь потрогать.

И я теряю дар речи вторично.

Потом, с трудом собравшись в кучу и признавшись себе, что юлить уже поздно, да и ни к чему, всё же спрашиваю:
- И зачем ты тогда согласился ехать?
Он смеётся, снисходительно поглядывая на меня со своей высоты.
- Забавно стало. Меня, видишь ли, впервые в жизни так явно снимают, как девочку.
- И что? – не выдержав, брякаю я ехидно. – Хочешь побыть моей девочкой? – и всё-таки лапаю его между ног, раз уж пригласили.
- Странная из меня девочка, да? – подмигивает он и снова смеётся.

А мне внезапно надоедает исподтишка косить глазом вверх, разговаривая с ним.
Меня раздражает, что он смотрит свысока – во всех смыслах.
И мне хочется заставить его склониться. Сломать. Поставить на колени – тоже во всех смыслах.
К тому же я в самом буквальном смысле взял его за яйца, и теперь-то чего уже опасаться…
Поэтому я в порыве отчаянного безрассудства кладу ему обе ладони на плечи и настойчиво толкаю вниз.
Он не сопротивляется ни секунды – просто опускается на колени передо мной.
- Ну, делай, что обычно девочки делают, – отрывисто бросаю я.

И всё-таки очень удивляюсь, когда звякает пряжка моего ремня и разъезжается с визгом «молния».
И потом удивляюсь ещё больше.

Я бы сказал, что его рот – это главный приз для самых смелых. Будучи крайне избалованным такого рода развлечениями, я осмелился бы утверждать, что для него этот опыт – несомненно, первый. Однако, несмотря на отсутствие виртуозной техники, рискнул бы предположить, что талант к этому у него врождённый.

Честно скажу – я продержался минуты полторы. Самый печальный рекорд в моей жизни.
Потом меня прошибает так, что я почти пополам складываюсь. Я запускаю пальцы в его гриву, тяну к себе, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Поэтому ему просто ничего другого не остаётся, кроме как вытерпеть всё до самого конца.
К моему удивлению, он даже и не думает возражать. Наоборот, вцепляется мне в ягодицы, притягивая ещё ближе так, что я утыкаюсь ему, по-моему, в самое горло, и послушно принимает в себя всё до последней капли. А потом, в качестве, надо полагать, утешительного приза, тщательно вылизывает меня до блеска, не оставив ни единого напоминания о происшедшем.

Потом он отпускает меня, усаживается на полу, облокотившись на сиденье кресла, и плотоядно облизывается. Улыбка у него при этом столь довольная и торжествующая, как будто это я ему только что отсасывал, а не он мне.
- Вкусно? – чёрт меня дёрнул его подколоть, и я, конечно, тут же нарываюсь на ответный удар.
- Ну, уж не вкуснее, чем тебе, – парирует он и язвительно добавляет: – Девочки должны быть в восторге от такой скорости, нет?

А мне и крыть нечем. Полторы минуты, подумать только… героизм мой просто не поддаётся описанию.

Он сыто потягивается, тянет со столика сигареты и пепельницу, закуривает и внимательно наблюдает, как я застёгиваю джинсы, иду налить себе ещё виски и опрокидываю его в себя залпом.
И ни малейшей разницы между тем, как он смотрит свысока, и как – снизу вверх, я не могу отыскать, как ни стараюсь.
- Ну, – хрипло говорит он, налюбовавшись на меня вдоволь, – уложи девочку в постель. Или больше уже сегодня не потянешь?

Я подхожу, протягиваю ему руку, и он с готовностью принимает приглашение.
- От тебя зависит, – говорю я с намёком. – Если девочка хороша, так жаловаться не придётся.
- Тебе-то в любом случае не придётся, – усмехается он и, прежде чем я успеваю огрызнуться, требует: – Ну, веди меня, Вергилий.

Я за руку – господи боже, вот можно ли такое вообразить, а? – привожу его в спальню.
Он оглядывает комнату, благосклонно кивает и констатирует:
- Здесь тоже хорошо, хоть и вычурно слегка. Но тебе подходит, – после чего с чувством выполненного долга с размаху плюхается на кровать, переворачивается на бок, подложив одну руку под голову, и снова пристально смотрит на меня.
Взгляд внимательный, выжидающий… приглашающий.
А я, как назло, застреваю где-то на полпути к кровати, рассматриваю его и никак не могу сообразить – это вот что, всё серьёзно сейчас? На самом деле всё?
И никакой предшествующий минет мне в этих соображениях ни разу не помощник.

- Ты что, умеешь на расстоянии? – хмыкает он. – Или, может, мне надо принять какую-то особенно соблазнительную позу?
- Куда уж ещё соблазнительней, – ляпаю я, и он иронично-удивлённо приподнимает брови.
Потом смеётся.
- Не бойся, – успокаивающе говорит он, – я не кусаюсь. Точнее, иногда кусаюсь. Но ты, вроде, уже убедился, что не буду… Иди сюда.
И я иду.

Он всё-таки кусается. Когда я целую его, он легко прикусывает мне то губы, то язык. Мы оба привыкли играть первую скрипку в этой пьесе, и первый наш поцелуй больше похож на соревнование, на яростную корриду – вопрос жизни, главенства, первенства и чести.
Хотя моё главенство, вроде бы, никто не оспаривает – он добровольно с самого начала согласился лечь под меня.
И всё-таки меня упорно не отпускает смутное ощущение, что как бы ни распределились роли, я всё равно буду под ним – и никак не сверху.

Вкусно мне при этом? О, да. Никаких сомнений.

Я не тороплюсь раздевать его и не спешу раздеваться сам. Просто задираю на нём майку, трусь щекой о мягкие волоски на животе, легко прихватываю их губами – довольно непривычное ощущение. Раскрытой ладонью поглаживаю сосок. Потом тянусь вверх, щекочу языком, потом осторожно прикусываю зубами – ему нравится. Он резко, судорожно вздыхает, сжимает мне ладонями виски, удерживая на месте, когда я пытаюсь отстраниться.
- Ещё, – требует он.
- Сколько хочешь…

У него отзывчивое тело – очень скоро он уже начинает вздрагивать от самого лёгкого прикосновения. Верный признак того, что следует переходить к более близкому общению. Тем более, меня всё больше интересует, какой он – там, где я ещё его не знаю.
Снять с него майку – плёвое дело. С джинсами и бельём чуть сложнее – приходится осторожничать, потому что стоит у него серьёзно и крепко. Я даже испытываю нечто вроде гордости – моими всё-таки усилиями…
С разоблачением, наконец, покончено, и я с любопытством исследую непознанное.

Сначала только смотрю. Он красивый там – член крупный, ровный, влажная головка почти касается пупка. Я трогаю его сначала только кончиками пальцев, а потом провожу ладонью по всей длине. Его приятно и касаться тоже – плоть горячая, твёрдая, кожа тонкая, гладкая и шелковистая на ощупь. Плотно обхватываю пальцами, соскальзываю к основанию, оттягивая кожу и обнажая головку целиком. Михаэль шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы, вскидывается, перехватывает меня за запястье.
- Что, тоже не стайер? – усмехаюсь я.
Он не отвечает.
Но, пожалуй, и без того ясно – этот раунд будет за мной.

Я продолжаю ласкать его лёгкими, почти невесомыми прикосновениями – не хочу, чтобы всё быстро закончилось.
Хочу, чтобы он был моим подольше.
Перекатываю в ладони яички, путаюсь пальцами в курчавых волосках на лобке. Странно, обычно подобное меня раздражало бы, но теперь, с ним – ничуть.
Пора пробовать на вкус. Главное – не испортить всё дело спешкой.
Поэтому я наклоняюсь и лишь мимолётно пробегаю языком от основания к головке. Чуть прикусываю уздечку зубами, просто чтобы подразнить его, и он замирает испуганно – даже дышать, кажется, перестаёт.
Правильно. Пусть знает – я тоже умею кусаться.

Втягиваю ртом тонкую кожицу мошонки, языком ласкаю яички, потом кончиком языка пытаюсь пробраться дальше, ниже, глубже…
Он раздвигает передо мной ноги ещё шире, услужливо подставляется мне. Подставляется для меня.
Ему нравится. Ему совершенно очевидно всё это нравится.

Отвлекаюсь на секунду, чтобы нащупать смазку на столике возле кровати. Он улавливает эти изменения, спрашивает:
- Мне перевернуться?
- Нет, – качаю головой. – Останься так.
Хочу смотреть ему в лицо всё время. Всё время, пока буду трахать его.

Когда я проскальзываю пальцем ему между ягодиц, он инстинктивно намертво зажимается. Нетерпеливо требую:
- Расслабься.
- Без тебя знаю.
- Это откуда вдруг? – не удерживаюсь я.
- Нет ничего практичнее хорошей теории, – он нервно усмехается и упрямо не расслабляется ни на секунду.
Так у нас дело не пойдёт. Я, конечно, признанный специалист по пробиванию лбом стен, но в таком деле подобное как раз не приветствуется.
А мне вдруг отчего-то хочется, чтобы было хорошо. Именно ему. Именно со мной.
Хотя в других случаях – плевать.

- Знаешь, что, – задумчиво говорю я. – Давай, ты сначала сам… тебе так будет проще расслабиться.
- Ты так уверен? – сомневается он, и его сомнение исполнено сарказма.
- Ну, своя рука – владыка, – смеюсь я.

Вместо ответа он берёт тюбик со смазкой, выдавливает гель себе на пальцы, пошире разводит ноги, и через секунду мне открывается чудесное зрелище.
Разумеется, себе он всё позволяет почти сразу же – не то, что мне. И один палец легко и без всяких проблем оказывается внутри.

Лицо его сосредоточено, напряжено и задумчиво – он пока ещё не понял, в чём вся соль этого действа, но буквально через полминуты глаза широко распахиваются, губы приоткрываются, и он издаёт удивлённый возглас. Сразу же вталкивает в себя второй и со стоном выгибает спину, подаётся бёдрами вперёд, насаживаясь на собственные пальцы.
Он жадный до удовольствия – это хорошо. Многообещающая перспектива.
Я просто вскипаю, пока наблюдаю этот сеанс неожиданного чувственного самопознания.
И, кстати – когда это я успел раздеться?..

Я уже без особых усилий втискиваю в него ещё и свой палец и ладонью другой руки накрываю низ живота.
Надо сказать, он теперь совершенно не возражает против вторжения в своё личное пространство. Похоже, он распробовал новую игрушку и остался ею вполне доволен. По крайней мере рваные, судорожные движения и тяжёлое, сбившееся дыхание не оставляют в этом никаких сомнений.

- Убери руки, – нетерпеливо приказываю я. – Ну же, давай.
Он послушно освобождает для меня место, и я приступаю к самой волнительной стадии нашего с ним близкого знакомства.
И мне кажется, что я кончаю сразу же, как только оказываюсь внутри него самым первым своим сантиметром.
И я с ужасом думаю, что вот этим просто раз и навсегда расписался в своей полной никчёмности.
И я только через несколько секунд понимаю, что всё это мне только кажется.

- Эй, – он хватает меня за бедро, болезненно морщится. – Поаккуратнее можно?
- Да, прости, – сбивчиво шепчу я, – сейчас… – и слегка отклоняюсь назад так, чтобы головкой коснуться его внутри под нужным углом.
Надо же, без транспортира обошёлся… Гений геометрических построений в уме.
Его лицо сейчас – лучшее доказательство моей гениальности.

- Вот так тебе нравится? – спрашиваю я.
Хочу, чтобы он сказал. Пусть скажет вслух.
- Да… – выдыхает он. – Ещё…
А что я? Меня дважды просить не надо.

И потом я какое-то время, которое показалось мне секундой, а было, по-моему, вечностью, пытаюсь сделать своей странной «девочке» хорошо.
Сначала медленно и осторожно, но когда вижу, насколько ему это нравится – теряю тормоза и трахаю его так, как будто это мой последний раз.

Я не только тормоза теряю – я вообще перестаю понимать, что и с кем сейчас происходит. Я даже не сразу понимаю, что он кончает – до меня это доходит только тогда, когда тело подо мной начинает отчётливо дрожать, а мышцы внутри него сжимают меня горячо, судорожно и до боли.
Я вижу его – с запрокинутой головой, всё ещё рефлекторно вздрагивающего, нервно цепляющегося мне за запястье. Вижу, как выстреливает сперма ему на живот и грудь. Чувствую, как он внезапно расслабляется полностью, становится мягким, совершенно податливым. И горячим… таким горячим, что я вспыхиваю почти мгновенно.
Я склоняюсь к нему, размазывая липкую влагу по нашим животам, целую жадно, голодно и жарко, и танцую с ним свой самый любимый танец – точно так, как я люблю.

И потом, после, я всё никак не перестаю удивляться – разве можно было спутать хоть что-то из того, что я испытывал раньше, вот с этим?

Где-то посреди ночи я просыпаюсь в полной темноте от тягучей, сладко ноющей боли ниже поясницы. Мне жарко и душно, я лежу на боку и совершенно не могу пошевелиться.
Я даже успеваю испугаться на одно короткое мгновение. На то самое мгновение, которое мне требуется, чтобы понять, что происходит.
Я пытаюсь вывернуться из его рук, мычу что-то протестующее, но он только теснее прижимает меня спиной к себе.
- Тсс… тихо, тихо, – шепчет он мне в плечо. – Я уже там, так что всё хорошо. Понятно?

Он уже там, что тут непонятного?

Он так и не позволяет мне сделать ни единого движения, и сам двигается так осторожно, так медленно и сладко, что я попросту теряюсь между сном и явью. Может быть, я вообще ещё сплю, и всё это мне снится.
И возбуждение накатывает на меня так же, как и в эротическом сновидении – одной сплошной мощной волной, накрывая собой сразу всё тело. И мне начинает казаться, что тела у меня нет вовсе – оно растворяется в этих мерно покачивающих меня волнах.
Тем удивительнее оказывается под конец с размаху получить удар штормовым цунами.

Я почти задыхаюсь, а он всё держит меня мёртвой хваткой, притискивая к себе. Делает последний рывок, входит глубоко, на несколько секунд всё его тело напрягается до предела, а после – мгновенно расслабляется.
А потом, пока меня всё ещё бьёт судорога оргазма, он успокаивающе поглаживает меня ниже живота и еле слышно, сбивчиво бормочет мне в ухо:
- Ну, ну… тихо, вот так… вот так… всё хорошо. Ведь хорошо?
- Твою мать! – с чувством выдыхаю я, когда могу снова дышать. – Зачем?
- Проголодался, – усмехается он.
- Ну, и как? Вкусно было?
Слышу очередной смешок, и в плечо мне утыкаются его мягкие, влажные губы.
- Не вкуснее, чем тебе, – и сразу же, без лишних сантиментов: – Спокойной ночи.

Через несколько секунд я уже засыпаю – с полной задницей его спермы и на мокрой простыне. И мне, честно говоря, абсолютно плевать.

Я просыпаюсь поздним утром, разбуженный приглушённым звяканьем, доносящимся с кухни. Откидываю одеяло, сползаю с кровати и морщусь – между ягодиц саднит, потёки спермы на ляжках засохли и неприятно стягивают кожу.
Чувствую себя использованной блядью, хотя по идее – должен был бы праздновать победу.
Забавный эффект. Интересно, как ему такое удаётся?

Он слышит мои шаги, пока я едва волоку ноги в ванную, выглядывает из кухни.
- О! Проснулся, жаворонок, – иронично приветствует он меня. – Давай, живенько. Завтрак скоро будет.
Бодрость его отвратительна. Его странный порыв вести себя у меня, как дома – отвратителен вдвойне.
У меня ожидаемое похмелье. Во всех возможных смыслах.
- Спасибо, мама, – ядовито отвечаю я, а он смеётся.
- Ты после хорошей ебли всегда такой муторный?
- После хорошей – никогда, – буркаю я, и он смеётся ещё громче.
Я больше не удостаиваю его беседой и с грохотом захлопываю за собой дверь в ванную.

Пятнадцатиминутные утренние водные процедуры совершают обыкновенное чудо, и в кухню я приползаю вполне себе взбодрившимся и подобревшим.
И салат весьма кстати. И омлет. Не говоря уж о томатном соке.
Я преисполняюсь такого благодушия, что с набитым ртом радостно брякаю:
- Выходи за меня.
- О, ну я не готов прямо так сразу, – он невинно хлопает ресницами.
Смеёмся. Легчает.

К моменту, когда он наливает нам кофе я, наконец, уже в состоянии позволить себе первую утреннюю сигарету.
Закуриваю, с наслаждением выдыхаю дым и говорю:
- Михаэль, я задам дурацкий вопрос, ладно?
- Валяй, – великодушно разрешает он.
- Почему ты вчера был… ну… таким, каким был?
- Каким же это? – он усмехается.

Я ненадолго задумываюсь – действительно, каким?..
- Покорным, – наконец, нахожу слово. – Послушным, как кукла – что хочешь с тобой делай. Марионетка на ниточках. Я бы так не смог… да и от тебя трудно ожидать.

Он старательно выпускает дым кольцами, глядя в окно. Потом одним глотком допивает кофе, переводит взгляд на меня и говорит:
- Я уже говорил – мне стало забавно. Интересно. Любопытно, если хочешь. И я просто подбросил монетку.
- В каком смысле? – я не сразу понимаю, о чём он.
- В прямом, – он достаёт из кармана джинсов крупную, потемневшую от времени медную монету. Не немецкая – чёрт его знает, какая. – Я всегда так делаю, когда сомневаюсь. Подбрасываю монетку. Пока она в воздухе, я уже знаю правильный ответ.
- Значит, тебе и правда хотелось так? – уточняю я.
- Значит, хотелось, – соглашается он.
- Захотелось побыть игрушкой, значит, – фыркаю я почти презрительно. – Куколка...

Это должно быть обидным, но он почему-то не обижается. Только бросает на меня искоса заинтересованный, внимательный взгляд.
- Куколка, – повторяю я задумчиво и неожиданно даже для самого себя заявляю: – Я так и буду тебя звать. Куколка.
- Нет, не будешь, – твёрдо возражает он. – Мне не нравится.
- А мне – так очень даже, – и тут мне внезапно приходит в голову занятная идея.

Я забираю у него монетку, которую он до сих пор машинально вертит в пальцах, подбрасываю в воздух, ловлю на тыльную сторону ладони и прихлопываю второй рукой сверху.
- Орёл или решка? – спрашиваю я.
- Ну… пусть будет решка.

Я убираю руку и гордо демонстрирую ему выпавший орёл.
- Куколка, – я с удовольствием смакую и перекатываю на языке это странное прозвище для странной девочки. – Куколка...
Почему-то меня дьявольски заводит мысль о том, что именно так я буду звать именно его.

- Чёрт бы тебя побрал, везучего такого, – беззлобно ворчит он, выхватывает свою «счастливую» монетку, прячет обратно в карман.
Потом поднимается из-за стола и, ни слова не говоря, выходит в коридор.
Я в одиночестве остаюсь допивать кофе.

Через несколько минут я слышу, как клацает открывающийся замок входной двери.
- Куколка, – негромко зову я из кухни.
- Ну, что? – сердито отзывается он после недолгой паузы.
- Подожди. Иди сюда.

Он останавливается в дверях, привалившись к косяку. Смотрит на меня вопросительно. Я спрашиваю:
- Как с тобой связаться?
- Оно тебе зачем? – нелюбезно интересуется он.
- Надо, раз спросил.

Он молча пожимает плечами, проходит в кухню, снимает с холодильника блокнот на магните, берёт ручку с подоконника и размашисто пишет на листке номер телефона. Небрежно лепит блокнот назад на дверцу и снова разворачивается к выходу.

- Ты ведь приедешь ещё? – спрашиваю я вслед.

Он останавливается, оборачивается уже на пороге, расплывается в улыбке и подмигивает.
- Как монетка ляжет.

Через несколько секунд хлопает входная дверь.

И я так и не могу понять – кто кому теперь здесь игрушка.

Глава 2. Плюс бесконечность по Цельсию

Два года.
Два года монетка у него ложится так, как мне хочется.
Смею надеяться – так, как нам обоим хочется, хотя по нему порой и не скажешь.

Он в этом вопросе непостижим совершенно. В постели он для меня наизнанку готов вывернуться, охотно и беспрекословно, но до того и после – упорно ведёт себя так, словно величайшее одолжение мне делает.

Лето две тысячи второго. Мы откатали Mutter-тур, и я возвращаюсь в задыхающийся от душной и влажной июльской жары Берлин. Прокрутившись быстрым вальсом по всем родственникам, друзьям и знакомым, кого не видел больше полугода, остаюсь внезапно один – у всех находится масса важных дел. Куда более важных, чем я.

И я, наконец, с чистой совестью звоню куколке.

- Ты в городе? – выдыхаю я в трубку, даже забыв поздороваться.
- Пока да, – бесстрастно сообщает он. – Ты вернулся уже, что ли?
- Вернулся… – хмыкаю я. – Скучал без меня?
- Мне не до скуки тут было, – отмахивается он небрежно.

Он ни разу, никогда не звонил мне сам. Никогда.
Я хоть и знаю, что подобное пренебрежение в отношении меня у него – обычное дело, но всё равно колет неприятно. Как жёсткое, острое перо в мягчайшей перине.
А он, судя по всему, решает, что и так сказал достаточно, и замолкает, ожидая моего хода.

И я перехожу прямиком к делу, раз уж с официальной частью успешно покончено.
- Приезжай сейчас? – предлагаю я и замираю, как обычно, в ожидании его приговора.
- Прямо сейчас?.. – неуверенно тянет он. – Не знаю. У меня сегодня ещё дела вечером.
- Отменить – никак?
- Да можно, в принципе… хотя не очень красиво получится.
- Куколка, твою мать! – выхожу я из себя. – Плевать. Красиво, некрасиво… когда оно тебя волновало, а? Монетку подбрось, в конце концов!
- Опять – куколка?! – тут же вскидывается он. – Не зови меня так, сколько раз уже…

Два года. Каждый раз – одно и то же.

Я его перебиваю.
- Я соскучился, – почти умоляюще шепчу в трубку. – Слышишь? Хватит выёбываться. Приезжай, ладно?
- Ну, ладно, – он соглашается после довольно долгих размышлений.
Опять – словно нехотя.
Может, и впрямь монетку подбрасывает каждый раз?

- Когда?
- Полчаса. Может, час.
- Всё, я жду.
- Жди, – насмешливо бросает он и вешает трубку.

Он приезжает через час, как и обещал. Хотя мог бы и через полчаса.

Он снова какой-то чужой... Он всё время меняется неуловимо, и я никак не могу запомнить его раз и навсегда. И, наверное, не могу запомниться ему – так, чтобы он безоговорочно признавал меня при встрече.

Мы видимся редко. Иногда – очень редко. И каждый раз привыкаем друг к другу заново, словно встретились впервые. И вечно – эти ритуальные танцы. И всякий раз мне неловко и боязно дотронуться до него сразу же – настолько холодно и независимо он держится.
И всё равно я всегда первым делаю шаг к нему, так или иначе.
Я иногда боюсь, что рано или поздно моих первых шагов окажется слишком много, и я просто промахнусь со счётом и проскочу мимо.

Я всё-таки лезу к нему с поцелуем – господи, как стеснительный подросток к не менее застенчивой юной пассии где-нибудь в укромном уголке, так, чтобы взрослые не увидели.
Он благосклонно разрешает мне поцеловать его. И придраться не к чему – не возражает, не уворачивается, отвечает даже, но – разрешает, не более того.
Он всегда такой поначалу. Соглашается и позволяет. Он мне себя не отдаёт, а сдаёт в аренду на ограниченный срок.
Поначалу.
Потом уже бывает совсем не так. Но до этого дожить ещё надо.
Правда, одна бесспорная победа за мной – мне всё-таки удаётся его раздеть.

На голом теле лёд тает куда быстрее, правда?

Через полчаса после его приезда у меня зачем-то начинает барахлить кондиционер – отплёвывается конденсатом и угрожающе гудит, чего быть не должно.
Суббота, конечно.
Все обслуживающие компании по выходным не работают, конечно.
Июль. Жара тропическая. Конечно.
Почему-то никому и в голову не приходит поехать к куколке, у которого с кондиционером дома всё в порядке.

Мы валяемся голышом на ковре перед телевизором, изнываем от одуряющей жары, то и дело щёлкаем пультом, переключая бесконечные каналы, не в силах остановиться на чём-то одном.
Наконец, я натыкаюсь на приличную комедию, но каналом раньше куколка засекает интересную ему передачу – что-то про чуму в средневековой Европе.
Монетка. Орёл, решка… он выигрывает.
И мы старательно познаём истину о чуме семисотлетней давности.

Я сижу возле дивана, откинувшись спиной на край кожаного сиденья, а куколка улёгся у меня между ног, и его голова покоится у меня на бедре.
У нас есть двухлитровая бутылка содовой, уже нагревшейся в этой адовой жаре, и полная тарелка ореховых коврижек с курагой и марципановой глазурью – его любимое лакомство. Я отламываю маленькие кусочки и кормлю его из рук, а он подхватывает губами крошки и слизывает подтаявший марципан с моих пальцев.
Мне уже почти плевать на жару.

При каждом движении кончики его волос игриво щекочут мне пах, и я всё думаю, что вот ещё пара секунд – и ему гарантирован в буквальном смысле подлый выстрел в затылок.
А он, почувствовав это, перекатывается на живот, быстро взглядывает мне в лицо снизу вверх, но пока не касается меня – я только чувствую ниже живота его горячее дыхание.
Потом подаётся вперёд и трогает головку кончиком языка – не облизывает даже, просто короткое, мимолётное, робкое касание.

Робкое… о, я-то знаю, как далёк он бывает от робости временами. Особенно если говорить о чём-то таком вот…

И на языке у него ещё остался сладкий вкус марципана – я знаю точно, хоть сейчас это и неважно.

- Ты хочешь? – хрипло спрашиваю я.
- Хочу, – говорит он и наклоняется ниже, и снова я чувствую его мягкие губы, влажный, жаркий рот, и снова – прикосновение робкое, лёгкое... слишком лёгкое.
- А эта твоя… чума?
- Нахер её, – уверенно отвечает куколка, на секунду подняв голову, – нахер.

Тела мокрые, скользкие от пота, горят от июльской жары и жара внутри, соль разъедает и щиплет кожу.
Почему-то никому и в голову не приходит пойти освежиться под прохладным душем.

Я трахаю его прямо на полу, вдавив грудью в жёсткий ворс ковра. Сначала пальцами аккуратно растягиваю, раздвигаю мышцы и сам почти рычу от удовольствия – до того мне нравится трогать его. Трогать везде, и внутри тоже. Внутри он такой же гладкий, влажный и сладкий, как и снаружи. Я знаю.
Но ему от этого совсем не так хорошо, как мне. Сразу хорошо не бывает.
Свободной рукой я тяну его вверх, приподнимая бёдра повыше – так мне будет удобнее ласкать его снизу.
- Ещё выше, – нервно сглотнув, требую я. – И ноги пошире... ещё шире… вот так...

Он почти распластан подо мной, прогнулся в пояснице, широко расставил колени, призывно выпятив задницу, щекой вжимается в ковёр, пальцы непроизвольно пытаются уцепиться за короткий густой ворс.
И он весь – просто воплощённая непристойность.

Я еле дышу от возбуждения. Я подныриваю свободной рукой ему под живот, обхватываю, сжимаю и поглаживаю едва-едва напрягшийся член. Слегка сгибаю пальцы второй руки у него внутри и продолжаю осторожно поворачивать их из стороны в сторону.
Очень скоро у нас всё получается – его плоть у меня на ладони стремительно твердеет и тяжелеет, и мне отчаянно жаль, что не получится извернуться так, чтобы приласкать его ртом.
Поэтому я просто наклоняюсь и вылизываю кончиком языка ямочки у крестца – солёный, терпкий, резкий вкус. Мне нравится.
Куколка везде вкусный.
Он машинально дёргается, насаживается на пальцы ещё глубже, еле слышно коротко стонет.
Вот теперь ему хорошо…

Я не дойду уже до спальни за смазкой. Ни за что не дойду.
Мне от него так надолго не оторваться.
Сплёвываю себе на ладонь, размазываю слюну у него между ягодиц. Ещё раз – смачиваю себе член. Слюна густая, её мало, у меня давно во рту пересохло.
Боюсь, ему снова будет больно. Хотя... ему так нравится.

- Можно?.. Можно, да? – шепчу я и, не дожидаясь согласия, уже пристраиваюсь к нему, вклиниваюсь между ягодиц, вворачиваюсь туда, где только что хозяйничали мои пальцы.
- Да… – и это даже не ответ – он почти что дышит этим «да».
- Ох, куколка... – выстанываю я, с трудом проталкиваясь в него – он горячий, тесный и тугой, он кипит внутри, он рвётся мне навстречу, принимая в себя, и это просто нестерпимо сладко. – Куколка, ты… редкая… блядь.

Он ощутимо вздрагивает, и я ещё успеваю испугаться, что обидел его, но почти сразу же он издаёт этот странный низкий горловой звук – как и каждый раз, когда я вхожу в него до конца – и я слышу его тихий торжествующий смешок.
А потом он изгибается подо мной плавной волной, влажные от пота ягодицы со шлепком бьются мне о бёдра, он приглушённо вскрикивает, а я – почти теряю сознание.
И я подхватываю его, с силой надеваю на себя, врываюсь ещё глубже.
Мне кажется, я целиком ныряю внутрь него, чувствую его всем телом, всего – как вскипает и пульсирует в нём кровь, как вздрагивает каждая жилка…

Теперь уже не я его беру – он отдаётся мне. Вдохновенно, страстно, самозабвенно даже.
Я ему говорю об этом. И говорю ещё тысячу ненужных вещей. Говорю, что хочу трахать его до обморока, до судорог и сердечного приступа. А потом, когда больше не смогу сам – хочу смотреть, как его трахает кто-то ещё.
- Ты бы ведь показал мне… куколка, да?..
- Да… да… – он почти всхлипывает.
Он уже близко.

И я говорю ему, что он прелесть. Я говорю, что он сладкий. Что он – шлюха. Что он моя шлюха. Говорю, что никуда не отпущу его. Что ему никуда от меня не деться…

- Тебе же нравится? Ведь нравится, да? Куколка, скажи… Тебе нравится со мной? Нравится, как я тебя...
- Да…

Его «да»… ничего лучше он бы и не мог мне сказать в такой момент. Просто «да». Мне этого более чем достаточно.
Он говорит «да», и он – мой.

Одной рукой я упрямо ласкаю его впереди, хотя это становится всё сложнее. Мне тяжело даже просто удерживаться ровно, стоя на коленях. У меня ноют и мелко дрожат мышцы, а лёгкие выворачиваются наизнанку каждым выдохом.
Ладонь моя – вся в его влаге, скользит легко и мягко. Вторая плотно вжимается ему в поясницу – кожа там влажная, горячая, почти исходит пáром у меня под рукой. Он рвано подаётся мне под руку – не представляю, как у него вообще получается двигаться в таком положении.
Но он умеет. И делает.
И от этого я вскоре почти перестаю видеть его, потому что каждое движение вышибает у меня из глаз едкие непрошенные слёзы.

Мне хочется всем телом впечатать его в жёсткий ковёр и затрахать до крика и хрипа, до лиловых синяков и кровавых ссадин на бёдрах. Хочу, чтобы он не молчал. Хочу, чтобы кричал полным горлом – от боли, от желания, от восторга… неважно. Просто пусть кричит.
Но куколка не такой, нет. Он тяжело дышит, он прикусывает себе губы, сдерживая стон, он упорно и неотступно выдаивает и выжирает из меня всё, что ему нужно, всё, что он хочет – молча.

Я знаю, каким будет его рот после – припухшие, яркие, занемевшие от напряжения и непослушные губы. И я знаю, что когда буду целовать его после всего, он непроизвольно на секунду страдальчески сведёт к переносице брови, потому что я обязательно не удержусь и кусну истончённую кожицу губ, истёртую кромками зубов, чересчур чувствительную.
Он, после того как кончит подо мной, становится чертовски чувствительным – весь, до последнего крошечного волоска на загривке. Я знаю. И пользуюсь этим беззастенчиво.

Я бью его с размаху, тараном проламываю препятствие, которого нет. Я пытаюсь сломать его – такого гибкого, податливого, такого моего... а он просто покорно подставляется, бесконечно прогибается под меня.
Я знаю, ему хорошо. Хорошо – даже так.
Его член пульсирует жаром у меня на ладони, кончиками пальцев я ощущаю сочащуюся влагу. Рот наполняется слюной – я отчётливо вспоминаю, какой у него бывает вкус перед тем, как…
Он внутри становится всё ýже, всё теснее, всё горячее. Я поглаживаю большим пальцем яички – поджатые, напряжённые, готовые к выстрелу.
Это значит – совсем скоро.

Удар.
почему
Ещё один.
он
Ещё.
молчит?

Прихватываю его за горло, тяну к себе, заставляя выпрямиться. Прижимаю спиной себе к груди. Всё его тело – словно каменное, напряжено до крайности.
Близко, он совсем уже близко.
Нажимаю ладонью сильнее. Чувствую, каким осторожным, каким медленным, экономным и тщательно взвешенным сразу становится его дыхание. Он подстраивается мгновенно, но не сопротивляется, молчит – молчит, чтоб его...

- Ну, куколка, кричи же, кричи… – я даже не сразу понимаю, что говорю это вслух. А пальцы сжимаются у него на горле всё плотнее – где уж тут кричать...

Он кончает почти сразу же, стоит мне только надавить ещё чуть сильнее. Откидывает голову назад, вскользь мазнув меня волосами по щеке, вжимается в меня всем телом, вздрагивает, в последний раз дёргает бёдрами, насадившись до конца, коротко и резко выдыхает, и я чувствую, как у меня по пальцам стекает горячая влага.
Я шлёпаю его мокрой ладонью по животу, тяну к себе ещё ближе и догоняю в несколько движений – всего несколько ударов в болезненно расслабленное, безвольно обвисшее у меня на руках тело.

- Куколка… я… ты... о...

Надо признать, я тоже не самый великий оратор в такие моменты.

Я не удерживаюсь, оседаю назад под его весом – он не тростинка вовсе, хоть и кость у него тонкая. Но вовремя сориентировавшись, перекатываюсь вместе с ним на бок – не хочу пока его отпускать.
- Куколка, я с ума с тобой сойду, – шепчу я.
- Сто раз тебе говорил, – лениво отзывается он, – прекрати звать меня так.
- Мне так нравится. А ты мне проиграл, – напоминаю я.
- Жарко… – отвечает он не сразу и невпопад. Он не любит, когда я ему напоминаю о долгосрочных проигрышах.
- Пойдём в ванной поплаваем? – предлагаю я.
Он не возражает.

Мы с трудом отлипаем от промокшего, кажется, насквозь ковра и бредём по коридору в ванную.
Пока джакузи набирается прохладной водой, курим прямо там, сидя по-турецки на кафельном полу, стряхивая пепел в унитаз.
- Рихард, скажи-ка, – наконец, подаёт голос куколка и выпускает в сторону дым тонкой струйкой из уголка рта, – у тебя ведь не один кондиционер на весь дом, нет?
- Что? А, кондиционер… нет, везде есть.
- Вот какого тогда чёрта мы плавились в единственной комнате, где его нет? – усмехается он.

Я пару секунд таращусь на него, как на восьмое чудо света, и мне совершенно, абсолютно нечего ему ответить.
А что мне ему сказать? Что в непосредственной близости от него я два и два сложить не смогу даже на калькуляторе?
Не причина…

Он снова смеётся, щелчком отправляет окурок в унитаз, пробует воду, удовлетворённо кивает, забирается в наполненную ванную и с удовольствием вытягивается в ней, забросив руки за голову.
- Ну, ты идёшь? – зовёт он, и я послушно присоединяюсь к нему.
Вольготно устраиваюсь у него между ног, прижимаюсь спиной к его груди и откидываю голову ему на плечо.
- Слушай, куколка... – начинаю я, и за спиной у меня слышится обречённый вздох. Мне даже видеть не надо – я и так знаю, как он мученически закатывает глаза.
Не обращаю внимания – я в своём праве. Поэтому продолжаю:
- Ты останешься сегодня?
- Тебе так надо, чтобы остался? – язвительно интересуется он.
Но он спрашивает не затем, чтобы я ответил, поэтому ответа не требует.

Он раздумывает пару мгновений, и я боюсь, что он скажет: «Не могу».
Но нет – он притягивает меня к себе, укладывается подбородком мне на макушку, встрёпывая волосы дыханием, поглаживает ладонями по груди и шепчет:
- Ладно, если ты просишь…
- Прошу.
- Останусь.

С ним всегда так. В течение часа я делаю с ним всё, что хочу, и расплачиваюсь за это тем, что всё остальное время хожу перед ним на цыпочках.

Ну, или тренируюсь правильно подбрасывать монетку.

Глава 3. Остзейское бессезонье

Середина сентября… Ещё месяц – и меня ждёт самолёт до Нью-Йорка. Карон ждёт…
С ней всё давно уже не гладко – фактически мы уже год в разводе, и теперь пора, наконец, оформить всё документально.
И я перед отлётом решаюсь на потрясающую авантюру. Обзваниваю всех своих знакомых с одним заковыристым вопросом, и, наконец, Эму подбрасывает то самое, что мне было нужно.
А нужен мне дом. Уединённый дом где-нибудь на отшибе, куда можно приехать, запереть дверь – может, даже забаррикадировать для верности, не знаю – отключить телефон, и где никто не сможет достать меня целую неделю.
Меня – и куколку.

Вот она где, настоящая авантюра. Я вообще-то понятия не имею, согласится он уехать со мной или нет.

У Фиалика есть какой-то знакомый, у которого есть друг, у которого есть родственник – хозяин дома на окраине Зеллина*, среди песчаных дюн балтийского побережья. И этот родственник будет просто счастлив на неделю сдать свой скромный дом в аренду приличному гостю – мне, то есть – за совершенно нескромную сумму.
Ну, ещё бы… такой гешефт не в сезон – мечта, да и только.
О втором «приличном госте» я при переговорах по понятным причинам скромно умалчиваю.

Когда все формальности улажены, и ключи уже у меня в руках, я звоню куколке и аккуратно забрасываю удочку насчёт поездки.
- Куда это? – подозрительно спрашивает он, а я в ответ цветисто и многословно расписываю прелести уединённого коттеджа, которого в глаза не видел, красоты северных морей, небес, лесов и… чуть по инерции не приплетаю ещё и горы, но вовремя вспоминаю, что никаких гор там и рядом не валялось.
- Так, стоп, – перебивает он меня. – Хватит заливать, сказочник. Я прекрасно знаю, что такое Балтийское море в это время года. Более мерзопакостной погоды хрен найдёшь, хоть где ищи.
Я уже набираю побольше воздуха, чтобы что-нибудь возразить, но не успеваю, потому что он уже неожиданно безо всякой паузы продолжает:
- Мы на одной машине поедем или каждый на своей?
- Так ты что, согласен? – уточняю я, не в силах сразу поверить в такую удачу.
- Нет, я чисто в теории про машины спросил, – язвит он. – Ну, так что?
- На одной, конечно… я заеду за тобой в воскресенье вечером. Годится?
- У тебя что за машина?
- «Ауди»...
- Седан, в смысле?
- Ну да.
- У меня универсал, так что на моей удобнее. Я сам за тобой заеду. Жди в воскресенье. Только днём – ещё закупиться надо, не пустыми же ехать.
- Ну, ладно, – улыбаюсь я. – Давай так.

Ну и чёрт с ним, что там тоже есть магазины. Продуктовый шоппинг с куколкой – это должно быть просто чертовски забавно.

В воскресенье выясняется, что это, оказывается, даже ещё забавней, чем я мог себе вообразить…
Складывается такое впечатление, что куколка собрался открывать первоклассный ресторан. И, может, даже не один.
В рыбе он придирчиво осматривает чуть ли не каждую чешуйку, пытливо заглядывает ей в глаза и в жабры. Мясо вообще готов разобрать по молекулам, чтобы убедиться в его свежести.
- Вот куда ты столько всего набираешь? Не на необитаемый же остров едем. Ты что, думаешь, там еды нельзя, что ли, купить? – спрашиваю я.
- Может, и можно. Но вот что там будет за еда – хер его знает, – авторитетно заявляет он.

Я только глаза закатываю – да ради бога, пусть делает, что хочет. Чем бы дитя ни тешилось…
В итоге он теряет берега окончательно и набирает продуктов столько, что вместе с нашими вещами даже в багажник универсала еле помещается.
И ещё пиво. И вино. И пару бутылок крепкого алкоголя. И это – не считая сока и минералки.
- Куколка, – смеюсь я. – По-твоему, мы там исключительно жрать и пить будем, что ли?
- Ещё раз куколкой назовёшь – в лоб закатаю, – флегматично обещает он. – А насчёт еды – потом ещё спасибо скажешь. На свежем воздухе аппетит разыгрывается зверский.

К зверскому аппетиту я готов полностью и всемерно. Правда, к еде это не имеет ни малейшего отношения. И свежий воздух тоже ни при чём.
Но ему я сейчас об этом говорить не буду.

В машине мы первым делом ругаемся, не успев ещё даже из Берлина выехать. Во-первых, куколка водит так, словно на роликах по пешеходной улице едет и может объехать в принципе всё, что угодно. К тому же мы категорически не сходимся в выборе маршрута. Я настаиваю, что по шоссе А20 будет быстрее, а он упирается и говорит, что его навигатор рекомендует А19. В конце концов, я в сердцах плюю на это дело, заявляю, что он может хоть через польскую границу объезжать, а я больше и слова не скажу, и отворачиваюсь к окну.

Он выдерживает целых полчаса. Потом, по-прежнему не отводя взгляда от дороги, пихает меня в бок локтём и миролюбиво говорит:
- Ну, чего ты замолчал? Мне скучно так ехать. Говори что-нибудь, а то я за рулём усну.
- Нашёл клоуна… Пусти меня за руль и спи себе на здоровье, – огрызаюсь я, но уже не злюсь. На него невозможно долго злиться.
- Да мечтай дальше! – фыркает он.
- Ладно уже, всё, проехали, – я примирительно поглаживаю его по колену, обтянутому джинсовой тканью, а потом не удерживаюсь и соскальзываю ладонью вверх по бедру, слегка задев и пах.
- Эй, даже не думай, – он бросает на меня быстрый предупреждающий взгляд.
- На дорогу смотри, – смеюсь я, но руку благоразумно убираю, и он облегчённо выдыхает.
Занервничал, значит… ну-ну.

Мы добираемся до Зеллина уже затемно – по выбранному его навигатором маршруту мы, разумеется, дали крюк километров на пятьдесят. Куколка обиженно сопит и поджимает губы, когда я тыкаю его носом в это печальное обстоятельство, но не спорит больше, признавая мою правоту.
- Ладно, – говорит он, наконец, – обратно поедем твоей дорогой.

О, это явно самое большее, на что я мог бы рассчитывать в качестве извинений за его баранье упрямство.

Не без труда находим коттедж. Он и впрямь уединённый и на отшибе. Рядом только маленькая церковь – метрах в трёхстах к северу, через сосновую рощицу. До берега – сто метров пройти, не больше. И одни сосны, пустоши, дюны кругом… до ближайших домов километра полтора.
Идеальное место, просто идеальное.

Дом одноэтажный, типа бунгало. Небольшой – кухня, просторная гостиная, три спальни – но уютный.
В гостиной есть камин, перед ним – большой пушистый светлый ковёр, стилизованный под шкуру, диван, пара кресел. А ещё – огромное французское окно, ведущее на крытую веранду.
Пока мы разгружаемся, распаковываемся, пытаемся запихать всю куколкину добычу в совершенно не предназначенный для этого стандартный бытовой холодильник, наступает уже глубокая ночь. И все эти поездки, оптовые закупки и погрузо-разрузочные работы измотали нас настолько, что мы уже ни душ, ни, тем более, ужин не в состоянии осилить. Просто доплетаемся до спальни, как два свеженьких зомби, едва успеваем раздеться, плюхаемся на широченную кровать, укутываемся в одеяло, тесно прижимаясь друг к другу – отопление я только недавно запустил, остывший дом ещё не успел прогреться – и мгновенно вырубаемся.

Просыпаюсь я посреди ночи от жуткого холода – оказывается, он стянул с меня всё одеяло, замотался в него, как мумия, и вытянулся по диагонали, спихнув голого, заледеневшего и скрюченного меня на угол кровати.
- Куколка, ты задница, – сонно бормочу я, пытаясь отвоевать у него хоть клочок одеяла.
Он, толком не просыпаясь, бурчит что-то протестующее, но все-таки двигается на кровати, давая мне место, милостиво пускает под одеяло и подтаскивает к себе под бок. После чего с чувством выполненного долга снова засыпает сном праведника.
Я ещё некоторое время ворочаюсь, устраиваясь поудобнее, согреваясь рядом с его горячим телом, а потом засыпаю тоже – на этот раз уже до самого утра.

Совершенно забыл, что на природе я могу спать, как сурок, круглыми сутками, хотя в городе подскакиваю обычно ни свет, ни заря.
Просыпаюсь поздно, за окном – сумрачно, пасмурно и, кажется, собирается дождь. Жрать хочется так, что желудок наизнанку выворачивается – со вчерашнего обеда у меня и крошки во рту не было. Когда там куколка ел в последний раз, понятия не имею, но судя по всему, тоже давно, потому что он уже вовсю громыхает сковородками в кухне.
Хозяйственный, смотри-ка ты…

После ванной иду в кухню – этот красавец голышом, но в хозяйских пушистых меховых тапках и хозяйском же фартуке в цветочек, жарит картошку. Господи ты, боже мой… картина – хоть прямо сейчас маслом пиши. Застрелиться просто.
И я, само собой, складываюсь пополам от хохота прямо в дверях.

Он разворачивается ко мне и некоторое время безмолвно наблюдает мою истерику. Потом спрашивает:
- И в чём, собственно, дело?
- Ты б себя со стороны видел! – всхлипываю я.
Он пожимает плечами и преспокойно разъясняет:
- Одеваться было лень, полы холодные, а под кипящее масло голые яйца подставлять – дураков нет. Ещё вопросы?
- Да уж какие вопросы... сплошная логика, – мне, наконец, удаётся успокоиться, и он немедленно вручает мне деревянную лопатку.
- Последи тут пока, мне отлить надо.

Это он мне, профессиональному повару, доверил, значит, важнейшее дело – за сковородкой последить…
Жутко хочется шлёпнуть его по голой заднице этой промасленной лопаткой, но не уверен, что он в полной мере оценит моё игривое настроение.

Возвращается он уже в джинсах и майке. И то слава богу, а то позавтракать спокойно мне не удалось бы. Небрежно бросает фартук на спинку стула, ревниво отнимает у меня свою драгоценную лопатку – символ безраздельной власти на кухне – и, бесцеремонно оттеснив меня, воцаряется у плиты.
- Я вообще-то, знаешь ли, тоже готовить умею. И неплохо притом, – смеюсь я.
- Рад за тебя, – хмыкает он, не поворачиваясь ко мне. – Значит, в следующий раз я тебя растолкаю пораньше. Будешь трудиться, пока я досыпаю.
В ответ я целую его в голое плечо.
- И тебе тоже доброго утра.

После этого он несколько смягчается и даже доверяет мне самостоятельно нарезать овощи для салата, пока он дожаривает картошку и колбаски.

И вот, когда стол уже накрыт, когда куколка уже собирается плюхнуться на стул, вот тут-то меня и нахлобучивает. Не знаю – может, утренний стояк припозднился, а может, это до меня окончательно доехали впечатления от его предыдущего костюма, но, так или иначе, размышлять об этом мне уже поздно.
Я ловлю его за запястье и, прежде чем он успевает усесться, тяну к себе, толкаю его в спину, он теряет равновесие и едва успевает упереться ладонями в стол, а я прижимаюсь к нему сзади.
По-моему, он слегка растерян. Это очень даже кстати.

По утрам он чаще всего не настроен ни на какие нежности, а уж перед завтраком-то…
Поэтому, наверное, мне особенно приспичило оттрахать его вот прямо сейчас, когда он совсем не настроен.
Не знаю я, что это такое на меня нашло. Не спрашивайте.

Запускаю одну руку ему под майку, прижимая к себе, а второй торопливо и неловко расстёгиваю на нём джинсы – он дёргается и сердито шипит:
- Вообще рехнулся? Подожди, дай хоть пожрать, а?
- Успеешь, куколка, потом… не могу я ждать, ясно?

А я и правда не могу. Врать я ему буду, что ли?

Он всё трепыхается у меня в руках, а я очень отстранённо, почти краем сознания понимаю, что по большому счёту ему бы никакого труда не стоило вывернуться прямо сейчас, не прибегая ни к каким особенно суровым мерам.
Но не выворачивается же…

Ободрённый этой мыслью, я стаскиваю с него джинсы – как предусмотрительно с его стороны было обойтись без белья – сдёргиваю почти до колен, так что в случае дерзкого побега он первым делом пропашет пол носом.
- Наклонись, – шепчу я ему.
- Да пошёл ты!.. – ну да, это было предсказуемо, поэтому приходится надавить ему ладонью между лопаток и одновременно заломить одну руку за спину.

Он в ответ выдаёт такое витиеватое ругательство, что чертям в аду, наверное, тошно становится, но всё-таки наклоняется вперёд, опираясь об стол одной рукой, потому что вторую я так и продолжаю выкручивать.
В глубине души я подозреваю, что он не собирается сбегать, но выпускать его почему-то не рискую.
- Куколка, ну постой ты спокойно… ладно? Ну, я тебя прошу… недолго… – за этот срывающийся умоляющий скулёж мне потом, надо думать, будет стыдно, но это потом.

А пока – я всё-таки отпускаю его руку и становлюсь на колени у него за спиной. Раздвигаю ладонями ягодицы и ласкаю его языком – ему так нравится, я знаю. Вылизываю до тех пор, пока у него не сбивается дыхание, и он не начинает невольно подаваться мне навстречу. И ещё чуть-чуть – пока мне не начинает казаться, что он уже достаточно скользкий и внутри, и снаружи, чтобы я мог сделать то, что хочу.
Тогда я, наконец, встаю, торопливо приспускаю спортивные штаны и въезжаю в него чуть ли не на белом коне галопом – меня настолько растащило, что я совершенно никаких берегов не вижу.

Он издаёт какой-то придушенный всхлип, и я на секунду возвращаюсь в сознание, только чтобы спросить:
- Тебе не больно?
- Нахуй иди! – рычит он и абсолютно вразрез со сказанным дёргает бёдрами, насаживаясь до самого конца.
- Нет уж, – мстительно ухмыляюсь я, облегчённо выдыхая про себя. – На хуй – это ты…
- Вот же ты сука... – шипит он, а мы уже тем временем движемся – синхронно, слаженно… вкусно.

И я уже чувствую, что он близко – он становится такой горячий, тугой, напрягается весь, движения его такие резкие, рваные, дыхание тяжелеет – а он всё молчит.
Как всегда.
- Куколка, ну не молчи же ты, а?.. – я упрямый, знаю. – Ну, тебе же хорошо, правда? Ну, хорошо же ведь?
- Пошёл ты… – выдыхает он из последних сил и буквально в следующий момент кончает, пачкая себе живот и столешницу.

Это значит, у меня есть несколько секунд передышки.
- Повторяешься, – шепчу я, закатывая на нём майку и целуя спину между лопаток, пока он ещё судорожно вздрагивает подо мной, – повторяешься…

Когда он расслабляется окончательно и почти распластывается по столу, чуть не спихнув рукой тарелку с противоположного края, вот тогда я уже безо всякого стеснения и сомнений добираю своё.

Всё-таки отданное добровольно – оно не такое вкусное. В краденом и насильно отобранном – сладости втрое больше.
Может, поэтому мне с куколкой так нравится? Чёрт его знает…

- Слезь с меня! – рыкает он снизу, из-под счастливого и довольного, почти растёкшегося и расплавившегося меня. И я слезаю, конечно.
- Куколка… – виновато тянусь приласкать его, а он шарахается от меня, поправляет майку, спешно натягивает джинсы. Правда, не застёгивает.
- Блять, совести никакой! – рявкает он и гордо, хоть и слегка неуверенными шагами, удаляется в ванную – дверь грохает так, что весь дом вздрагивает.

Через некоторое время возвращается и молча усаживается, наконец, за предусмотрительно вытертый мной стол с видом эдакой оскорблённой невинности. Приступает к еде и ест так чопорно и торжественно, что иначе, чем трапезой это не обозвать. Молчание повисает настолько плотное и густое – впору окна им конопатить.
Мне прямо стыдно делается за свой недавний искренний порыв.
- Куколка, – говорю я, – ну, прости… Ну, очень захотелось, вот ты понимаешь? Очень…

Он внезапно откладывает вилку и нож в сторону, упирает локти в стол, кладёт подбородок на сцепленные пальцы и долго-долго смотрит на меня. И взгляд у него суровый, строгий и холодный. И тоже молчаливый.
Потом он серьёзнейшим тоном сообщает:
- Рихард, ты ебанутый на всю башку, – и после талантливо выдержанной театральной паузы так же серьёзно заканчивает: – Но с тобой хорошо.
Потом неожиданно фыркает и в следующую же секунду уже смеётся от души.
И глаза его меняются сразу же, и лицо, и поза – и сам он уже совершенно другой, не такой, как мгновение назад.
Меняется всё.

Я его не понимаю иногда. Вот не понимаю – хоть режь.

После завтрака мы выбираемся на веранду – там стоит диванчик, который куколка великодушно уступает мне, потому что для него он всё равно коротковат. Сам он стаскивает с дивана в гостиной подушку и устраивается с книжкой на полу, сидя рядом с диваном.
- Что читаешь? – интересуюсь я.
- Сказки народов Африки, – честно отвечает он.
- Чего-чего? – ушам своим не верю.
Он в ответ демонстрирует обложку. Вот теперь можно и глазам заодно не верить.
- Господи, куколка, тебе сколько лет? Сказки он читает…
- Чудовище бестолковое! – возмущается он. – Такие сказки – это же вообще не для детей. Точнее, не только для них... Это же почти философские притчи! Квинтэссенция народной мудрости в компактном формате…
- Ладно… квинтэссенция, хрен с ней, согласен. У тебя ещё что-нибудь есть почитать, кроме народной мудрости?
- Есть… поэзия миннезанга и «Пляж» Гарланда.
Запасливый, блин. Ходячая библиотека прямо.
- Давай «Пляж», – решительно выбираю я.
Стихов я уже с Тилем начитался по самое не могу. Ещё одного активного любителя поэзии я не переживу.

Я честно пытаюсь читать – минут двадцать целых, но меня почему-то всё никак не увлекает сюжет. Поэтому я то и дело отвлекаюсь и пристаю к куколке с посторонней болтовнёй, а он рассеянно, неохотно и невпопад отвечает и упорствует в своих порывах истинного библиофила.
Наконец, не выдерживает, с грохотом захлопывает книжку и объявляет, что лучше он пойдёт мясо для шашлыка замаринует.

Едва он успевает, договорив, закрыть рот, как небо полосует первая вспышка молнии на горизонте, следом громыхает могучий раскат грома, и через пару минут вокруг нас уже – стена ливня.
- Твою-то мать, – обречённо говорит он. – Я надеялся, хоть до ночи грозы не будет. Пожарил шашлыков… Блять.
- Да не переживай, – смеюсь я, – с голоду мы точно не умрём твоими стараниями – полный холодильник жратвы.
- То жратва, а то – шашлык… – уныло вздыхает куколка, с ненавистью косясь в потемневшее, словно поздним вечером, небо.

Стремительно холодает, на веранде становится уже не просто влажно, а пробирает холодной сыростью до костей, и мы спешно ретируемся обратно в дом.
Сначала пытаемся смотреть телевизор, но из-за грозы изображение пляшет чечётку, так что это развлечение нам тоже заказано.
Поднимается ветер, почти шквальный – я даже начинаю бояться такой опасной близости к морю, мало ли что…
Потом после очередного раската грома гаснет свет.

- Может, просто пробки выбило? – с надеждой говорю я.
- Я в чужой щиток без фонаря или хотя бы свечки не полезу ни за что. И тебе не советую, – заявляет он. – Ты знаешь, где здесь свечи?
- Да откуда… я здесь тоже раньше не был.
- Замечательно, – ядовито резюмирует куколка. – Значит, камин.

Мы при свете зажигалки находим дрова в комнатной поленнице, какие-то газеты с журнального столика идут в розжиг.
Наконец, камин растоплен, вино откупорено, и мы как-то совершенно незаметно перемещаемся на ковёр, ближе к огню.

И так же незаметно оказываемся без одежды. И вино отставлено в сторону, подальше, и куколка напрочь забыл о своих сказках, которые он всё так рвался почитать у камина при свете огня.
И мы долго и вкусно целуемся, а потом он кладёт мне ладонь на голову и слегка подталкивает вниз, показывая, чего хочет от меня.
И я, как послушный мальчик, опускаюсь ниже и делаю для него всё, что он хочет.

А потом, едва отдышавшись, он смотрит на меня затуманенным отрешённым взглядом – снова сверху вниз, так получается всё время – и хрипло спрашивает:
- Мне что, ноги ещё шире надо раздвинуть?
- В смысле?
- Трахни меня. Какой тебе ещё смысл?

И когда он это говорит, меня передёргивает от крестца до самого затылка одной волной, будто позвонки перещёлкнулись, поменяли положение – словно стопор сорвало.
И потом мы оба на некоторое время надёжно сходим с ума. Потому что в здравом уме ничего подобного не делается. И то, что мы делаем, нельзя назвать ни любовью, ни сексом, ни еблей даже – только сумасшествием и никак иначе.

Он раздвигает подо мной ноги, потом переворачивается, подставляясь мне по-другому, потом седлает и обкатывает меня сверху. Потом конфигурация меняется опять, потом ещё раз, и снова, и ещё...
Потом мы коротко передыхаем.
Потом кто-то случайно касается кого-то, и всё начинается сначала.
Мы доигрываемся до того, что уже даже кончить нормально не можем – нечем просто, выкручивает всухую. Но остановиться – просто не в силах.
Мы с ним сейчас, словно два оголённых провода под напряжением: соприкоснулись случайно, мимоходом – заискрило; зацепились чуть плотнее – вспыхнуло и рвануло.
Вокруг нас безумствует неистовая буря, и мы сходим с ума, наверное, с ней наперегонки.

В конце концов, мы оба оказываемся затраханными до такой степени, что не то, что встать – даже просто с места сдвинуться, и то проблема.

Тяжело дышим, посматриваем друг на друга настороженно, как пара волков перед дракой, и не решаемся даже заговорить.
Наконец, куколка нарушает молчание первым – и во вполне свойственной ему манере.
- Жрать хочу – подыхаю, – сообщает он.

И я смеюсь. Кажется, сеанс коллективного безумия на двоих благополучно закончился.

- Вот когда б ты не хотел, а? Хотя… я бы тоже не отказался.
- Я встать не могу, – жалобно говорит куколка.
- Я тоже… Монетку бросим?
- Я бы бросил… – он тоскливо вздыхает. – Но она в джинсах, а их я уже давно не видел. И сигареты там же…
- Ну, тогда либо лежим и мучаемся, либо идём вместе. Годится?
- Нет уж, нахер, – морщится он. – Лежим.
- Лежим…

Я героически доползаю до дивана, стягиваю оттуда плед, откатываюсь назад, потому что и ползти уже сил нет; накрываю пледом нас обоих.
И так же незаметно, как сошли с ума до того, теперь мы погружаемся в сон.

Когда я просыпаюсь, угли в камине дотлели, а гроза уже закончилась.
Электричества по-прежнему нет. Нет и куколки.
В доме тихо, как в гробу.

Выглядываю в окно. Небо чистое, луна светит – точнее, половина луны.
В её свете на берегу маячит одинокая тёмная фигурка, и с ней – крошечный оранжевый огонёк сигареты.
Полагаю, никому, кроме куколки, не пришло бы в голову переться на перекур на берег Балтики после такой бури.

Ну... кроме куколки и меня, откровенно говоря, потому что я, конечно же, разыскиваю одежду в свете луны и зажигалки, одеваюсь и тащусь к нему.
По мокрому песку идти неприятно, ноги вязнут чуть ли не по щиколотку, а вытягиваются тяжело. Как по жидкому цементу гуляешь.

Он вздрагивает, когда я касаюсь его плеча, но, обернувшись, видит меня и расслабляется.
- А, это ты…
- А ты кого ждал?
Он смеётся.
- В том-то и дело, что никого.
- Мне что, уйти? – я как-то даже слегка обижен на этот намёк.
- Нет, конечно… Просто не ожидал, что ты сюда пойдёшь.
- Тебя-то чего поволокло в такую погоду?
- А что такого? – удивляется он. – Дождь уже кончился. Должен же я к морю сходить, раз на море приехал.
- Тоже мне, море! – фыркаю я, поглядывая на накатывающие на берег волны, от одного вида которых дрожь пробирает. – Море – это когда жара, горячий песок и пальмы. А это – жидкий морозильник.
- Я любое море люблю. Море – это… море, – мечтательно тянет он, всматриваясь в непроглядный тёмный горизонт. – Все мы оттуда вышли, Рих, и всю жизнь стремимся туда вернуться. Мы все принадлежим морю, так или иначе.
- Да ты, оказывается, философ, – хмыкаю я. – И романтик...
- Ну. А ты как думал, – улыбается он.

А потом делает неожиданную вещь – берёт меня за подбородок и целует. Такая инициатива, а тем более, настойчивость в этом плане настолько не в его духе, что я попросту теряюсь, и даже рот сначала забываю открыть.
Губы у него холодные – должно быть, он уже давно здесь, а возле воды холодно вдвойне. Поцелуй дымный и слегка горчит после сигарет.
И всё равно – вкусно.

- Всю жизнь мечтал целоваться под луной у моря, – говорит он потом.
- Ну да. И вот меня, наконец, дождался, – я ехидничаю, потому что мне почему-то неловко. Вот вообразите, после всего – и вдруг неловко.
- Представь себе, – беззаботно отзывается он, – то с морем не везло, то с луной. То с поцелуями... – и он целует меня снова.
С ума сойти.

А у меня, как назло, зуб на зуб не попадает – меня уже колотит от холода. Я же не рассчитывал неспешно по суровым берегам прогуливаться, поэтому оделся недостаточно тепло. В любом случае, шубы до пят и бахил у меня с собой здесь нет, так что тут уж что ни надень – один чёрт обледенеешь.
А куколке хоть бы хны – даже не поёжится.
Вот пусть попробует только с ангиной свалиться потом.

- Куколка, пойдём обратно, а?
- Холодно тебе, да? – смеётся он. – Ладно, пошли.
Он обнимает меня за плечи, и мы идём в дом.
Теперь идти отчего-то гораздо легче, несмотря на мокрый песок.

- Света так и нет? – спрашивает он.
- Нет, – говорю я. – Живём пока, как кроты.
- Да и чёрт с ним, – беспечно машет он рукой. – Спать?
- Сначала жрать. И спать.

Куколка нашаривает в холодильнике что-то, из чего на ощупь лепит пару громадных бутербродов, которые мы доедаем уже прямо в постели, отчаянно зевая и почти не открывая глаз.
Потом засыпаем.

«Минус один», – думаю я перед тем, как окончательно нырнуть в сон.

От этой мысли даже спать тоскливо.


______________________

Примечания.

* Зеллин – коммуна в Германии, в земле Мекленбург — Передняя Померания. Курорт на Балтийском побережье.


Глава 4. Переменная облачность

С электричеством разобрались на следующий день. Когда мы проснулись – к свинячьему полудню, то есть – то уже снова были в лоне электроцивилизации.
Оказывается, бурей оборвало провода где-то в двух километрах от нас. Я узнаю об этом в местном супермаркете, куда куколка отправляет меня сразу же после завтрака.

Этот талантливый, с позволения сказать, логист забыл купить сигареты. И пока мы занимались закупками, он своей рыбно-мясной эпопеей вынес мне мозг до такой степени, что про свои я тоже благополучно забыл.
В общем, в итоге мы остались без сигарет вовсе, и его монетка сообщила нам, что за ними еду я.

Его монетка – редкая зараза, вот что я скажу.
Причём, во всех смыслах редкая. Я всё-таки выяснил, какой стране принадлежит честь владеть валютой, которая регулярно встряхивает мою жизнь в своём полёте. Оказалось – дружественной Монголии. Где он откопал этот юбилейный тугрик, который к тому же чёрт знает сколько времени уже не в ходу – ума не приложу. Сам он тоже не в курсе.
Но эта медная кругляшка пилотирует нашу вселенную, как заправский магический артефакт.
Впрочем, наверное, это лучше – решать споры именно так…

Что смотрим: боевик или историческую драму? Опа! Куколка смотрит свою драму. Кто моет посуду после ужина? Не вопрос – что, мне трудно, что ли? Три часа возимся с шашлыком или по-быстрому жарим цыплёнка? Подумаешь… времени у нас тут – вагон и тележка малая.
В общем, в мелких спорах мне обычно не везёт.

Чем мы заняты целыми днями? Мы бездельничаем. Вдумчиво, с полной отдачей и абсолютно самоотверженно. Так нихрена не делать, как я нихрена не делаю на балтийском берегу в этом сентябре, мне ещё ни разу в жизни, по-моему, не удавалось.

Мы спим по тринадцать часов в сутки. Валяемся перед телевизором. Читаем – я всё-таки осиливаю потихоньку этот гарландовский «Пляж». Готовим. Едим. Пьём. Гуляем по окрестностям и по побережью, когда погода хороша. Впрочем, это редко – дожди специально ждали, пока мы, наконец, сюда приедем.
Но больше всего времени мы проводим в постели – и уж вовсе не затем, чтобы вздремнуть. Хотя, и это тоже – после…

В целом, мне кажется, в Берлин вернёмся что я, что куколка – каждый с лишними пятью кило и хроническими травмами в паре совершенно неожиданных мест.

В предпоследний день солнечно и относительно тепло. Мы дрыхнем почти до часу дня, потом долго раскачиваемся, весьма неторопливо «завтракаем». Потом я с удивительным для себя самого упорством смотрю какую-то дурацкую девчачью мелодраму, найденную в хозяйских запасниках, а куколка тем временем увлечённо читает, лёжа головой у меня на коленях.
Часов в семь вечера мы внезапно решаем пойти к морю на пикник.

На песке у воды, должно быть, уже холодно, поэтому я настаиваю на том, чтобы взять пару найденных на чердаке толстых одеял в качестве подстилки. Куколка ворчит, что проще уж сразу диван на берег перетащить, чем волочь туда все эти тюки, но всё же соглашается, что утеплиться – решение разумное.
Я собираю корзинку для пикника. Стандартный джентльменский набор – сэндвичи, лимонный пирог, его любимые коврижки с марципаном, которые всегда покупаю почему-то я, а не он; пара бутылок вина.

Мы раскладываемся на берегу, совсем недалеко от кромки воды, лениво следим за взволнованным прибоем, наблюдаем, как медленно и неумолимо клонится к горизонту солнце, подгоняемое суровым балтийским ветром.
Открываем сразу обе бутылки, чего мелочиться. Про стаканы я, оказывается, благополучно забыл, чокаемся прямо бутылками.
И он не упрекает меня в том, что я бестолковый и беспамятный, хотя многие на его месте не удержались бы.

- Выпьешь со мной на брудершафт, а? – пристаю я к нему.
- И перейдём уже на «ты», наконец – так, что ли? – со смехом отмахивается он, но всё-таки сдаётся в итоге.
Пьём, правда, не до дна. Зато целуемся потом по-честному. Собственно, ради этого всё и затеяно, разве нет?
Губы у него чуть горчат от вина, а язык всё ещё сладкий после марципана.
Каждый есть то, что он ест. Истинная правда.
Куколка – сладкий и хмельной. И ещё острый – чуть-чуть совсем.

Есть почему-то не особенно хочется, поэтому мы ограничиваемся только сладким, зато вино испаряется просто с космической скоростью, и я думаю, что неплохо бы вернуться в дом и взять ещё, но идти неимоверно лень.
Мы валяемся на расстеленных на песке одеялах, положенных друг на друга, и я совершенно беззастенчиво лапаю куколку везде, где дотянусь, а он привычно пытается увернуться и рассерженно шипит:
- Рихард, ну какого хрена? Не здесь же…
- Нет, а что такое? – смеюсь я. – Куколка, тут на километр вокруг ни души, одни пустые дюны. Не сезон для публики. Да и темнеет уже… – и целую его, а он упрямо кусает меня за губу.

Вот я просто органически не способен удержаться, чтобы не трогать его руками. Бред какой-то. Никогда этим не страдал. Вот Пауль, например, тот – да. Он любит прикасаться к людям. Многих, включая меня, это бесит до икоты, но он такой есть. Кинестетики – так, кажется, такие люди называются?
Я же всегда больше ориентировался на картинку. На звук, может быть. Но не на тактильные ощущения, нет.
К куколке это, правда, не относится никак. Когда он рядом, у меня начинается самый настоящий зуд в ладонях и кончиках пальцев, и унять этот зуд можно, только если куколку потрогать.
Его мне трогать нравится. Очень нравится... Пожалуй, даже слишком.

Вот и теперь я всё-таки укладываю его на одеяла, прижимаю предплечьем поперёк живота и внаглую вылизываю и выцеловываю ему шею, упорно пытаясь пробраться пальцами под воротник наглухо застёгнутой куртки и дальше – под майку. А он мрачно материт меня шёпотом, но всё равно запрокидывает голову, подставляется мне под губы и руки и – ругается, один чёрт.
Упрямый, зараза. Страшно упрямый.

- Слушай, куколка, – говорю я в перерывах между поцелуями, – это ты так кокетничаешь, что ли? Или издеваешься? Ну, сколько можно выделываться?
- А сколько можно звать меня этой идиотской куколкой? – тут же вскидывается он. – Вот столько и буду выделываться.
- Как дитя малое, – смеюсь я. – Ладно, давай – скажи, что тебе не нравится. И я отстану.

Он молчит, и я уже втихаря праздную полную и безоговорочную победу, когда он внезапно ловит моё лицо в ладони, тянет ещё ближе, серьёзно говорит:
- Мне нравится, – и вгрызается мне в губы так резко и больно, что я даже не сомневаюсь – рот у меня завтра будет смотреться живописней некуда.

Буквально пара секунд – и обе его ладони оказываются у меня под толстым свитером, под майкой, хозяйски ощупывают голую грудь и живот. Периодически он ныряет и ниже, пальцами забираясь за пояс джинсов.
И он очень ловко, буквально за полминуты добивается того, что у меня чуть ли не зубцы из «молнии» вылетают. И так же ловко расстёгивает пуговицу на поясе, резко дёргает ткань в стороны, так что застёжка разъезжается сама собой. И не менее ловко тискает меня между ног, попутно стаскивая джинсы и бельё вниз.
Он, когда ему надо, такой ловкий, что просто зависть берёт.
И у меня – больше никакой защиты.

И когда одна его рука оказывается сзади, а сердце моё начинает трепыхаться то в горле, то в следующую секунду – уже в низу живота, я сдаюсь:
- Куколка, ну не здесь же…
- Да что ты говоришь? – ехидно усмехается он и с неожиданной силой тянет меня на себя, переворачивает в полёте, укладывая спиной к себе на грудь. Мне в задницу совершенно предсказуемо упирается его стояк – уже не прикрытый тканью. Когда только успел?
- Ты сдурел? – возмущаюсь я. – Вот прямо так, без всего?
- А ты не бойся, – весело шепчет он, просовывает одну руку между нашими телами, и в следующий момент головка уже утыкается прямиком мне между ягодиц. Он вытаскивает руку, подносит ко рту, молниеносно облизывает ладонь, возвращает обратно, смачивает меня. – Ну, давай, помоги мне немножко. Ты же знаешь, что делать, правда? Давай… – и он уже ломится внутрь, и я едва-едва успеваю расслабиться и впустить его, чтобы он не порвал меня к чертям в яркие лоскуты.
- Чёрт! Помедленнее…
- Ладно, ладно, всё… – он послушно притормаживает, и дальше становится полегче.
Больно, но боль вполне терпимая, не резкая. Приятная даже, наверное…
Мазохист я, что ли?

К тому моменту, когда его член оказывается во мне целиком, я уже просто перестаю адекватно воспринимать реальность. Мне он кажется просто огромным, кажется, что он прорвёт мне живот изнутри и вылезет через пупок. Я насажен на него, как бабочка на булавку, и теперь, пока куколка не захочет меня отпустить, вертеться мне у него на... мда...
Вот так с ним – чертовски непривычно. Обычно его отчего-то совершенно не привлекает возможность трахнуть меня по-человечески, и он вечно устраивает сеанс какой-то боевой некрофилии, господи прости…

Почти каждый раз, когда мы спим вместе, я просыпаюсь глубокой ночью или под самое утро от того, что у меня между ног – его ладонь. Или рот. Он ласкает меня умело и настойчиво, и когда я начинаю подвывать и поскуливать под ним, как сучка на случке, тогда он облизывает пальцы и в несколько движений устраивает мне локальный взрыв.
И только после того входит сам – и тогда уже ему можно делать со мной всё, что угодно. И он берёт меня так, как хочет. Иногда – медленно, ласково и осторожно, иногда – резко, грубо и торопливо, и в другое время это было бы неприятно, даже больно, но не тогда, когда я уже получил своё.

Или же я просыпаюсь, расплываясь от жара, задыхаясь, плотно вжатый в постель его телом. Он уже во мне – войти в меня сонного, расслабленного, конечно, куда проще. Когда он делает так – то всегда осторожен, нежен даже, хоть обычно ему это и не свойственно.
И тогда всё происходит словно в полусне, всегда тихо, почти беззвучно – он притягивает меня к себе близко, прижимает тесно, шепчет еле слышно что-нибудь успокаивающее, словно убаюкивает, но от этого всё чувствуется ещё острее, потому что я каждое его слово и каждое движение ощущаю будто бы всем телом.
Но двигаться при этом он мне не позволяет ни в одном случае, ни в другом.

Сейчас он так же притискивает меня к себе – одной рукой обхватил поперёк груди, ладонь второй мечется от живота вниз и снова вверх. Он легко покачивает бёдрами подо мной, и каждый толчок отдаётся у меня горячей сладостью по всему позвоночнику, до самого горла.
Опускает руку мне между ног, трогает пальцами туго обхватившие его мышцы, потом вскользь – себя самого. Потом подкладывает мне ладони под ягодицы и приподнимает над собой немного.
- Нравится тебе так? – спрашивает он и продолжает двигаться уже быстрее, входит глубже, выходит резче.
- Нравится, – выдыхаю я. Не врать же из вредности.
- И как тебе… красоты Балтики? – непринуждённо интересуется он срывающимся голосом.
- Красиво… – господи, нашёл, о чём поговорить в такой момент… на редкость светский парень.
- Хочешь… посмотреть на закат?

Я даже не успеваю ответить, а он уже толкает меня в спину, заставляет встать на колени, потом поднимается сам и устраивается позади меня.
Надавливает мне на лопатки, вынуждая склониться, опереться руками о холодный песок. Входит быстро, с налёту, прежде чем я успеваю опомниться, а потом подхватывает меня под локти, тянет за руки к себе, удерживая на весу.

И тогда уже показывает себя во всей красе – так, как он умеет. Так, как он любит.
Он любит так, чтобы всегда было чуточку принуждения. Слегка против воли. Немножко больно. Чуть-чуть грубо и резко.
Он любит, когда такое делают с ним, и любит делать это сам. Просто у него получается лучше.
Он, хоть и бывает снизу более чем охотно, не подчиняется мне ни одной секунды – что бы я с ним ни делал, он всё равно лишь царственно позволяет и благосклонно соглашается, не более того. А я под ним плыву, таю и себя не помню.
И я, конечно, лучше полюбовался бы красотами Балтики молча.
Но, боюсь, мой бурный восторг по поводу сегодняшнего заката даже в Кёнигсберге слышно.

Когда он из меня выходит и отпускает мои руки, я чуть не утыкаюсь носом в песок – ноги и руки мелко дрожат, колени разъезжаются, как у новорожденного жеребёнка. Он едва успевает снова подхватить меня.
- Ну, ты что? – он смеётся. – Так проняло, что ли?
- Стерва ты, куколка…
- Знаю, – охотно соглашается он. – Но трахаюсь неплохо для стервы, да?

Я не удостаиваю ответом эту ремарку, а вместо этого тянусь к корзинке – салфетки мне нужны экстренно, потому что я мокрый со всех сторон. Он перехватывает мою руку.
- Я сам, – заявляет он, забирает у меня салфетки, сам вытирает мне живот, потом аккуратно промакивает между ягодиц. Наклоняется, легко целует в поясницу, и я даже дёргаюсь от неожиданности – слишком уж нехарактерные для него нежности.

Я натягиваю и застёгиваю джинсы, поправляю свитер и сейчас только замечаю, что поднялся ветер. Теперь, когда солнце село, с моря тянет могильным сырым холодом.
- Пойдём в дом? – предлагает он, заметив, как я зябко передёргиваюсь.
- Не могу я пока идти, – ворчу я, плюхаясь на одеяло. – Твоими-то молитвами...
- Ладно, – кивает он и устраивается рядом. – Но замёрз же?
- Намертво. Костёр бы… – задумчиво говорю я.
- Ага, – он смеётся. – Из песка и пустых бутылок. Мы ж с тобой молодцы. Всё предусмотрели.
- Давай сожжём корзинку, – воодушевлённо предлагаю я.
- Да... нам как раз её хватит пару сигарет успеть прикурить. С таким же успехом можно зажигалкой греться. Двигайся лучше ближе ко мне.

Я послушно переворачиваюсь, придвигаюсь, жмусь к нему спиной, а он обнимает меня, притягивая ближе. Он горячий, так и впрямь гораздо теплее.
Но мне же молча не лежится. Я вообще на редкость говорливый становлюсь временами.
После секса – так уж особенно…
Поэтому, ничтоже сумняшеся, спрашиваю:
- Куколка, на кой чёрт ты всегда такой колючий?
- Какой есть, – хмыкает он. – Что, не нравлюсь?
- Нравишься… но мог бы и поласковее.
- Бабу себе найди, – беззлобно огрызается он. – Будет ласковая.
- Хотел бы – нашёл бы. И вообще, мы сейчас о тебе.
- Ну, раз обо мне… имей, что есть, и не жалуйся, – безапелляционно заявляет он.

Я задумываюсь на мгновение, а потом решаюсь.
- Куколка, – спрашиваю я осторожно, – у тебя женщина есть?
- Целый гарем, – беспечно отзывается он.
- Нет, я серьёзно…
- А я что, шучу, что ли... А у тебя?
- Сплошные бывшие… ну, и одна будущая бывшая. В Нью-Йорке… Тоже вроде гарем, но херовый какой-то.
- Зря, – сообщает он со знанием дела. – Женщины весьма... бодрят.

Я бы хотел сказать себе, что не ревную, но соврал бы, как пить дать.
Стыдное и противное ощущение, я так скажу. Особенно если учесть, кого и к кому я ревную.

- Слушай, – вдруг говорит он. – А что будет потом?
- Когда – потом?
- Когда нам с тобой всё это надоест…

Я замираю. Леденею просто.
Не сказать, чтобы я никогда не думал об этом… но как-то успешно отделывался всегда от этой мысли.
У меня так и нет в итоге ответа на этот вопрос.

- Не знаю, – говорю я. – Просто прекратим это и… и всё. Что тут ещё…
- А если кому-то из нас надоест раньше, чем другому?

Я вдруг вскипаю так, что через край перехлёстывает.
- Куколка, блять! Вот это ты сейчас к чему, а? Тебе надоело? Ну, так и скажи, чего ты кругами ходишь?
- Я скажу. Если надоест, – неожиданно серьёзно соглашается он. – А ты?
- Что – я?
- Ты мне скажешь?
- Скажу… – бормочу я.

Мне внезапно делается до смерти тоскливо от этой мысли – что в один прекрасный день он скажет мне, что ему надоело. Что он выходит из игры.

Я выворачиваюсь из его рук, встаю, отряхиваю с себя песок.
- Пойдём в дом, – говорю я.

Он сначала не встаёт, так и смотрит на меня со своего места, снизу вверх – в свете луны видно, как пытливо блестят его глаза. Потом медленно кивает, поднимается.
Мы собираем остатки пиршества, заносим всё на веранду.
- Скоро дождь опять пойдёт, – говорит куколка, вглядываясь в россыпь звёзд на ночном небе.
- Небо вроде ясное… с чего вдруг?
- Вода в воздухе, – непонятно поясняет он. – Не чувствуешь разве?
- Нет…
- Ладно, чёрт с ним, – смеётся он. – Пойдёт, так пойдёт. Нет, так нет. Идём в постель, иначе околеем тут. Холодно…

В ту ночь мы больше не занимаемся любовью. Или занимаемся – но иначе.
Он просто обнимает меня под одеялом – оно пуховое, тяжёлое, тёплое, но нам по-прежнему ещё холодно после того, как мы промёрзли до косточек на берегу. Мы греем друг друга своим теплом и молчим.
От этого настороженного молчания делается не по себе – не потому, что в нём кроется какая-то угроза, а потому что оно даёт время. Время подумать.

Дождь всё-таки начинается поздно ночью. От бодрой барабанной дроби по скатам черепичной крыши становится как будто ещё холоднее.
Вода в воздухе… Глупости.

Наконец, куколка прижимается ко мне ещё теснее, целует в плечо, на секунду скользнув по коже кончиком языка, и шепчет:
- Засыпай уже, а?..

Наверное, я думаю слишком громко.

Глава 5. Выигрыш, проигрыш

Последний день. Даже думать не хочу о завтрашнем отъезде. Я бы здесь поселился, вот честное слово. Но, конечно, только при условии, что со мной будет куколка.
Так, стоп, о чём это я?.. Ладно, считайте, пошутил неудачно.

За завтраком вроде бы весело – куколка в благодушном вполне настроении, сыплет какими-то смешными историями из своего гастрольного багажа. Я в долгу не остаюсь – шесть мужиков в группе это, конечно, не так весело, как семь, но тоже есть, что вспомнить.
Но то и дело замолкаем внезапно, переглядываемся машинально и спешно глаза отводим. И никто ничего не спрашивает и не объясняет – и так, кажется, всё ясно.

После завтрака, не сговариваясь, чуть ли не бегом возвращаемся обратно в постель – до такой степени приспичило. Куколка вообще-то не любит при ярком свете – стесняется, что ли? Подумать только…
Но сейчас не возражает, хотя в незанавешенное окно бьёт полуденное солнце, особенно яркое после ночного дождя.

Потом валяемся в постели расслабленно, пялимся в потолок – и ни единой трезвой мысли, кроме одной: не напиться ли прямо сейчас?
- Куколка, – говорю я, – выпить хочешь?
- У нас что осталось?
- Вино… И коньяк, кажется, есть.
- Вот прямо с утра – коньяк? – смеётся он.
- Да какое там утро… ещё чуть-чуть – и вечер уже.
- А давай! – решает он, и я иду за коньяком.

И мы пьём, прямо валяясь в постели, и даже предусмотрительно порезанным лимоном ленимся закусывать, и вроде бы отступает эта дурацкая напряжённая недосказанность.
И через пару-тройку рюмок распускаются скрученные узлом мышцы в плечах, а в голове проявляется подозрительная лёгкость и беспечность.
И я, недолго думая, брякаю:
- Куколка, давай вечер послушания разыграем?
- Это ещё как? – удивляется он моей странной затее.
- Это мы в детстве в карты играли с братом так… Кто проиграл – весь вечер выполняет желания выигравшего.
- Охуительно, – оживляется захмелевший куколка. – Где карты возьмём?

Влипнет он когда-нибудь со своим неуёмным азартом… ох, влипнет. Ведь и мысли же даже не допускает, что может не выиграть.

- Да нахрен карты. Монетка? – предлагаю я.
- Ладно, – он тянется к своим джинсам на полу, выуживает из кармана счастливый тугрик и уже собирается подбросить, но я ловлю его за руку и ловко забираю монету.
- Сам брошу, – говорю я.
Бросаю, ловлю, пришлёпываю сверху. Спрашиваю:
- Орёл, решка?
- Орёл.

Решка. Я же говорю, мне не везёт в мелких спорах. Но только в мелких.

Куколка зло раздувает ноздри и нервно поджимает губы – он терпеть не может проигрывать. Особенно что-нибудь эдакое вот.
- Ну, и чего изволит повелитель? – едко спрашивает он.
- Я тебе потом скажу, – загадочно обещаю я. – Ещё не вечер.

На самом деле я сам ещё не знаю, чего захотеть от него. Чего захотеть такого, чего я не смог бы получить и так.

Мы остаёмся в постели ещё совсем недолго, а потом у куколки начинает свербить в известном месте, он бодро подскакивает с кровати и заявляет, что я могу валяться, сколько мне влезет, а он лично прогулялся бы, пока погода хорошая. И я, ворча, выползаю из-под тёплого одеяла, одеваюсь, и мы с ним идём сначала на берег, а потом, продрогнув до последней жилки под порывами очень уж свежего морского бриза, спешно покидаем пляж и углубляемся в сосновую рощицу.

Там ветра почти нет – он путается в верхушках сосен, в голых ветвях подлеска, и до нас в итоге не снисходит. Под подошвами хрустят опавшие листья, сломленные бурей ветки и сброшенные соснами иглы, и куколка ломится вперёд по тропинке так целеустремлённо, будто бы за этой рощей нас ждёт земля обетованная.
Мне, наконец, надоедает эта гонка.
- Куколка, – говорю я, – мы гуляем или марафонский забег устраиваем?
- Гуляем, – соглашается он и послушно сбавляет шаг.
Но мне даже и так лень.
Поэтому я просто отстаю от него чуть-чуть и ловлю его за руку. Он вопросительно оборачивается, а я тяну его в сторону от тропы и прижимаю спиной к шершавому стволу вековой сосны.
- Ты опять? – смеётся он. – Вот вечно тебе неймётся в самых неподходящих местах…
- Не фырчи, – говорю я. – Я только потрогаю тебя – и всё, – и губами уже вжимаюсь ему в ключицу над воротом майки, а ладони нырнули под ткань и ощупывают ему живот, потом грудь и останавливаются, только коснувшись сосков.
Я же помню, я же всё помню…

И куколка запрокидывает голову, закусывает губы и делает вид, что ему абсолютно всё равно, и он просто терпит мои странные выходки из вежливости.
Но если опустить ладонь пониже пояса его джинсов, можно смело отбросить гипотезу о его незаинтересованности.

У меня, как обычно, дрожат руки, горят и пощипывают ладони и подушечки пальцев, и я, как обычно, пытаюсь унять лихорадку прикосновениями к его телу.
С таким же успехом можно лечить наркомана героином.
Зато, кажется, теперь я знаю, какого именно послушания захочу от него сегодняшним вечером.

Погода вдруг портится, стремительно и неудержимо, как это часто бывает осенью на берегах северных морей. Сейчас всего лишь часов пять, не больше, но небо вдруг торопливо темнеет, когда налетают тучи; верхушки сосен больше не гасят ветер, опавшая листва под ногами, ещё чуть влажная после вчерашнего дождя, взмётывается вихрем над тропой.
В роще становится совсем уж неуютно, и мы решаем, что воздухом уже вполне надышались.

- Ну, ты решил, чего хочешь? – весело спрашивает куколка и запихивает в рот кусок пирога, даже не успев ещё закрыть дверцу холодильника.
- Решил, – тонко и загадочно улыбаюсь я.
- Ну, и? – требует он.
- Узнаешь в своё время, – продолжаю я скрытничать. Не из кокетства, а просто потому, что говорить ему заранее было бы… неосмотрительно.

Чаепитие проходит под его пытливым настороженным взглядом.
Он явно забеспокоился, явно.

После чая я почему-то шёпотом и на ухо, хотя в доме, кроме нас – никого, говорю ему, что он должен сделать прямо сейчас.
Он поднимает брови удивлённо, смотрит на меня недоуменным взглядом и спрашивает:
- И как, по-твоему, я это должен провернуть? Мы же не дома, здесь же нет для этого ничего…
Я пожимаю плечами.
- Я бы на твоём месте просто скрутил насадку с душа. Говорят, это вполне годится.
- И кто это говорит? – язвительно интересуется он, но на ответе не настаивает.
И, по-моему, он слегка подрастерял свой боевой словарный запас.
- Кстати, к чему бы это вдруг такие… суровые приготовления? – он всё-таки делает ещё одну попытку выяснить подоплёку дела.
- Узнаешь, – неопределённо улыбаясь, отговариваюсь я.

Он фыркает, бормочет себе под нос что-то, из чего я разбираю только пару совершенно непечатных слов, зато их вполне достаточно, чтобы уловить его соображения по поводу меня и моих идей; и удаляется в сторону ванной, на прощание метнув в мою сторону взгляд, полный негодования.

Впрочем, никто и не обещал, что мне будет с ним легко.

Пока его нет, я лихорадочно мечусь между спальней и гостиной, разыскивая ещё одно полотенце, маникюрные ножницы и пилку для ногтей. На нервах чуть не откусываю себе ножницами полпальца, пока состригаю ногти на руках коротко, до самого мяса.
Потом, предусмотрительно раздевшись заранее, лежу на кровати в спальне, как на иголках, жду, пока он вернётся. А он всё не идёт, и иголки, кажется, уже просто вросли мне в задницу.

Наконец, он возвращается. На нём только наспех застёгнутые джинсы, майка перекинута через плечо. На лице – неописуемый орнамент из настороженного ожидания и возмущения, залакированный сверху нарочитой бравадой из серии «подумаешь-и-не-такое-бывало».
- И? – коротко бросает он с порога, швыряя майку на пол у кровати. – Теперь что?
- Просто иди сюда, – я так тщательно слежу за тем, чтобы у меня голос не сорвался, что говорю раза в два тише, чем обычно, наверное.
Он пристально всматривается в меня, слегка прищурившись, но всё-таки идёт к кровати и ложится рядом со мной.
Вот и славно. Хороший мальчик. Послушная куколка…

Напряжён он настолько, что об его плечо можно смело орехи колоть – гранит и кремень.
- Куколка, ну, расслабься, – бормочу я, суетливо обцеловывая, облизывая и ощупывая его всего, куда дотянусь, и попутно стаскивая с него джинсы. – Не съем же я тебя…
- Да откуда мне знать? – огрызается он. – Может, это на сегодня твоё желание такое? То-то тебе припекло, чтобы я чистенький был и снаружи, и внутри. Ещё бы выпотрошил…
- Дурацкая фантазия, – смеюсь я и прикусываю ему кожу над ключицей. Он непроизвольно дёргается. – Не знал, что ты такой пугливый.

По его глазам вижу, что аукнется мне ещё эта затея – подразнить его. Ой, как аукнется…

Он открывает рот – наверняка, чтобы съязвить как-нибудь особенно ядовито, но я вовремя затыкаю его поцелуем. И руки мои прекрасно помнят весь маршрут, пройдя который, можно волшебным образом превратить куколку из мраморной статуи в пластилиновую фигурку.
Через несколько минут он уже более чем заинтересован текущим процессом и в гораздо меньшей степени – ожиданием неизвестного.

И я решаю, что, может быть, пора попробовать уже начать наше сегодняшнее развлечение.
Я заставляю его перевернуться на живот, широко раздвинуть ноги и слегка приподняться на коленях. И, пока он не видит, подкладываю ему между колен заботливо припасенное полотенце.
Пригодится.

Мои руки, губы, язык... всё к его услугам, всё – для него. За два года я изучил его так хорошо, что в кромешной темноте и с закрытыми глазами не промахнусь.
Через пару минут он начинает дышать тяжело и неровно. Ещё через минуту нетерпеливо дёргает бёдрами, намекая, что мне пора уже переходить к играм посерьёзнее.
Ну, сегодня это будет не совсем так, как он думает.

Первый палец.
Не люблю я эти смазки. Полезная, конечно, штука, никто не спорит, очень даже, но из-за того, что так скользко, смазываются ощущения, буквально соскальзывают с пальцев. А я люблю чувствовать куколку всего, до последней мелочи – каждый миллиметр, каждую складочку; как он туго сжимается и мгновенно закипает внутри, когда я попадаю кончиком пальца туда, где ему приятнее всего. Вот так, как сейчас.
Да, куколка, вот так... давай, ещё ближе, ещё глубже, ещё…

Второй.
Ему так нравится, очень. Согнуть пальцы, провернуть вправо-влево; мягко погладить внутри, слегка растягивая, попасть безошибочно точно. Слушать, как он коротко стонет и сразу же прикусывает губы, глушит звук.
Зачем он так всегда?..
Вытащить пальцы почти целиком, оставить внутри только самые кончики, качнуть кистью из стороны в сторону, дождаться, пока он сам дёрнется ко мне навстречу: ему мало.
Глубоко вдохнуть, с размаху въехать до самых костяшек. Выдохнуть.
Вскрикивает – наверное, ему немного больно.
Хорошо...

Третий.
Он сначала не сразу понимает. Понимает, только когда я проталкиваю все три на всю длину. Слегка напрягается, вздрагивает, судорожно сжимается. Я добавляю ещё смазки – слишком много, наверное, потому что почти перестаю чувствовать его. Развожу пальцы внутри него в стороны, насильно раздвигая тугие мышцы. Ладонь – по кругу, по часовой стрелке. Запястье сразу начинает ныть от напряжения.
Теперь согнуть пальцы, легонько потянуть его к себе, будто крюком зацепить.
Он пытается сняться с крючка, подаётся вперёд, от меня, приходится поймать второй рукой за бедро, стиснуть крепко, больно; дёрнуть обратно к себе.
Молчит.
Ну, что же ты, куколка?.. Покричи для меня. Ну же?..

У меня начинает дрожать от напряжения рука. Это не дело, это нехорошо. Это нельзя. Не сейчас.
Осторожно вытягиваю из него скользкие пальцы. Шлёпаю по ягодице.
- Перевернись.

Молча переворачивается. Его взглядом можно каменную кладку рушить. Жечь и пепелить можно.
Он догадался уже? Или ему просто не нравится?
Чёрт… о, чёрт.

- Ноги раздвинь, – бросаю коротко, отрывисто, резко. – Ну, давай быстрее.

Глаза у него делаются обиженные, как у щенка, которого пнули походя, чтобы не путался под ногами.
Непонимающие, недоверчивые, больные.
Господи, да что со мной такое?
Впрочем, он всё равно делает, как я сказал.

Ещё смазки. Три сразу.
Он принимает без звука, только вздрагивает. И глаз с меня не сводит.
Пара движений по кругу, потом вперёд-назад, ещё раз, и ещё…
Отслеживаю реакцию – у него стоит, как каменный. Вздёргивается вверх, почти строго вертикально, когда я двигаю рукой.

Склоняюсь, ловлю головку ртом. Обсасываю, облизываю, но не сильно, не плотно – он уже выгибает спину, подаётся мне навстречу.
Да, куколка, да… от пальцев ко рту и потом снова на пальцы... давай, вот так, кричи…
Молчит.

Выпускаю изо рта – слишком опасно, он слишком чувствительный, чёрта с два я за ним успею, если буду продолжать в том же духе.
Оглаживаю живот, вылизываю паховые складки, проезжаюсь губами по внутренней стороне бедра, ласкаю ртом колено.
- Куколка, – бормочу почти неслышно, – ты вкусный. Вкусный...
Он слышит, я знаю.

Четыре.
И сразу втискиваю всю ладонь, до большого пальца. Поворачиваю – словно горлышко керамического кувшина на гончарном круге выглаживаю.
Он дышит, по-моему, через раз. А то и через два – как я. Смотрит бездумно в потолок, а бёдра взлетают навстречу мне, кажется, сами по себе. Ладонью обвожу головку – так и есть, потёк сразу же.
Слишком, слишком чувствительный…
У меня в глазах – морок и туман. Не хватало ещё в обморок брякнуться от перевозбуждения. И руки всё равно трясутся, опять же…
Чёрт.
Так, собраться, не раскисать, не плыть. Сознание не терять.
Ещё смазки. Ещё больше. Много, нужно очень много.
Всё, поехали.
Давай, куколка, давай же… мы сможем. Правда ведь?

Пятый.
Чёрта с два.
Собственно, палец входит без проблем – за эту неделю я растрахал его так, что на самом деле всё это совершенно не проблематично.
Проблема в том, что он замечает. Психологический момент, будь оно неладно.
И как раз когда доходит дело до сустава, у меня рука мгновенно будто в тиски попадает – я даже в первый момент думаю, что кости треснут.
О том, чтобы втиснуться дальше, можно и не мечтать.

- Куколка, не бойся, расслабься, – шепчу я. – Это не страшно… тебе не больно ведь, нет?
- Не надо, – еле слышно говорит он, и мне делается не по себе от его голоса.
Я никогда не слышал его таким – сейчас в нём напускная угроза мешается с совершенно реальным страхом и мольбой.
- Ну, давай попробуем… – прошу я. – Я же уже почти там, куколка, ты сможешь. Давай…
Какое там. Всё, у него не мышцы теперь – сталь и камень.
- Не надо… – повторяет он и вцепляется намертво мне в запястье, – Рихард, не получится, не надо. Убери… убери, убери…
Частит, это уже почти паника. Но неуверенно так, будто сомневается. Не расслабляется ни на секунду.
И не калечить же его теперь…

А я и отступить сейчас уже не могу. Я до судорог хочу закончить начатое. Так хочу, что мне хребет передёргивает, словно током бьёт. Так, что зубы сводит от желания влезть в него если уж не целиком, то хотя бы насколько смогу.

- Куколка, ну, я прошу тебя … Тебе понравится…
- Нет! – это уже почти рычит. Это уже точно – паника.

- Ну, куколка, чего ты боишься? Я не сделаю больно, я знаю, как надо… – это я вру, конечно, напропалую. Я понятия не имею, как надо – только в воображаемой теории. Но вслух я ему сейчас что угодно расскажу, лишь бы он перестал упираться. – Ты мне веришь хоть чуть-чуть? Куколка, тебе понравится, правда... Пожалуйста, ну, давай, впусти меня...

Бесполезно.

И от отчаяния мне приходит в голову дурная, шальная мысль…
Сознание орёт: «Не смей, придурок!», а интуиция сладко искушает: «А вдруг получится?..»
Я медленно вытягиваю из него ладонь, он облегчённо вздыхает, и я прямо глазами вижу, как он расслабляется, почти расплывается по кровати.
Выдавливаю смазку, демонстративно растираю себе по члену, примериваюсь ему меж бёдер – теперь он спокоен совершенно; это всё для него привычно, и никакого подвоха он не ждёт.
А зря.

Я вхожу сначала только головкой – это легко, никакого принуждения, он растянут изумительно, смазки в нём – тонна, и он уж точно готов принять меня без всякого напряжения и боли. Он даже кладёт мне ладонь на бедро и нетерпеливо тянет к себе – прогресс невообразимый.
Жадный, развратный мальчик. Наивная куколка.

Я вхожу. Вместе с пальцами. Член – и ещё четыре пальца с ним за компанию.
Глаза у куколки распахиваются на пол-лица, когда он начинает понимать, что произошло. Я таких больных и испуганных глаз у него не видел никогда – и дай бог, никогда больше не увижу.
И пока он смотрит на меня, ещё не до конца поверив, не успев понять, что ему теперь-то со всем этим делать, я, не теряя времени, ловко устраиваю подмену.
Ладонь у меня скользкая целиком, со всех сторон, и сустав проскальзывает внутрь запросто, без проблем.
И когда я погружаюсь в него по запястье и делаю внутри первое робкое и боязливое движение, просто аккуратно и очень, очень медленно покачиваю рукой – вверх, вниз… тогда он впервые кричит, не сдерживаясь.

- Больно? Куколка, тебе больно? – шепчу я помертвевшими от ужаса губами.
А он в ответ ругается, и звучит это страшнее всего, что я когда-либо слышал в жизни. Голос его невыразительный, бесцветный и тусклый; слова сухо щёлкают непрерывным негромким речитативом. Он почти шёпотом кроет меня отборнейшим матом, но так, словно молитву монотонно читает, и каждое слово – гвоздь, забитый в крышку моего воображаемого гроба, и я совершенно не понимаю, что мне делать дальше.
Дальше – в смысле, не только прямо сейчас, но и вообще, после всего этого.

Поэтому я просто ловлю его руку, осыпаю поцелуями дрожащие пальцы и шепчу:
- Куколка, не злись, не надо. Послушай меня, куколка, послушай… послушай, просто послушай… да послушай же! – и только тогда он, наконец, замолкает на полуслове – как отрезало.
И я говорю, что уже поздно, что выйти мне теперь будет ещё сложнее, чем войти. Я обещаю ему, что ни за что не сделаю больно, что сделаю хорошо, что ему понравится, что ему очень понравится, очень-очень понравится…
Чтоб я сам так в это верил, а?

Он горячий внутри. В любое другое время я бы сказал – восхитительно горячий. Мне печёт руку так, что, кажется, кожа лопается, и мясо от костей отстаёт.
К тому же я начинаю бояться, что мне не удастся безболезненно вытащить ладонь потом, когда мы закончим.
И ещё я боюсь двигаться. И хочу этого до помутнения разума.

Куколка обречённо затихает окончательно. Он так напряжён, что у него подрагивают даже мышцы на животе. О бёдрах я помалкиваю – по ногам мелкая дрожь бьёт его с самого начала. Его колотит всего.
Он боится, господи, просто боится.

Так, мне нужно что-то делать. Я же не могу застрять вот так – ни вперёд, ни назад.
Осторожно покачиваю рукой, и он стонет – громко, не сдерживаясь. Меня окатывает ледяным страхом.
- Тебе больно? – вопрос он игнорирует чуть более чем полностью.
Господи, и теперь как? Как дальше-то?
Чёрт бы подрал моё ебанутое упрямство...
А если так?..
Провернуть осторожно, потом в обратную сторону, потом ещё раз, ещё... так ему нравится? Так лучше?
- Куколка, не молчи… так не больно?
Вскрикивает, непроизвольно выгибает спину, приходится удерживать его, прижав вторую ладонь к животу, иначе он сам себя покалечит. И он тут же обхватывает пальцами моё запястье, вцепляется в него, как утопающий – в хрупкую соломинку.
Стонет гортанно, тяжело дышит приоткрытым ртом, нервно облизывает сухие губы, глаза раскрыты широко, но на меня он не смотрит – только вверх, прямо над собой.
Я больше не понимаю, от чего он кричит.
И я не могу больше ничего не делать. Не могу... иначе точно не удержусь и сделаю с ним что-то из ряда вон…

Я распрямляю ладонь внутри него и как можно осторожней касаюсь подушечками пальцев мягких, влажных стенок. Он замирает, даже дышать перестаёт, только ещё плотнее сдавливает мне пальцами предплечье.
Мне можно считать это хорошим знаком?
Снова аккуратно поворачиваю руку, поглаживаю его глубоко внутри кончиками пальцев, и… о, да, кажется, это оно, то самое.

Он судорожно всхлипывает, настежь распахнутые глаза блестят от слёз, губы шевелятся, но я не слышу, что он шепчет.
- Куколка, больно?
- Нет… да… я не… ещё, Рих… господи…

Значит, правильно, значит, хорошо… Значит, продолжаю.
Он по-прежнему не двигается, только навязчиво мнёт мне запястье, вскрикивает и вздрагивает всякий раз, когда при каждом повороте кисти сустав большого пальца проезжается ему по самому чувствительному местечку.
Я ощупываю его внутри всё смелее, осторожно нажимаю пальцами. Меня встряхивает и колотит, я даже дышать боюсь – лишь бы не дёрнуться резко, не сделать ему больно.
Но всё-таки делаю…

В какой-то момент увлекаюсь настолько, что перестаю себя контролировать. И мне до дрожи хочется влезть в него поглубже… по локоть, господи, даже по плечо.
Я понимаю – невозможно, нельзя, но рука уже сама собой дёргается, вталкивается вглубь – может быть, чуть более резко, чем хотелось бы – и я неожиданно упираюсь кончиками вытянутых пальцев в упругое препятствие. Куколка в этот момент вскрикивает особенно громко, изворачивается всем телом, хватает меня за предплечье.
- Куколка, – испуганно шепчу я, – что? Что случилось?
- Больно… – сдавленно стонет он.

Я прихожу в такой ужас, что это не передать никакими словами. Меня прошибает ледяной пот, пальцы начинают мелко дрожать, и в глазах мутится. Я за секунду успеваю навоображать себе всё, что угодно, и просто цепенею.
Начинаю медленно, как можно осторожнее вытягивать руку, но он не даёт мне этого сделать, по-прежнему удерживает на месте.
- Что, куколка? Что такое?
А он вдруг плавно подаётся бёдрами мне навстречу, пропуская в себя снова.
- Ещё… ещё раз… так же… ещё.
И я делаю.

Он захлёбывается стоном, бормочет что-то бессвязное, на скулах поблёскивают ручейки слёз, виски и лоб покрыты испариной.
Я смотрю на его лицо, словно зачарованный, не могу перестать смотреть. И просто ласкаю его, как умею. Делаю больно, потому что он так захотел, и в глубине души отчаянно надеюсь, что всё это сработает, как надо.
И, может быть, потом он простит мне этот вечер.

- Куколка, говори же, говори! Ну, скажи… как это?
- Холодно… – стонет куколка, – холодно там... остро… и...

И все остальные его слова тонут в сплошном тягучем низком и хриплом стоне, от которого стёкла в окнах, кажется, вздрагивают.
Он кончает. Вокруг моего запястья пульсирует плоть, обхватывая меня горячо и тесно, на вторую ладонь, прижатую к его животу, выплёскивается толчками горячая сперма. Куколку подбрасывает, выкручивая немыслимой дугой, и я едва удерживаю его на месте.

Я только теперь чувствую, как во мне распадается тугой узел оцепенения где-то чуть выше пупка – до того мне было страшно всё это время.
И тогда же лавиной накрывает осознание всего происходящего – сегодня, два года назад и каждый день с тех пор и до этого вечера. Оглушительная мысль о том, что вот сейчас, прямо здесь и сейчас я – так близок с ним, как никто и никогда не был, а он – мой. Мой настолько, насколько не был никогда и ничьим.
И в ту же секунду приходит острое и неоспоримое понимание того, как дорого мне обойдётся такое обладание.

Я терпеливо жду, пока его перестанет бить эта бесконечно долгая судорога. Тело его растекается расслабленно, он пытается отдышаться, жадно ловит ртом воздух и на меня не реагирует вовсе – он попросту не слышит и не видит меня.
Но, может, ещё хотя бы чувствует…
Пока я мучительно медленно выворачиваю из него ладонь, он кончает ещё раз.
И я внезапно замечаю, что полотенце под ним забрызгано спермой, и мне на бедро тоже попало.
Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это – моя.
Господи…

Потом, позже, когда мы оба возвращаемся на грешную землю, я, пошатываясь, плетусь в ванную, смачиваю полотенце тёплой водой, возвращаюсь и осторожно обтираю его всего, везде.
Он не возражает, не сопротивляется – лежит, безвольно раскинув руки и ноги, бездумно уставившись в потолок.
Молчит, снова молчит.
Когда я стираю ему с висков выступивший пот, не удерживаюсь – прижимаюсь на секунду губами к уголку его рта.
Не реагирует.
Сломанная кукла. Сломленная куколка.

Я устраиваюсь рядом с ним, робко кладу ладонь ему на грудь, осторожно поглаживаю.
- Куколка, – шепчу тихонько, – поговори со мной.
- Холодно… – отвечает он через некоторое время.
Не поворачивая головы, слепо шарит рукой рядом с собой, нащупывает край одеяла, на котором мы оба лежим, тянет на себя. Но этого отчаянно мало, не хватает для тепла.
Я иду в гостиную, приношу с дивана плед и укутываю его. Сам тоже замёрз… ну, да и чёрт с ним, потерплю.
Куколка переворачивается на бок – лицом ко мне, слава богу, приподнимает край пледа.
- Иди ко мне, – предлагает он, и я счастливо ныряю в его тепло.
- Куколка, как ты?
- Нормально. Хорошо.
- Не больно?
- Уже нет, – он качает головой и, наконец, улыбается – слабо, криво и вымученно, но всё же улыбается.
- Но было ведь? – встревоженно спрашиваю я.
- Было... недолго.
- Куколка…
- Зато потом… чёрт, я не знаю… это так… Не могу… рассказать не могу, – голос у него срывается, он судорожно сглатывает и замолкает.
Наверное, для него это действительно было так… не расскажешь.
Как и для меня.
Некоторое время мы молчим, потому что говорить о том, чего не рассказать – бессмысленно. Об этом можно только думать и замирать от испуга и восторга.

Потом я утыкаюсь лицом ему в шею, где-то под ухом, и шепчу:
- Куколка, что это всё такое? Вот это вот – с нами? Любовь? Куколка, ты… любишь меня?
- Не знаю… нет… да, может быть, – рассеянно и задумчиво выдаёт он четыре взаимоисключающих версии.
- Так всё-таки что из этого? – смеюсь я, а сердце под рёбрами застывает и каменеет в ожидании.
- Не знаю, – наконец, выбирает он.

Сердце снова страгивается с места, набирает ход, но как-то неуверенно, нехотя, словно вместо крови в вены вкачали тёплый физраствор.
Заметить подмену – вопрос времени.

- А ты?.. – осторожно спрашивает он.
Я прикрываю глаза, глубоко вздыхаю, считаю до трёх, а потом ровным, бесстрастным голосом говорю:
- Нет.

Слишком дорого, слишком… у меня нет такой монеты, чтобы я смог заплатить за большее.

Глава 6. Адамово яблоко раздора

Утро отъезда. Мрачное, мокрое, дождливое и холодное.
Куколка тоже мрачен и холоден. Я, наверное, не лучше. Уезжать по-прежнему не хочется.
Интересно, мне одному?..
Но я не спрашиваю.

Мы, будто блеклые тени себя вчерашних, меланхолично шляемся по дому, ликвидируя разгром, устроенный нами за неделю. Точнее сказать, по большей части достаточно просто собрать куколкины вещи, которые он по излюбленной привычке рассеял в самых неожиданных местах, чтобы дом выглядел так же, как и до нашего приезда.
Наконец, всё готово, следы нашего пребывания полностью уничтожены, и мы, собрав огромный мешок мусора, который нам надлежит выбросить по дороге, закрываем дверь в гостеприимную Балтику.
- Жаль уезжать, правда? – всё-таки говорю я, оглядываясь на дом, пока мы загружаемся в машину.
Куколка неопределённо пожимает плечами.
- В Берлине теплее, – говорит он, наконец.
- Уж кому-кому, а тебе, по-моему, холод не мешал ни секунды, – усмехаюсь я.
- Когда как, – уклончиво отвечает он.

В машине я опрометчиво включаю телефон, и практически всю дорогу вынужден отвечать на бесконечные звонки. Свой телефон куколка предусмотрительно даже не достаёт – он за рулём, у него безоговорочное оправдание. Зато посматривает на меня искоса и посмеивается, наблюдая, как я тихо закипаю, когда мне звонят в очередной раз.
Где-то на подъездах к Бернау нервы у меня сдают окончательно, и телефон я снова отключаю.
Впрочем, так ещё хуже – так молчание лучше слышно.

Он останавливается возле моего дома, ждёт, пока я заберу вещи с заднего сиденья, не заглушая двигатель, и выходить из машины, судя по всему, не планирует.
- Куколка, кофе выпьешь? – предлагаю я.

К чёрту кофе. Я просто хочу поцеловать его.
Но, твою мать, не на улице же, не перед подъездом моего дома…

- Не хочу, – он отрицательно качает головой и улыбается.
- Ну, тогда пойдём, пообедаем. А там… может, потом и кофе захочешь.

Слегка наклонив голову, он внимательно рассматривает меня со своего места. Потом поворачивает ключ в замке зажигания, глуша мотор, выходит из машины, хлопает дверью и щелкает кнопкой на брелке сигнализации.

Мы поднимаемся в лифте молча, не глядя друг на друга.
Дома я спрашиваю его:
- Что на обед хочешь?
Он смеётся:
- Ничего. По-моему, за эту неделю я нажрался на год вперёд. Да и ты на голодного не тянешь…
Замечает мой удивлённый взгляд и добавляет:
- Рихард, я же не вчера родился, как думаешь?
- Ну, может, позавчера, – улыбаюсь я и тянусь к нему, чтобы поцеловать.
Позволяет. И я, пользуясь его благосклонностью, растягиваю поцелуй чуть ли не на полчаса.
Я хочу, чтобы он остался ещё на час. На два. На день. На ночь.
Пусть останется со мной…

- Куколка, тебе ведь необязательно уезжать сегодня, нет?
- Обязательно, – говорит он твёрдо.
- Ты же даже телефон не включал, откуда тебе знать?
- А вот это как раз необязательно, – хмыкает он. – Я и так знаю, кто, где и зачем меня ждёт.

Ну, вот и приехали. Всё. Дверь в Балтику осталась в крохотном городишке Зеллин, в домике на Вальдвег.
Закрыто.

Я ещё не отпускаю его, по-прежнему прижимаю к себе, но он уже – не со мной.
- Я уеду через пару дней. Надолго, – говорю я. Без особой, впрочем, надежды.
- Я помню, – кивает он и осторожно высвобождается из моих рук. – Мне пора.
Идёт к двери.
- Куколка, – окликаю я его, выйдя вслед за ним в коридор.
Он оборачивается, уже положив руку на дверную ручку.
- Я буду скучать…
Он несколько секунд смотрит на меня отсутствующим взглядом, будто не совсем понял, что я сказал.
Потом говорит:
- Да. Конечно.

Я практически не слышу даже щелчка закрывающейся двери – он закрывает её за собой почти беззвучно.
Лучше бы уж шарахнул так, чтобы дверь – в щепки.

В следующие пару дней я всё порываюсь позвонить куколке, но всё как-то не до того. Я, как беговой рысак в сбруе и в мыле, мотаюсь по всему Берлину, срочно доделывая недоделанные дела, и в итоге обнаруживаю себя уже в аэропорту у стойки регистрации. На плече у меня огромная сумка, которую я зачем-то пытаюсь выдать за ручную кладь, а девица за стойкой, улыбаясь до судорог и кивая, словно китайский болванчик, объясняет мне, что эту сумку в салон никак нельзя – не проходит по весу. Ещё и строит глазки усердно.
Я сдаюсь, наконец, отдаю чёртову сумку в багаж и остаюсь с одним телефоном и книжкой, которую взял почитать в полёте, хотя точно знаю, что читать не буду, а вместо этого за ужином тяпну виски и просплю весь перелёт.

В зале вылетов скучно до зубовного скрежета. Я маюсь от безделья возле гейта битых полчаса, а потом меня озаряет набрать куколку.
Он берёт трубку не сразу – уж не знаю, откуда я его выдернул.
Голос ровный, спокойный.
- Куколка, я тут в аэропорту... вылет скоро, – говорю я, и звучит это до неприличия жалобно.
- Приятного путешествия, – вежливо отвечает воспитанный куколка, и будь он сейчас здесь, рядом со мной, клянусь – двинул бы ему по зубам за этот равнодушно-участливый тон.
Но вместо этого я говорю:
- Спасибо. Я буду скучать.
- Да-да, – с готовностью отзывается он, – ты говорил уже, я помню.
- А ты?.. – вот теперь я бы с удовольствием и себе по зубам двинул. Но выглядело бы глупо, а я и без того чувствую себя – глупее некуда.
Он молчит пару секунд, а потом с язвительным смешком сообщает:
- Я постараюсь.

И тут, как на грех, объявляют посадку, открывается гейт, и измученный скукой и ожиданием народ подскакивает, начинает суетиться, роняя сумки. Громыхают от встряски ряды кресел. Над залом гудением потревоженного роя ложится гул людских голосов. Беспрерывно что-то вещает громкоговоритель.
Разговаривать, словом, становится невозможно.

- Посадка, куколка… – стараюсь я переорать весь этот кавардак.
- Я понял уже. Объявляли громко.
- Куколка, ты... я буду очень – ты слышишь? – очень сильно скучать по тебе.

И на это он мне говорит:
- Удачи в Нью-Йорке, Рихард, – и кладёт трубку.

Он всегда таким был? И я просто воображаю то, чего нет? Правда же?
Я уже совершенно ничерта не понимаю. Куколка сбил мне собой все прицелы – всё перемешалось, я больше не могу отличить одно от другого. Сладкое мне кажется горьким, а горькое – никаким, но от того не легче, потому что я всё равно знаю, что оно – горькое.
И после взлёта и набора высоты я усердно захлёбываю неощутимую горечь плохим виски и всё никак не могу уснуть.
Я мучаюсь чуть ли не весь полёт и проваливаюсь в сон только перед завтраком, и услужливая стюардесса, чёрт бы её побрал, разумеется, будит меня, когда разносит еду.
А потом мы сорок минут снижаемся, нас встряхивает на посадке, пассажиры аплодируют – можно подумать, пилот на глаз по полосе попадает – а потом я ступаю, наконец, на землю благословенной Америки в аэропорту имени Джона Кеннеди.

Меня никто не встречает. Никто не ждёт меня в Большом Яблоке.
Хотя нет – Летц, конечно, ждёт и будет рад видеть… но он сам приедет только послезавтра.

В Нью-Йорке сухо, ветрено и пасмурно. Когда там такая погода, город становится тяжёлым – словно тусклое оловянное небо давит на ощетинившийся небоскрёбами Манхэттен.
Я звоню Карон и говорю, что прилетел, а она после недолгих формальных приветствий с ходу сообщает мне, где и когда состоится завтра встреча с адвокатами.

Нет, я не в обиде на неё. В конце концов, мы женились далеко не по любви... Я теперь, когда думаю об этой истории, только нервно посмеиваюсь – особенно, если вспомнить, какую романтику из этого высосали таблоиды. Ну, не без нашей помощи, конечно.
На самом деле всё просто. У Карон были кое-какие связи, которые нам бы пригодились в американском шоу-бизнесе. Будучи мужем американской актрисы, я, чужак, получал доступ на все эти тайные тусовки для своих, где бывают правильные и нужные люди, до которых иначе никак не добраться. А Карон... Карон получала известного мужа, регулярное паблисити и шикарные отступные после развода.
И Фиалик состряпал нам это «сватовство». Без особенных, я вам скажу, проблем.

Её, конечно, устраивали только я или Тиль – уж она, понятно, хотела не меньше, чем лицо группы или её лидера.
Тилю Эму даже предлагать не стал – на тот момент Линдеманн как раз страдал очередной хернёй с очередной любовью своей жизни, да к тому же Америку и американцев он на дух не выносит.
А я воспринял это, как очередную перспективную авантюру, и радостно вписался.
Не жалею, впрочем.

Карон, вообще-то, отличная баба. Мы с ней одно время даже начали страдать иллюзиями, что у нас может получиться по-настоящему, независимо от контракта.
Иллюзии, не более чем… Мы слишком разные. Марс и Венера, абсолютно во всех смыслах этой метафоры.
Мне никогда не стать американцем, сколько бы я ни орал о своей любви и близости по духу к стране великих возможностей.
Гражданин Соединённых Штатов Америки – это диагноз. И гражданин бывшей ГДР – тоже диагноз. Но лечение – разное.
От лекарства для американцев я попросту копыта отброшу.

Мы встречаемся вчетвером – я, Карон, её адвокатесса и мой адвокат – триста восемьдесят долларов в час, не фунт изюму. Я, правда, не в силах осмыслить этот американский модус операнди – на кой чёрт нам адвокаты, если в контракте прописано всё до последнего всхлипа?
Карон добровольно подписывает документы о разводе и получает кругленькую сумму. Больше она, собственно, ни на что и не претендует. Никаких детей, имущества и делёжки чего бы то ни было.
Мне все эти затраты компенсируют потом из общей казны – моя, с позволения сказать, жертва окупилась для группы многократно.
Так что ни у кого никаких трагедий. Кругом сплошная цивилизация и поклоны с реверансами.
Но – у нас адвокаты. Так положено.

Мы все спокойны и благодушны. Пока мы ждём судью, Карон интересуется делами в Берлине, я рассказываю что-то, спрашиваю у неё о её съёмках. Адвокаты переговариваются и перешучиваются между собой. Благость полнейшая.
Все улыбаются, все счастливы, все друг другу братья и сёстры. Включая и присоединившуюся к нам, наконец, судью.
Всю жизнь бы так разводился, ей-богу.
Всё окей, бэйби? Всё окей!

К концу этой продолжительной беседы ни о чём, когда документы, наконец, подписаны, у меня складывается полное ощущение, что кожа на щеках вот-вот треснет от милой полуулыбки. Прямо Мона Лиза, чёрт возьми.
А эти все – в полный рост улыбаются, и хоть бы что им. Привычка, великое дело.
Зубы у всех – чистый жемчуг. Это бонтон такой по-американски, они же даже во сне, наверное, улыбаются. Меня так и подмывало всегда у Карон спросить: настоящие или дантистам спасибо?
Слава богу, ума не хватило спросить.

После суда я приглашаю Карон пообедать – в конце концов, мы взрослые цивилизованные люди, симпатизируем друг другу, почему бы и не поесть вместе после развода?
- О… – с сожалением тянет она и бросает короткий мимолётный взгляд на часы на запястье, – я бы с удовольствием, но у меня встреча через час... Давай в следующий раз, окей?
Чуть-чуть заминается перед упоминанием встречи – почти незаметно, но я замечаю. Надо полагать, не просто встреча – свидание.
- Окей, – соглашаюсь я, – конечно. Звони, ладно?
- Обязательно, – улыбается она. Чистый Голливуд. Красивая она баба, очень… даже жаль, что не вышло ничего. – Удачи. Береги себя, Рич, – она всегда зовёт меня так, на американский манер. Терпеть этого не могу, но ей – можно.
Она тянется, невинно чмокает меня в уголок рта, пачкая бежевой помадой, и говорит:
- Tschuss!*
Почти единственное, что она выучила по-немецки за несколько лет брака с немцем.
- Tschuss, Карон, – улыбаюсь я. – Увидимся.
И она стремительно уносится, цокая высокими каблуками, вглубь бесконечной анфилады коридоров здания муниципального суда города Нью-Йорк, оставляя меня наедине со счетами на космические суммы за услуги ненужного адвоката и лёгким сладким шлейфом своих цветочных духов.
Весь остаток дня я отчаянно хочу позвонить куколке. Но не звоню.

А на следующий день из Калифорнии приезжает Джо, и начинает вертеться обычная в его присутствии карусель: днём – студия, музыка, репетиции; вечерами – клубы, пьянки, кокс и блядки…
В этом творческом загуле совершенно незаметно для меня пролетает почти месяц.

В конце ноября мы забуриваемся поздним вечером в SoHo Room** и, как водится на таких пьянках, через час вокруг нас налипает огромная толпа непонятно кого. Правда, к этому моменту нам с Летцем все они кажутся если уж не лучшими друзьями, то, по крайней мере, прекрасной компанией.
Среди них – мальчик, из тех моих стандартных томных оленят. Ну, может, чуть более блядского типажа, чем я привык.
Как они всегда умудряются безошибочно заранее определять, что я не подальше их пошлю и не по морде врежу за такие предложения – загадка. Но ни одному из них я никогда ничего не предлагал – сами вспрыгивали. Может, наудачу рисковали, конечно. Чёрт их разберёт.
Вот и этот такой же…

Я только глазом успеваю моргнуть, а он уже просочился ко мне, устроился на диванчике почти вплотную, аккуратно уложил холёную ладонь мне на бедро, наклонился близко-близко и рассказывает что-то отвлечённое и бессмысленное, почти в самое ухо шепчет.
Я не слушаю, конечно – что он интересного мне может рассказать? И так всё понятно, мог бы вообще без слов обойтись. Вот это вот всё в самом буквальном смысле можно на пальцах объяснить – главное выбрать им правильное место.
Это он умеет.

-… ну, так ты далеко живёшь? – доносится до меня, словно сквозь дремоту, его вкрадчивый шёпот.
- Близко, – говорю я. – Пешком – пять минут.
- И?.. – настойчиво подсказывает он.
- Не хочешь зайти на чай? – почти издевательским тоном послушно озвучиваю я долгожданную для него стандартную формулу завуалированного съёма.
Хотя, собственно, чего тут вуалировать? Хоть с вуалью, хоть без, но чужую наглую руку у меня между ног и мой ответный стояк со светским трёпом спутать сложно.

Сквозь грохот какого-то дурного хип-хопа ору обвешанному девицами Летцу, что ухожу, подхватываю мальчика и волоку сквозь толпу на танцполе к выходу.
Хоть поинтересоваться бы именем мальчика, что ли, а то неудобно как-то.

«Куколка… – всплывает в затуманенной голове. – Не знаешь, как звать – зови куколкой. Он не будет против…»

Зато против буду я.
Он – не куколка. Никто не куколка, кроме куколки...
Ох, ты ж чёрт! Невовремя вспомнил.

- Как тебя зовут? – спрашиваю я, когда мы вываливаемся, наконец, из пропитанного дымом и алкогольными парами клуба в ночной, пронзительно-ледяной ноябрьский воздух.
- Дóрос, – говорит он.
- Это что ещё за имя? – смеюсь я. – Псевдоним, что ли?
- Какой ещё псевдоним? – показательно обижается он всем лицом. – Нормальное греческое имя…
- Ты грек, что ли?
- Наполовину. По отцу.
- Ладно… Дори, – усмехаюсь я. – Двигаем в темпе, а то окоченеем.

Он не возражает против «Дори».
Я бы возражал.

В общем, разумеется, я его трахнул. И никакого удовольствия не получил. Лучше бы блядь снял, ей-богу – и то честнее было бы, пусть и дороже.
Греческий мальчик Дори оказался на редкость с претензией, хуже самой капризной бабы. Вот так ему щекотно, вот так ему больно, вот так ему ногу судорогой сводит, а так – спину ломит...
Короче, он допрыгался до того, что я просто выкрутил ему руки, ткнул головой в подушку и отымел так, что у него над задницей чуть ли не пар клубился.
Он профессионально подмахивал – куда только все его «больно» и «не так» подевались – кинематографично и ненатурально стонал нараспев и неимоверно пошло изображал крупную кошку, нарочито прогибаясь и вытягиваясь подо мной.
Скучно, девочки. Говорить не о чем.
С утра я еле избавляюсь от него под каким-то не очень даже благовидным предлогом и мысленно зарекаюсь впредь знакомиться на вечеринках.

Днём приволакивается Летц, юный, свежий и бодрый – даром, что всю ночь кутил – плюхается с ногами на диван в гостиной и патетически возвещает:
- Поздравляю. Ты покорил нашу крошку Доррит.
- Кого-кого?
- Ну, с кем ты вчера ушёл? Вспоминай. Крошка Доррит. Его так все зовут.
- Откуда он вообще нарисовался?
- Ну... – Летц неопределённо машет рукой. – Чей-то богатенький сынок, крутится с нами регулярно. Как и когда к компании прибился – уже никто не помнит толком. Привыкли как-то. Как будто всегда был.
- И что? Что значит – покорил?
В голове не укладывается. Я ж его трахал буквально «на отъебись», самому совестно.
- Да так… – Джо закуривает, морщится, когда дым попадает в глаза, – звонил утром, распылял восторги.
- Чем восторгался-то?
- А он любит, когда пожёстче… А ты, видать, спец в этом деле. Телефон вот твой просил…
- Дал? – почти пугаюсь я.
- Не... – Летц стряхивает пепел мимо пепельницы. Редкий поросёнок. – Дурак я, что ли, твои телефоны раздавать?
- Это правильно, – одобряю я, но Джо перебивает:
- Зато адрес твой он точно запомнил, не сомневайся.
- Блять! – с чувством говорю я. Об этом надо было думать вчера, но я не думал.
Идиот. Пьянь. Кретин.

Опасения, конечно, не напрасны. Дори заявляется ко мне через два дня. Олицетворение робкой непреклонности. То есть, глаза умоляющие и слегка испуганные, губы сжаты нервно, но настрой абсолютно непоколебимый. Откажи я ему – сел бы под дверью и сидел бы там, пока меня не проймёт.
Меня не то, чтобы проняло… но я всё равно впускаю его к себе.
Я не воспринимаю его всерьёз. В отличие от живого и настоящего куколки, этот – механическая игрушка.
Честное слово, я даже иногда забываю, что он тоже живой, а не регулируемый биоробот.
Он просто время от времени греет мне постель, пока у меня зима, вот и всё.
Больше – ничего.

В рождество я почти уже звоню куколке, но приходится сначала идти на обед с Карон и её новым бой-френдом, а потом Летц вытаскивает меня в клуб на рождественскую вечеринку.
Кокс и ёлки, твою мать…
Потом опять Дори. Потом новый год. Снова Дори. Потом ко мне в гости приезжают Пауль со Шнайдером.
Потом – вдруг внезапно апрель.

Я звоню куколке только ближе к пасхе.
Он берёт трубку и небрежно говорит:
- Да, привет, – будто мы вчера расстались.
- Привет, – говорю я. – Как ты?
- Нормально, – беззаботно отзывается куколка. – Как Нью-Йорк?
- Стоит – не падает, что ему сделается… Как погода в Берлине?
- Понятия не имею, – говорит он. – Меня там нет.
- Когда вернёшься? – я уже начинаю подумывать о возвращении. И я хочу вернуться к куколке, а не в пустой Берлин.
- Ты не понял, – вдруг заявляет он, – я больше не живу в Берлине. Переехал.
Я несколько секунд отчаянно торможу.
- Как это, то есть – не живёшь? А где же теперь? – наконец, спрашиваю я.
- Под Кёльном.

Твою мать. Другой край страны. Мать твою…

- Кой хер тебя туда занёс? – интересуюсь я.
- Женился на здешней уроженке. Решили перебраться в местечко потише, чем столица, – сообщает куколка, как нечто само собой разумеющееся.
- И давно ты… женился? – выдавливаю я из себя.
- В конце декабря, под рождество.

На вас когда-нибудь бетонные стены падали? Нет?
Зря. Очень… бодрит.

- Что, монетка так легла? – тупо спрашиваю я, сам не зная, зачем.
Что бы он мог ответить? Что я хочу услышать?
Он молчит. Между нами – семь тысяч километров его молчания. Пропасть. Бездна.
Блять…

Я кладу трубку.

У меня где-то была заначка кокса, я точно помню… Где-то то ли в спальне, то ли в гостиной… Или в кухне?
В ванной. Точно – в ванной.
Всё-таки нахожу свой заныканный секретный грамм. Трясущимися руками рассыпаю дозу по зеркалу, царапая стекло с противным скрежетом, торопливо разгребаю лезвием на две дорожки, ровняю зачем-то, хотя какая разница…
Пижонски сворачиваю купюру трубочкой – обхожусь долларом, сотни на такое дело жалко – быстро втягиваю одной ноздрёй. Лидокаина туда намешано – дай бог, хотя кокс из хороших, из очень хороших даже – честный колумбийский, почти чистый.
Сразу немеет всё до самого горла. Мозги немеют тоже.
Телефон звонит, кажется, во всём городе разом.

- Да! – рявкаю я в трубку.
- Связь прервалась, – спокойно говорит куколка.

Я тем временем снова склоняюсь низко к столешнице, прижимая трубку ухом к плечу.
- Связь ни при чём, – втягиваю вторую дорожку, откидываюсь расслабленно на спинку дивана. Сейчас уже должно вставить, вот сейчас уже, сейчас… вот так. – Пошёл ты к чёрту, кукол… Михаэль. К чёрту.
И нажимаю «отбой».

Уже через три минуты я понимаю, что явно переплатил за этот колумбийский снег. Он слишком уж быстро отпускает...
Слишком быстро и слишком резко.


_______________________

Примечание.

* Tschuss! (нем.) – пока, до скорого.

** SoHo Room – ночной клуб в районе Сохо.


Глава 7. Не те лекарства не от тех болезней

Я был уверен, что всё поправимо. Я клялся позвонить куколке и озолотить телефонную компанию на самом длинном в мире телефонном разговоре, в ходе которого мы всё выясним – всё, до последнего штриха и точки. Я обещал себе, что задам ему все вопросы, которые меня мучают вот уже два года, и не слезу с него, пока он не ответит. Что скажу ему всё, что он захочет от меня услышать, и не буду при этом хитрить и врать. И себе самому врать не буду тоже.
Я уговаривал себя, что теперь мне больше нечего бояться. Хуже уже некуда, значит – о, простая логика святой веры! – теперь может быть только лучше.

Я никуда не позвонил. Глупо даже пытаться выяснять что-то такое вот – по телефону. Я вернусь, и тогда…

Вместо того чтобы подумать, что в этом «и тогда…», я запасаюсь спиртным и кокаином на год вперёд и, чередуя одно с другим, успешно закрываю себе все ходы и выходы в суровую реальность.
Дня два у меня в доме творится чёрт знает что – двери закрываются, только чтобы тут же распахнуться вновь. Я перестаю считать и узнавать входящих и выходящих. Я вроде бы не звал к себе никого, однако люди всё продолжают то приходить, то уходить, когда им вздумается. Большинство из них я вижу в первый и, надеюсь, в последний раз.
Шоу должно продолжаться, мать его так, и оно продолжается.

Орёт музыка, я насилую свою гитару, плохо попадая по струнам, какие-то раскрашенные девицы хором восхищённо хихикают – ещё бы, приватный сольный концерт великого меня. А то, что великий я на ногах при этом не стою – так это мелочи, издержки производства.

На третий день эта бесконечная вечеринка нон-стоп отчего-то вызывает у меня в памяти пугающие байки По о чумных пирах. И уже под утро, стоит особенно неловко повернуть голову, как мне тут же вместо лиц мерещится калейдоскоп гротескных и жутких карнавальных масок, из-под которых то и дело мелькает лиловая и чёрно-зелёная гниль, а сквозняком в открытые окна вместе с цветением позднего апреля ветер приносит сладковатый мёртвый дух гниения и тлена.
И тогда, после этого, кажется, со мной случается истерика – я не помню.

Я прихожу в себя уже в пустом доме, и со мной только Дори.
Дори… крошка Доррит. Ласковый и верный, как бездомный щенок.
Прилипчивый, как вирусная инфекция.
Он уложил мою голову себе на колени, нервно гладит меня одной рукой по щеке, второй обхватил за плечи, покачивает, словно баюкает младенца, и шепчет что-то утешительное и успокаивающее – я не помню, что. Да это и неважно.
Важно то, что меньше всего он похож на куколку.

За это я ненавижу его до белизны в глазах. Куколку я ненавижу тоже, но его сейчас здесь нет. А Дори – здесь.
Я даже представить себе не мог, что вообще способен ненавидеть так яростно и бешено; такой животной, глухой, нутряной ненавистью.

- Уйди, – говорю я таким голосом, каким говорили бы мертвецы, если бы им было, что сказать.
Он смотрит на меня с детским изумлением, недоверием и обидой.
- Уйти? – переспрашивает несмело.
- Уйди. Уйди с глаз. Быстро. Сейчас прямо уйди.
Он медлит, задумавшись; не делает ни одного движения. И тогда я отталкиваю его, сбрасываю с себя его руки, встаю с дивана – ноги слушаются плохо, колени почти подламываются – встаю напротив, зацепившись большими пальцами рук за края карманов, и угрожающе покачиваюсь.
- Ну! Пошёл вон!
А он всё не уходит. Сидит на диване, смотрит на меня снизу вверх и испуганно молчит, но не уходит.

И тогда я коротко, без замаха, бью его по лицу тыльной стороной ладони. Бью, словно приблудного пса отгоняю.
Бью, потому что это не то лицо.

Меня ведёт вбок, удар приходится вскользь и наискось. Я успеваю ещё подумать, что если бы размахнулся, так не повело бы.
И ещё – что если бы размахнулся, смазал бы ему лицо в кашу одним ударом.
Я не о том думаю, о чём надо…
Удар получается вроде бы несильный, но всё равно у него из носа мгновенно начинает сочиться кровь.
- Вон! – ору я.
Я чувствую, как неудержимо кривится, корёжится яростной маской моё лицо, и на секунду мне делается нестерпимо противно, невыносимо стыдно от того, что меня – такого меня – сейчас видит кто-то ещё.
Дори.
Ненавижу за это ещё больше.
Если он не уйдёт сейчас, я убью его.
Его кровь застилает мне глаза, падает багровой пеленой, загораживая меня от мира, а мир – от меня.

Потом вдруг уже – вечер следующего дня. Мне звонит Летц, и говорит, что не ожидал от меня такого, и что это на меня вообще нашло, с глузду я, мол, что ли, съехал.
- Чего – такого? Что – нашло? – недоумеваю я.

Я только-только начинаю вспоминать. Я пока не помню.

- Нет, нос ты ему не сломал, конечно, – продолжает разглагольствовать Джо. – Но всё равно, приложил нехуёво. Это уж слишком. Что он тебе сделал?
- Да кто? Джо, ёб твою мать, о чём ты вообще?
- Крошка. Ты ему вчера ночью в морду с размаху зарядил. За что вот, кстати?
- Откуда я знаю… – ворчу я. – Не помню… Летц, я нихера не помню.
- Позвони, – советует он. – Заодно узнаешь.
- Ага, – бормочу я. – Позвоню…

Я уже знаю. Уже вспомнил. Лучше бы забыть и не вспоминать…

Я звоню Дори, конечно. Он долго не отвечает, потом всё-таки берёт трубку.
Я начинаю с каких-то сбивчивых, нелепых извинений, а он перебивает меня почти сразу же.
- Извинения приняты, – говорит он, и голос у него чужой, спокойный и отстранённый. Холодный, как подвалы городского морга. Таким, наверное, принцы с кухарками разговаривают.
Я совершенно некстати вспоминаю, что он действительно из какой-то там богатой и влиятельной семьи. Ёб же твою мать. Ещё, поди, действительно принцем окажется. Греческим.

А Дори продолжает:
- Рихард, не звони мне больше. И если мы где-то встретимся случайно, потрудись сделать вид, что мы незнакомы.

Вот так вот. И никаких тебе слёз, упрёков, угроз и истерик. Рубанул сплеча и даже не запыхался.
Я в нём, пожалуй, ошибался, в этом оленёнке.

- Дори, – говорю я, – я не помню, что там такого между нами вчера произошло. Я не знаю, почему, и…
- Это и неважно, – перебивает он меня снова. – Мне было достаточно. Учитывая всё остальное…
- Остальное – это что?
Он прерывисто, нервно вздыхает, а потом решительно говорит:
- Рихард, я не на помойке найденный. Не шлюха. И не твоя собачонка, если ты вдруг не понял ещё. И если я терпел всё время, пока ты плевал на меня свысока, это не значит, что готов терпеть абсолютно всё, что в твою обдолбанную башку ёбнет.

Мне жжёт язык тысяча колкостей – и насчёт шлюхи я бы поспорил, и насчёт собачонки, и насчёт помойки… SoHo Room – та ещё клоака, на самом-то деле.

Но больше всего меня ошарашивает внезапное откровение – он живой. И ему больно. Может, даже больнее, чем мне. Даже наверняка.
Потому что в том, что больно ему, виноват я, а в том, что больно мне, виноват… тоже я.

Поэтому я проглатываю всю тысячу ядовитых жал, роящихся на высохшем, жёстком и горьком моём языке, и говорю:
- Дори, прости меня. Если сможешь. Мы просто… мы встретились с тобой в неудачное время.
Он молчит несколько секунд, а потом говорит:
- У тебя с рождения неудачное время, – и в его голосе я слышу не издёвку, не торжество, а снисходительную жалость.
- Прости, – повторяю я. – Прости.
- Я уже сказал, – говорит он. – Извинения приняты.
И в трубке – короткие гудки.

У меня с рождения неудачное время... так и есть, если уж даже крошка Дори меня жалеет.
Всё к тому.

Весь остаток дня я героически выгребаю сорок тонн мусора, оставшегося после аттракциона неслыханной щедрости Рихарда Круспе – слава тебе, господи, завершившегося.
На втором этаже в ванной натыкаюсь на пару использованных шприцов и прихожу в сущий ужас.
Хвала небесам, что бдительные соседи не вызвали полицию из-за шума. То-то был бы у них улов...
После того, как дом снова превращается из борделя в дом, сажусь на диван в гостиной и долго таращусь в стену напротив.
По истечении получаса прихожу к выводу, что можно теперь легко и запросто экономить на коксе – всё равно он не помогает.
Хоть какие-то полезные последствия.

Зато мне приходит в голову довольно шальная мысль…
И я иду звонить Фиалику.
- Твою мать, – говорит он мне вместо «привет». – Ты не охерел там торчать, в своём Нью-Йорке, а? У вас запись через полгода начинается, без тебя – какие репетиции?
- Ага, – говорю я. – Я помню. Но я не за этим.
- Сначала скажи, когда ты возвращаешься, – требует Эму.
- Ну… летом, – отговариваюсь я.
- А конкретней?
- Июнь, – брякаю я наугад. – Эму, чёрт, давай потом об этом.
- Ладно, – милостиво соглашается он. – Что там у тебя?
- Помнишь тот дом в Зеллине, куда мы с… то есть, я в прошлом году ездил?
- Ну. Что с ним?
- Как думаешь, его можно купить?
- На кой хрен он тебе сдался? – смеётся Эму.
- Надо.
- Ну, я могу теоретически попробовать переговорить с хозяином… но нет гарантий, ты же понимаешь.
- А ты попробуй, – упрямо говорю я. – Я вышлю тебе доверенность, если всё получится.
- А деньги? – спрашивает Эму. – Сколько ты готов потратить?

Я думаю секунду, а потом говорю:
- Сколько понадобится.
Эму только хмыкает.
- Не понимаю – на кой чёрт оно тебе надо, – снова говорит он.
- Хочу. Считай, блажь такая. Всё равно будет не дороже, чем развод с Карон, – вот не могу же удержаться всё-таки.
Фиалик крякает досадливо, потом соглашается, обещает перезвонить, когда будет что-то известно, и снова требует с меня обещание приехать не позднее июня.

Глупость, конечно, с этим коттеджем… Ну, что мне там, кроме воспоминаний?
Я не куплю куколку вместе с домом.
И всё равно – хочу. Считайте меня сентиментальным идиотом, пусть так, но я хочу этот дом.
И хочу куколку. Но это потом, а дом – сначала.
Я никогда не был суеверным, а сейчас вот глупейшим образом загадываю: если куплю этот кусочек Балтики, то верну и его тоже.

Фиалик перезванивает через несколько дней и говорит, что хозяин отказывается категорически – мол, у него семья, летний отдых, свежий воздух взморья, все дела.
А то я не знал.

- Ну, предложи больше, – нетерпеливо советую я.
- Да он вообще слышать не желает! – отмахивается Эму. – Даже теоретически. Какие цены? Говорить не о чем.

Говорить не о чем… Ну, конечно. Ладно, приеду – попробую сам.

Ни в каком июне я, конечно, в Берлин не лечу, а почему-то торможу, торчу в Нью-Йорке весь июнь, почти весь июль, и собираюсь ещё и в августе торчать. Мне здесь уже убийственно скучно, мои дела здесь закончены, Летц куда-то уехал. Но в Берлин мне лететь пока страшно.
Я не готов пока.
Считайте, что у меня голова слишком глубоко в песке увязла – такой вот я оказался упорный страус. Страус с лопатой.
Хотя, например, одним только голосом Тиля, когда он мне в очередной раз звонит по этому поводу, можно вырыть и сразу закопать мою могилу безо всяких лопат.
Про Фиалика я вообще молчу. Он мне долго эту поездку будет поминать. Да и не только он…

Когда Эму звонит мне в очередной раз, я малодушно подумываю о том, чтобы не отвечать вовсе. Но всё-таки отвечаю.
- Слушай, – вкрадчивым голосом начинает он, – ты не поверишь…
- Я – поверю, – смеюсь я. – Что там?
- Этот перец, который с домом, сам позвонил. Обхохочешься. У него там ещё кто-то его хочет купить. И он, видишь ли, наконец, созрел продавать… Так что предлагает тебе… как бы это… поучаствовать в торгах. Ты ещё заинтересован?
- Да, – говорю я. – Заинтересован. Эму, торги будут простые. Просто дай ему на десять процентов больше. И точка.
- На десять процентов больше чего? – смеётся он. – Я думаю, там нет никаких других покупателей, он просто цену набивает.
- Больше любой суммы, которую ему предложат или которую он сам выдумает. Плевать мне. Сколько у меня есть денег, ты знаешь. И да – у меня условие… Я покупаю только вместе со всей обстановкой.
- Я тебя понял, – удивлённо говорит Эму. – Буду держать в курсе. И, кстати – пакуй чемоданы. Пора возвращаться. Действительно пора. Ты меня услышал?
- Услышал… – ворчу я недовольно.

Но он прав – теперь уже точно пора.

После недельных торгов и бесконечно нудных переговоров я всё-таки покупаю этот дом за баснословную, астрономическую, просто непристойную сумму – для этого дома, конечно.
Но я доволен. Я чертовски доволен. Я почти счастлив.
Почти…
Что мне с ним делать-то теперь, с этим домом?
Что мне делать с ним без куколки?..

Я прилетаю в Германию с ещё большим грузом, чем тот, что давил мне на плечи, когда я покидал Берлин. Тогда меня мучила неопределённость, теперь я обременён невозможностью.
Как меня только в салон самолёта с такой тяжестью впустили? Моё сердце легко бьёт все ограничения по весу…

В ноябре улетать в Малагу на запись. Нихера не готово. Репетируем на бегу, лепим что-то из ничего. Работаем, сцепив зубы. Гавкаться, как на прошлом альбоме – нет ни времени, ни сил.
Где-то в середине октября Шнайдер вытаскивает меня на какую-то церемонию вручения каких-то музыкальных наград – типа, развеяться. Ох, знать бы заранее, как я там развеюсь…

Первым делом, ещё пока мы курим в лобби, я засекаю в толпе куколку. Он стоит в пяти метрах от нас, боком ко мне, оживлённо болтает с каким-то лысеющим коротышкой в дорогом костюме. Энергично жестикулирует, улыбается широко и открыто – так, как он умеет, когда ему собеседник симпатичен. Меня он пока не видит.
Я хотел бы отвернуться, но не могу. Так и пялюсь ему в плечо, обтянутое тонким свитером.
Что бы там ни говорили, но взгляд – материален, никаких сомнений.
Куколка вздрагивает, как от удара, медленно поворачивает голову и встречается со мной глазами. Я вижу, как его улыбка медленно гаснет, усыхает и съёживается, как испуганно съезжаются к центру уголки губ. Но он вовремя спохватывается и, растянув губы в этой вот не до конца умершей неестественной полуулыбке, едва заметно кивает мне. Я совершенно машинально улыбаюсь и киваю в ответ и раздумываю: подойти к нему или нет? Подойдёт он сам или нет?

Пока я думаю об этом, он цепляет своего собеседника за плечо и уводит куда-то вглубь вестибюля.
Подальше от меня.

Всю эту нудную церемонию вместе с не менее нудным выступлениями победителей я высиживаю с трудом. Ёрзаю в кресле, будто под задницей стеклянная крошка. Безостановочно шарю по залу глазами, пытаясь найти его снова. Бесполезно. Не вижу. Может быть, он где-то позади меня.
Но не вертеть же головой, нет?

В перерыве Шнайдер упархивает поболтать с кем-то знакомым, которого он где-то вдалеке заметил. А я встаю и собираюсь пойти перекурить.
В проходе между рядами, на пути к выходу из зала я сталкиваюсь с куколкой лоб в лоб.

- Привет, – говорит он индифферентным тоном.
- Привет, – говорю я и осторожно интересуюсь: – Как ты?
Он пожимает плечами.
- По-разному. Ты?
- Так же…

Мне на него даже смотреть больно. У меня свербит и печёт во всех абсолютно местах. Я так его хочу, что приходится сунуть руки глубоко в карманы и прикусить губы, чтобы не вцепиться в него прямо при всём честном народе.
Я даже отступаю на пару шагов, чтобы выпасть из радиуса его действия. Правда, это помогает плохо. Это просто вообще нихера не помогает, я так скажу.
Я весь полыхаю жаром. Меня мелко трясет и дёргает, как припадочного. Пляски святого Витта, твою мать.
Ещё пять секунд – и мне станет абсолютно плевать, где мы, кто здесь и что потом.
А он просто стоит и смотрит на меня.

- Послушай… Михаэль, – его имя ложится на язык непривычно, я слишком редко называл его так.
- Да? – отзывается он равнодушно.
- Я хочу…

Я не знаю, чего я там хочу. Точнее, знаю – я хочу выволочь его из этого зала, притащить в любое мало-мальски уединённое место – хоть под лестницу, хоть в кабинку в туалете, и…
Я бы уломал его. Я сумел бы. Сломал бы, если бы пришлось.

Но сказать я собирался не об этом. Я собирался придумать что-нибудь приличное.
Но не успел.
Его окликает подошедший к нам Пфайфер:
- Миха, ты идёшь? – спрашивает он, хлопает меня по плечу. – Привет, Рихард.
Мы пожимаем друг другу руки, обмениваемся ничего не значащими ерундовыми светскими фразами.
Потом куколка вежливо и до омерзения официозно говорит:
- Нам пора. Рад был повидаться, – и протягивает мне руку.
Я сжимаю протянутую ладонь, не удерживаюсь и украдкой мягко поглаживаю пальцами внутреннюю сторону запястья. Он ощутимо вздрагивает от этого прикосновения.
Я готов поклясться – задерживает дыхание. Я ведь знаю, как он это делает.
- Увидимся ещё, – говорю я.
Он кивает.
- Конечно.
И уходит.
И больше не возвращается.

Через три недели мы всем составом выдвигаемся в студию в Испании.
В аэропорту, пока мы скучающе шляемся возле гейта, меня посещает некоторое дежавю, и я совершенно автоматически нащупываю в кармане мобильник. И только когда уже прицеливаюсь, чтобы нажать первую цифру знакомого номера, понимаю – зря.
Но телефон из рук всё равно не выпускаю. Его тяжесть в руке слегка успокаивает.

Меня лихорадит. Я и был болен, ещё до отъезда в Штаты. И там лечился не теми лекарствами. К тому же, совсем не от той болезни.
А теперь… вторичная инфекция? Так это врачи называют?
Лекарства, кажется, опять не те.

Глава 8. Розовый венок из сосновых веток

В Малаге всё идёт изумительно гладко. Удивительное рядом, но мы ухитрились насочинять чего-то приличного, причём в таком объёме, что на полтора альбома хватит. Работа идёт быстро и ненапряжно, идеи будто витают в воздухе, и мы ловко подхватываем их оттуда и так же ловко укладываем в гитарные риффы, ударные ритмы и вокальные партии.
Пишемся, словно летим.
И все почему-то посматривают на меня с такой благодарностью и одобрением, как будто я тут единственный за всё это счастье в ответе. И говорят почему-то, что в этот раз Америка пошла мне исключительно на пользу.

Мне стоит долгих размышлений, чтобы понять...
Я настолько погружен в свои страхи, сожаления и наполеоновские планы, которым, возможно – и скорее всего – не суждено сбыться, что просто не в силах, да и не считаю нужным слишком глубоко лезть в работу над альбомом.
Я просто делаю, что мне говорят, соглашаюсь почти со всем, что предлагают. И, учитывая, что из этого получается нечто грандиозное, мне так и стоило начать делать уже давно.
Это такой щелчок по носу, такая игла в задницу самолюбию, что от шока и удивления даже обида замерла где-то в зачатке.
Чёрт с ним, пусть всё будет так. Если самое моё великое достижение в моей группе – затрамбовать себя в густую тень и не отсвечивать – так тому и быть.

В Малаге мы ещё и прекрасно отдыхаем. Мягкий климат юга, океаны красного вина, свежий солёный ветер со Средиземного моря, напоминающий о лете… и о другом море.
Вот это уже не очень кстати.
Я ведь так и не поехал в Зеллин. Не нашёл в себе смелости встретиться лицом к лицу с купленными воспоминаниями. Теперь они – моя собственность во всех смыслах, а я так и не имею понятия, что с ними делать.

Я понимаю, что меня заклинило, замкнуло. Что это всё очень нездорóво.
Один раз наркоман – всегда наркоман.
Наверное, наркоманами не становятся. Ими рождаются. Рождаются с этой склонностью, с этой жаждой, с предрасположенностью на генном уровне. Потом кто-то встречается на своём пути с наркотой, а кто-то – не встречается и подсаживается на что-то другое.
Такие, как я, всегда находят кайф, без которого не могут жить.
Я только этим и занимался всю жизнь. Подсаживался то на одно, то на другое. Сначала на музыку, потом на славу и успех, потом на кокс…
Но на куколку я подсел крепче всего. Ничем не перебьёшь.
Либо само пройдёт, либо… не пройдёт.

Обо всей этой стандартной романтической ерунде и речи не идёт – даже если бы существовала возможность жить вместе, чёрта с два бы это получилось. Я бы и пробовать не стал. Думаю, он тоже.
Мы с куколкой закоренелые эгоисты, как положено всем творческим людям. Мы так заняты собственными переживаниями в своём бескрайнем внутреннем мире, что на мир внешний, выходящий за пределы того, что нас интересует в данный момент времени, сил просто не остаётся. С такими, как мы, жить рядом так тяжело, что просто невозможно.
Нами лучше любоваться издалека. Безопасней, по крайней мере. И честнее. Потому что, как ни крути, получается всё равно издалека – мы можем внезапно оказаться очень далеко, даже сидя рядом на диване. Кроме того, издалека мы кажемся гораздо лучше, чем есть на самом деле. Так что не стоит строить лишних иллюзий.

Я всегда считал, что куколка – это чистый секс. И он сам, и всё, что меня с ним связывает.
О, мне одних воспоминаний хватает, чтобы завестись с полоборота… Что со мной творится, когда он физически рядом – я вообще промолчу.
И всё-таки, сидя сейчас с бутылкой «Риохи» на веранде, выходящей во внутренний дворик, я вспоминаю почему-то вовсе не о том, как я куколку трахал.

Я думаю о прогулках по сосновой роще. О поцелуях под луной на берегу. О вечерних разговорах на веранде. О его «Сказках народов Африки» – это надо же, до сих пор поверить не могу, что он такое читает, дитя великовозрастное. О том, как придирчиво он выбирает рыбу на рынке и азартно спорит с торговками. О том, как ловко он умеет разводить огонь. О том, как он смеётся от души, откидываясь всем телом назад и запрокидывая голову. О его привычке есть прямо из холодильника. О его отвратительной манере курить в туалете и бросать окурки в унитаз. Как он, когда разговаривает, сопровождает каждое слово движениями рук – буквально на пальцах объясняет. Об ореховых коврижках с курагой и марципаном, которые он так любит, но никогда, по-моему, не покупает сам.

Будем честными – я скучаю не только по тому, что происходит между нами в постели. И даже, наверное, не столько по этому.

Я бы сказал, что люблю его.
Проблема в том, что я не верю в любовь.

Всякий раз, когда мне казалось, что я люблю – я ошибался.
Розы рано или поздно вянут даже на клумбе, не говоря уж о букетах в вазе... Так и любовь – её иллюзия жива, пока цветёт воображаемая роза.
Потом «роза» начинает ходить по дому в трусах и в растянутой старой футболке мужа. Валяется на диване перед телевизором, где идёт кулинарное шоу или сопливый сериал, с ломтиками огурца на глазах. Ты застаёшь её с маской из чёрной лечебной грязи на лице.
В один из дней у неё не к месту болит голова, в то время как у тебя упорно стоит.
Потом голова у неё уже не болит, зато и у тебя уже не стоит…
Роза колет тебя шипами, обвиняет во всех смертных грехах, включая и своё увядание – ведь это ты её сорвал и сунул в вазу.
Потом ты вдруг оказываешься в постели у другой, пока ещё цветущей «розы», и всё идёт по кругу. И каждый раз ты думаешь – вот оно: любовь, мать же её так.
Самая грандиозная в мире наёбка – вот что это такое, вся эта ваша любовь.

Я вдруг вспоминаю куколку у плиты в меховых тапках и цветастом фартуке.
Встаёт незамедлительно. Просто вскакивает, чего уж там.
Мысленно пририсовываю ему грязевую маску – так, для проверки. Смешно, забавно, но не раздражает.
Меня в нём вообще ничего не раздражает – ни его полное презрение к бритью в некоторых местах, ни дурацкие некрасивые татуировки, ни манера никогда не снимать массивных колец с пальцев – ни днём, ни ночью; ни вытянутые на коленках спортивные штаны, которым лет, наверное, столько же, сколько самому куколке.
Стояк не падает.
Чёрт возьми. Это не лечится.
Наверное, всё дело в том, что он – никакая не нежная роза. Он не отцветёт никогда, потому что и не цветёт вовсе. Он… не знаю, корабельная сосна с балтийского побережья, может. Чёрт его разберёт. Но одно не подлежит сомнению – мне никогда не сорвать его и не поставить в свою вазу.

Интересно, а сам куколка – верит в любовь?..

Я не заметил, как стемнело. Как почти опустела бутылка. Как пришёл и уселся на соседний шезлонг Тиль – молча, просто сидит рядом, слушает моё молчание.
Потом он, наконец, изрекает глубокомысленно:
- Рихард, сделай уже с этим что-нибудь.
- С чем? – теряюсь я.
- Несчастная любовь тебе к лицу, только когда она счастливая, – задумчиво говорит Тиль, забирает у меня бутылку и допивает терпкое вино одним большим глотком. – Не хочешь рассказать?
- Не о чем, – отмахиваюсь я.
- Я тебя давно знаю, – улыбается Тиль. – Тут не ошибёшься.
- Ошибся, – упрямо говорю я. – Никакой любви.
- Ну-ну, – говорит Тиль. Он не верит мне ни на секунду. И правильно делает. – Пойдём спать. Завтра микшируем первую, геморрой тот ещё. Обязательно где-нибудь херня на панораме вылезет, перезаписывать что-нибудь придётся.
- Знаю, – лениво киваю я, а сам думаю, что Линдеманн – потрясающий пример сапожника без сапог. С его-то проницательностью и глубинным пониманием любой ситуации он регулярно вляпывается в неописуемую дрянь со своим «розарием». Ещё хуже, чем я.
Хотя, куда уж хуже.
У него хоть розарий, а у меня что? Сосновый бор, блять, не иначе.

За пару дней до отъезда запись уже полностью закончена, всё уже почти полностью сведено, и мы, расслабленные и немного в эйфории, лениво шляемся по территории студии звукозаписи и по окрестностям и слегка пьяны круглые сутки.
И вот тогда мне неожиданно звонит куколка.
Слава богу, я в этот момент как раз очень кстати слегка пьян, и в мыслях – полёт и лёгкость, а не как обычно.

- Да! – воодушевлённо ору я в трубку.
Он сначала хмыкает, услышав мой радостный вопль, а потом спрашивает:
- Ты в Берлине?

Я всегда в первую очередь задаю именно этот вопрос, когда звоню ему. То есть, задавал. Когда звонил.

- Нет, – каюсь я и сразу же поправляюсь: – Пока нет, то есть. Буду через два дня.
- Ну, значит, тогда и созвонимся, – говорит куколка.
- А что… – начинаю я, сообразив, наконец, что он же, наверное, не просто так звонит.
Но он уже положил трубку.

Следующие два дня у меня в заднице даже не шило свербит – уже целая электродрель.
В аэропорт я готов бежать впереди машины. А лететь – впереди самолёта. В аэропорту я почти приплясываю перед гейтом, первым заскакиваю на посадку, будто от этого долечу быстрее.
Когда самолёт, наконец, приземляется в Берлине, я забираю багаж и несусь к такси с такой скоростью, что едва успеваю попрощаться с остальными, бросить им на бегу, что у меня срочное дело, и мы обязательно встретимся позднее.

Дома я сваливаю сумки в угол и, наконец, звоню ему.

- Привет, – отвечает он. – Вернулся?
- Да, – выдыхаю я. – Ты звонил… что-то хотел?
- Хотел, – говорит он. – Я хотел бы заехать, если ты вообще ждёшь гостей.
Некоторое время я не могу говорить, потому что сердце из горла никак не желает проваливаться на положенное ему место.
- Ну, так что? – торопит куколка нетерпеливо.
- Конечно, – выдавливаю я, наконец. – Когда ты хочешь?..
- Когда тебе удобно.
- Хоть сейчас, – брякаю я.
- Хорошо, – говорит он. – Тогда сейчас. Я скоро.

У меня в доме нет ни крошки еды. Я разрываюсь между «шустро метнуться в супермаркет» и «по-быстрому утопиться в ванной».
Выбираю всё-таки душ.

Он и впрямь приезжает скоро. Очень скоро. Так скоро, что я едва успеваю вылезти из ванной и замотаться в халат. Так в халате и открываю ему дверь.
- Извини, – говорю, – я только из ванной. Подождёшь, я переоденусь? Выпить себе пока налей…
Он останавливает меня нетерпеливым жестом.
- Да брось ты эти церемонии, – улыбается он. – Чего я там ещё не видел?
Я чувствую, что у меня лицо пылает. Впервые в жизни, между прочим. Хотя это не от смущения вовсе.
Побыстрее усаживаюсь на высокий табурет возле барной стойки. Так хоть стояк в глаза не будет бросаться, если вдруг...
- Ты что, только приехал, что ли? – спрашивает куколка, кивая на небрежно брошенные так и не разобранные сумки.
- Ну да…
- Чего не предупредил? Я бы попозже явился…
- Неважно, – перебиваю я. – Я рад тебя видеть.
Он кивает, садится напротив меня, облокачивается о барную стойку, упирая подбородок в сцепленные пальцы.
- Выпьешь? – предлагаю я.
- Я за рулём.
- Ты на пять минут, что ли?
- Да нет, вроде, – смеётся он. Потом соглашается: – Ладно, давай. Пиво есть?
- Было вроде…

Это еды у меня нет. А выпивки – сколько угодно.
Мы открываем по пиву. Пьём. Посматриваем друг на друга и молчим. Я вижу, как напряжены у него губы – он то и дело то покусывает их, то облизывает машинально. Вижу, что он нервничает.
Уже открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, порушить этот заговор молчания. Да вот хоть анекдот рассказать – какая разница, лишь бы не молчать.
И вместо этого спрашиваю:
- Как там Кёльн?
- Не знаю, – говорит он. – Я не живу там больше.

Вот те на… Новости.

- Снова в Берлине?
- Да… хорошо, дом не успел продать.
- Как… супруга? – ну, я же вежливый хозяин. Внимательный... друг.
Он вскидывает на меня глаза, молчит некоторое время, потом отвечает.
- Наверное, хорошо. Мы уже не женаты.
- Почему? – ляпаю я.

Он глубоко вздыхает, закуривает, стряхивает пепел, потом только говорит:
- Мы поженились, потому что она была от меня беременна. Я посчитал, что это будет порядочно. Правильно. Что это хорошая идея.
И после этого замолкает, словно вспоминает о чём-то неприятном. Лицо у него напряжено. Губы плотно сжаты.
- И потом что? – не выдерживаю я.
- У неё был выкидыш. В конце марта, – он выпускает дым из уголка рта и смотрит, не мигая, куда-то в сторону. – А потом выяснилось, что вся затея с женитьбой вообще была дурной идеей…
- Прости, – говорю я. – Прости, что напомнил…
- Да нормально всё… – он неопределённо взмахивает рукой. – Ты откуда мог знать?

Знал бы, если бы потрудился спросить. Но я не потрудился, я был страшно занят. Я трахал Дори, я покупал дом… Я – о, подумать только! – вдохновенно болел и страдал душой и сердцем.
Мудак.

- Я, в общем-то, с самого начала знал, что в жизни не женился бы на ней, если бы не ребёнок… – продолжает куколка задумчиво. – Я ей не подхожу. Она мне – тоже, – он затягивается в последний раз, с размаху давит окурок в пепельнице и подытоживает: – Провальная затея. Мы развелись в июне.

- Мне жаль... – начинаю я.
- Не ври, не жаль, – перебивает он меня.
- Насчёт развода – не жаль, врать не буду, – соглашаюсь я. – Тем более, раз уж ты сам говоришь, что вы друг другу не подходили... Но насчёт ребёнка… мне правда очень жаль… Михаэль.

Он глубоко вздыхает, кивает, а потом неожиданно говорит:
- Куколка.
- Что – куколка? – не сразу понимаю я.
- Для тебя я – куколка, – поясняет он.

Вот если бы он мне сейчас в лоб выстрелил, и то такого эффекта не добился бы, ей-богу.

А он вдруг говорит:
- Рихард, я больше не могу.
- Что? – зависаю я. – Что ты не можешь?
- Не могу больше делать вид, что ничего не происходит, – он закуривает снова. Не с первого раза получается, зажигалка гаснет пару раз, потому что он выдыхает невовремя и слишком резко.
Волнуется.
Потом он, наконец, подчиняет себе огонь, делает первую затяжку, выпускает дым. Пытается стряхнуть пепел о бортик пепельницы – стряхивает на стол, потому что руки дрожат.
Добавляет совсем тихо, в сторону, не глядя на меня даже:
- И… я не могу больше так... без тебя.

Это у куколки просто хобби такое – ронять на меня бетонные стены.
Правда, в данном случае – на нас обоих…

Я не могу не видеть, как он напряжённо замер в ожидании моей реакции. Как нервно поджимаются то и дело губы, готовые в случае чего раскрыться и выпустить наружу какую-нибудь колкость, чтобы стереть воспоминания о его признании, вымарать и вытравить их из архивов памяти – моей и его. Как неестественно окаменели плечи и предплечья, и даже пальцы, обычно отстукивающие неслышный ритм по столешнице, судорожно сжаты сейчас в кулак.
Он смотрит на свои ладони и не смотрит на меня. Забытая сигарета дотлевает в пепельнице.
Он уже жалеет, что сказал.

Мне бы сейчас встать, обойти стойку, разделяющую нас, обнять его… теперь можно.
Всё можно теперь.
А я вместо этого прилип задницей к своему табурету – напротив него, в другой вселенной. И глазами прилип к его ключице, над которой почти видимо бьётся бешеный пульс. И язык у меня прилип к нёбу, морским узлом завязался. Я весь узлом завязался…

Подбери челюсть, Рихард, подбери. И сейчас же скажи что-нибудь. Желательно, что-нибудь подходящее случаю, а не как всегда…

- Куколка, – наконец, говорю я самое подходящее, что смог измыслить, – может, это прозвучит глупо, но я, кажется, люблю тебя.

Его растерянный взгляд взмётывается к моему лицу. Ладони, выскользнув из-под тяжести взгляда, распрямляются, ложатся расслабленно на столешницу. Плечи вздёргиваются вверх на секунду и опадают мягко, когда он переносит, наконец, вес на локти.

- И правда – глупо… – говорит он и улыбается той своей улыбкой, которую я так люблю – искренней, светлой и радостной. – Но я, кажется, такой же дурак.
- В смысле?
- В смысле – люблю, – говорит куколка.
Он смотрит прямо на меня, когда это говорит.

Розы, клумбы, вазы… блажь какая.
Мне кажется, у меня в квартире неожиданно потянуло запахом хвои – сосен с балтийского берега.

Я набираю воздух полной грудью. Мне кажется, я задыхался всё это время и даже не замечал. Может быть, я задыхался всю жизнь – в одуряющем, головокружительном аромате роз.

Сейчас я вижу и чувствую всё с пугающей чёткостью – вижу, как усмиряется бесновавшийся в нём ураган страхов и сомнений, как разглаживается лицо и размыкаются в облегчённом выдохе губы. Как гаснет лихорадочный испуганный блеск в его глазах.
И чувствую, как совершенно то же самое происходит и со мной. Прямо сейчас, в этот же самый момент.
Почему мне раньше не приходила в голову эта мысль? Мысль о том, что его могут мучить те же кошмары?

Он меняет позу, разворачиваясь боком к стойке, удобнее устраивая локоть на столешнице и расслабленно опираясь щекой на руку. Я замечаю, как он при этом раздражённо поводит плечами, морщится едва заметно, словно от боли.

- Что-то со спиной? – обеспокоенно спрашиваю я. – Тебе больно?
- Татуировка, – говорит он. – Вчерашняя. В первые дни это всегда адский ад.
- Я посмотрю? – я уже сползаю со стула, обтекаю стойку, встаю позади него и запускаю руки ему под свитер, касаясь поясницы.
Он послушно позволяет снять с себя свитер, и я вижу, что к прежней компактной татуировке, протянувшейся по спине вдоль плеча, добавилась новая, раскинулась почти на половину спины – рисунок ладони между лопаток и окружающие его какие-то нелепые загогулины, что-то вроде стилизованных волн, что ли…

Свежая татуировка – неестественно яркая, блестящая почти. Кожа вокруг покрасневшая, будто туго натянутая, раздражённая. Кое-где заметны крохотные корки подсохшей крови.
Я дотрагиваюсь до рисунка, осторожно и легко обвожу кончиками пальцев контур, ощущая едва заметные выпуклости. Куколка вздрагивает.
- Нравится? – спрашивает он.

Я касаюсь татуировки губами – там же, где только что были мои пальцы. Губами припухшие места ощущаются ещё отчётливее. И я чувствую, насколько горячая там кожа.
- Ужас и безвкусица, – говорю я. – Не мог цветную сделать? Тем более, огромная такая… – и снова целую его между лопаток, трогаю контуры татуировки кончиком языка.
Я клянусь – губами могу почувствовать, как он улыбается.
- Я знал, что тебе понравится, – говорит он.
- Она не закончена, – замечаю я. – Вот здесь, – провожу пальцем линию вдоль позвоночника от того места, где рисунок заканчивается, почти до талии. – Вот здесь должно быть что-то ещё…
- Не закончена, – соглашается он. – Я закончу… потом. Когда будет понятно, чем закончится.

Мне кажется, это он сейчас не совсем о татуировке. Или только кажется?..

- Куколка, слезь с этой табуретки, – шепчу я. – Немедленно.
Он послушно делает, как я прошу.

Нас хватает добраться только до ковра, чтоб уж не совсем на голом полу. И мне всё время приходится помнить о том, что его нельзя ни к чему прижимать спиной.
Впрочем, плевать. Обойдёмся и без этого. Умеем.
Я уже почти успел забыть, как это бывает – как это бывает с ним.
Он подходит мне, как замок ключу. Как ножны кинжалу. И наоборот. Во всех абсолютно смыслах. Он сделан специально для меня. Только для меня.
Он всё-таки мой…

Позже мы всё же благоразумно перебираемся в спальню. Уже там, в постели, я сообщаю ему приятную новость:
- Куколка, – говорю я. – А я ведь купил тот дом…
- Какой это? – подозрительно спрашивает он.
- Тот, где мы были с тобой. На Балтике.
- Да что ты? – оживляется куколка. – И дорого купил?
Я неохотно называю сумму, ожидая, что он мне сейчас откомментирует мою глупость по полной.

К моему удивлению он только хмыкает неопределённо, потом качает головой и смеётся.
- Знаешь, – говорит он, – ты то ли сильно богаче меня, то ли сильно дурнее.
- Это ты в каком смысле... – начинаю я и вдруг затыкаюсь, потому что понял. – Вот только не говори мне, что…
- Ладно, не скажу, – он улыбается.
- Твою-то мать, куколка, – смеюсь я. – Наш идиотизм вполне способен поправить бюджет небольшой африканской страны.
- Не то слово, – соглашается он и иронично добавляет: – Поздравляю с… удачной покупкой.
- А я не жалею, – уверенно заявляю я. – Я бы и больше дал. Я бы торговался до последнего.
- Я бы тоже… – задумчиво тянет куколка. – Но вовремя бросил монетку и остановился.

Он вдруг замолкает, тянется под кровать, выуживая оттуда свои джинсы. Копается в кармане и протягивает мне свою счастливую монетку.
- Держи, – говорит он. – Пусть будет у тебя.
- Зачем? – интересуюсь я.
- Мне она больше ни к чему, пожалуй… я ведь могу просто представить, что подбрасываю её. Правильные ответы я всё равно знаю и так.

Я несколько секунд задумчиво верчу тугрик в пальцах, а потом откладываю его на тумбочку.

- Мне она не нужна тоже, – говорю я. – Куколка, монетка – это глупо. Вдруг ребро? Тогда что?
- Тогда… – куколка задумывается на секунду, – тогда, значит, вопрос того вообще не стоит.

Мне бы, возможно, хотелось задать ещё один вопрос…
Я знаю, раньше куколка ответил бы: как монетка ляжет. Теперь же мне достаточно просто посмотреть ему в глаза. Теперь необязательно даже спрашивать вслух.

Ответ и в самом деле известен. А вопрос – стоит того.
Возможно, даже дороже.