Снова ассасин

Автор:  сара ффитч

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  Visenna

Число слов: 23533

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: Жестокость, Насилие, Пытки, Смерть персонажа

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 1969

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Некоторые живут в реальности, другие стараются не просыпаться, некоторые видят сны, другие — кошмары.

Примечания: 1. Что-то вроде хронологического сиквела к тексту «Тридцать Шестой километр», но по факту вполне самостоятельная история. 2. Этот текст — собирательный ретеллинг множества историй в подобном жанре, потому на сугубую оригинальность сюжетных ходов автор не претендует. 3. Даты церковных праздников расходятся с реальным календарем.

Вместо эпиграфа


11 мая, 20:05
Песня удалась


Вечерний дождь загнал Илюху в «даБомб» ― тащиться в общагу желания не было, гулять по лужам хотелось еще меньше. Был субботний вечер, немного денег в кармане, более-менее сносное настроение, а такое сочетание выпадало нечасто.
Впрочем, даже если бы ему не хотелось, это соответствовало правилам ― провести вечерок в знакомом баре среди приятелей. Быть может, напиться.
Дело не заладилось с порога.
За привычным столиком собралась вся компания: Никитос, Нелька, Сеня, Ромахер, а кроме них еще две незнакомых телки.
Перспектива посинячить со своими в дождливый вечер была самой подходящей, но вот внезапный довесок напрягал. Он означал, что вместо спокойного междусобойчика предстоят очередные нудные усилия ― отделаться от Никитоса с его сводническим азартом.
Две незнакомых подружайки наверняка были делом его рук ― Никитос терпеть не мог Нельку, считал ее конченой шалавой, и все старался подогнать Илюхе кого-то более подходящего. Разумеется, на свой вкус.
По-хорошему, следовало бы сразу уйти.
Вместо этого Илюха прошел к столику и нарочито улыбнулся подружкам. Те ответили хихиканьем ― одна отсалютовала пивным бокалом, вторая стрельнула быстрым взглядом из-под ресниц.
Илюха уселся рядом с Нелькой, демонстративно чмокнул ее в щеку, зачем-то заглянул в полупустой пивной бокал и приготовился к долгому вечеру.
Никитос под столом пнул его в коленку и покосился в сторону заек. У брюнетки были острые скулы и чуть прищуренный взгляд. У рыжей ― круглые голубые глаза с неестественно яркой радужкой.
Илюха откинулся на спинку длинного дерматинового сиденья: на таком в ряд умещалось человек пять, а если постараться, то и все восемь уселись бы. Он помнил, как последнюю подругу, сосватанную Никитосом, он долго выгуливал вдоль Аллеи Героев ― до самой Волги. На протяжении всей прогулки он старательно заходил в каждую попадавшуюся на пути аптеку, пытаясь купить феназепам по просроченному рецепту. Детка на каждую его попытку округляла глаза, но не возражала ни звуком. На набережной Илюха не выдержал, сбежал почти не попрощавшись. А потом набрал Никитоса и сказал ему что-то совсем недоброе.
Он давно уже выяснил для себя, что телки ― одна из самых больших его трудностей. Не в смысле отношений ― с этим он разобрался уже давно раз и навсегда, а в смысле социальной адаптации и маскировки. Да, у него были проблемы, но ни одна падла не должна была об этом знать.
По всем внешним параметрам ему полагалось клеить девиц пачками, широко и непринужденно. С любой стороны свободный, приятный внешне, умеющий развлечься, а когда нужно ― поговорить, за желающими дело ни минуты не встало бы. Но он не мог даже для вида, и это бросалось в глаза ― двадцать четыре часа на людях, общага, универ, пьянки, жизнь в прозрачном аквариуме.
«Ты долбоеб, Сорокин, ― говорил ему Никитос. ― Тебе надо местную бабу, жилье, прописку, ты думаешь каким местом? Обратно в Хуево-Кукуево собрался? Ну-ну».
И Илюха с тоской вспоминал школу, когда он легко мимикрировал и мог нацепить любую маску. Олям, Наташам и Таням не было конца, но тогда было совсем просто ― отчасти детство, отчасти Венька. Ведь тогда все это было для Веньки, а для Веньки любое начинание выгорало на раз. Любое. Даже самое безумное. А здесь воображение отсохло, запал погас, придурь не срабатывала. Осталась только скука. Он бежал сюда, за тридевять земель, в поисках покоя, а нашел только раздражение и вялую апатию.
В их компании считалось особым понтом клеить телок направо и налево, но вместе с тем полагалось иметь какую-нибудь одну, как говорил Сеня, «для души». «Для души» у Илюхи была Нелька, выручавшая его этим с первого курса, а вот с блядством на публику выходила беда.
Практиковать что-то кроме агрессивной гетеросексуальности в его круге было нельзя: политех, общага, окружение, на девяносто процентов состоящее из парней ― народ подобрался такой, что не принял бы даже намека на инакость ориентации. Многие Илюхины однокурсники выбрались в город из области, а уж он прекрасно знал, как в таких местах относятся к пидорасам. Иллюзии вроде «я не пидор, я нормальный, а с Венькой ― это другое» остались далеко в школе, классе, кажется, в одиннадцатом. С Венькой оно и правда было другое, но сути дела это не меняло. Он просто хотел нормально доучиться.
«А потом что? Снова в бега?», ― приходило в голову все чаще.
Илюха в очередной раз пообещал себе, что когда-нибудь напьется в сопли и подумает об этом как следует.
Играла музыка, на стене напротив беззвучно переливалась кадрами телевизионная плазма, девицы улыбались, обменивались взглядами и тут же улыбались снова, еще шире, чем прежде.
«Никитос их обеих, что ли, под меня пригласил?» ― пришло в голову удивленное, но тут же сменилось пьяным пофигизмом.
«Насрать. Пусть думают, что хотят».
Илюха широко обнял Нельку, замер взглядом на неоновом циферблате над стойкой ― толстая стрелка переползла на начало десятого. Ему вдруг показалось, что в невидимые глазу щели задувает сырой весенний ветер с улицы. Нелька зябко поежилась под Илюхиной рукой и странно на него взглянула.
Ромахер заказал еще пива на всех, а потом что-то шепнул Нельке, склонившись к самому ее уху. Та поморщилась, но встала. Илюха ухватил ее за рукав блузки.
― Куда?
Сеня, перегнувшись через Нелькины колени, потянул его на себя за капюшон, так что пришлось почти завалиться на сиденье.
― Сорокин, не тупи, девочке надо.
После Нелькиного ухода рыжая о чем-то пошепталась с подружкой, тоже поднялась и направилась к караоке-пульту. В руке она сжимала карандаш и записку ― похоже, серьезно собиралась петь. Стоило ей встать, Сенька тут же испарился с сиденья, освобождая место между Илюхой и скуластой брюнеткой. Не осталось никакой фиктивной преграды ― только теплый коричневый дерматин.
Илюха до деталей представлял, что будет дальше: сейчас вскинется какой-нибудь Никитос, требуя подвинуться, и ему придется послушно прижаться к худому, пахнущему духами плечу. Комбинацию черти спланировали дурацкую, но вполне действенную. Даже Нельку устранили.
«Хуй, ― злобно подумал Илюха, ― хуй там».
Но теперь нельзя было просто так подняться и уйти. Нужно было сделать что-то. Такое, что отвлечет внимание от очередного нелепого слива, перебьет ненужное удивление, сделает его, Илюху, невидимым. Нет, никто, разумеется, не догадается. Но задумаются ― это сто пудов. Наверняка, Никитос тщательно готовил свой план и не зря ввел в курс дела остальных. Обязательно потом доебутся с ненужными расспросами, и этого надо было избежать.
Из динамиков понеслось вступление к заезженной до дыр караоке-мелодии ― Илюха слышал эту песенку миллион раз. Рыжая медленно поводила в такт широкими бедрами и кокетливо щурилась из-под челки на микрофон.
Илюха резко вскочил, едва не задев локтем свою возможную пассию, и ухватил ближайший бокал. Глотая горькое пиво, он изо всех сил старался казаться пьянее, чем на самом деле, а потом рванул к пульту с такой стремительностью, что едва не повалил Ромахера.
Рыжая успела удивиться, прежде чем Илюха почти силой отнял у нее микрофон. Официант выключил музыку и, кажется, на полном серьезе собирался позвать охранника. Илюха примирительно вскинул руку и пару раз свистнул в мембрану, привлекая внимание ― это было абсолютно лишним, на него и так уставился весь бар.
Никитос прижал ладонь ко лбу и картинно затряс головой.
Сеня, сбежавший перед этим к стойке, сделал несколько шагов в направлении Илюхи.
Рыжая хлопала ресницами.
Народ ждал.
― Я… эээ… ― Голос внезапно сделался хриплым и Илюха на секунду пожалел о своей затее. Потом из двери туалета вышла Нелька, и он твердо сказал себе, что назад ходу нет. Прокашлявшись, продолжил: ― Прошу прощения у дамы. Но… Танечка, я никак не мог пропустить!
Рыжая что-то затараторила, кажется, говорила, что ее зовут вовсе не Таней, но это мало, кого интересовало. Внимание было приковано к Илюхе ― к Илюхе и его микрофонному голосу, который он намеренно «раскачивал» пьяной волной.
― Это… в общем, это любимая песня моей девушки, ― он широко указал на Нельку, застывшую в дверях сортира, ― я не могу пропустить, понимаете.
Народ зашептался, захихикал, официант у пульта заметно расслабился. Такие выходы в «даБомб» не были редкостью, только обычно совершались с меньшим напором.
― Танечка, ты ж не возражаешь? ― под одобрительные возгласы «Танечка» мрачно отвернулась.
― Ромео, партия-то женская! ― раздался выкрик из зала и обстановка совсем разрядилась ― кто-то засвистел, кто-то захлопал.
― Будешь петь? ― нетерпеливо уточнил официант.
― Буду, ― подтвердил в микрофон Илюха.
Нелька, расправив плечи, прошагала к столику ― в «даБомб» собирался в основном знакомый народ, из универа, в понедельник про Илюхину выходку растреплют по всем углам, и про то, что он прилюдно назвал ее своей девушкой ― тоже.
Снова зазвучало протяжное вступление.
Песенка была простецкая, из тех, что крутят водители в городских маршрутках ― женский прокуренный шансон, без которого не обходится ни один караоке-бар.
Вдоль настенной плазмы поползли яркие буквы, лица в зале слились в одно бледное пятно.
Первой строчкой Илюха едва не поперхнулся. А потом вдруг увидел, как Нелька подхватила за ним вторую ― не услышал, увидел, ― и крепче сжал микрофон. Он повторял знакомые слова сначала тихо, почти на автопилоте, но с каждой строчкой его охватывало какое-то истерическое безумие. Он выводил ноты все увереннее, почти не вдумываясь в надрывный текст, а сам «держался» за Нелькино лицо ― считывал строчки не с монитора, а с ее губ.

Я ревную тебя, когда дождь, когда снег, когда ветер,
Когда черная долгая ночь не дает мне уснуть
Я ревную тебя, ну а ты всех дороже на свете
И чтоб снова увидеть тебя, я пройду этот путь

Слова ничего не значили. Это просто была тупая запевка с закосом под трагедию. Илюха повторял, стискивая микрофон влажными пальцами, а в голове крутилась чья-то недавняя фраза: «Ромео, партия-то женская». Волоски вдоль предплечий приподнялись, спина вспотела. Появилась первая робкая мысль, что идея как минимум была не самой удачной.
Но текст ничего не значил. Ни-че-го.
Просто пьяная выходка, и все. Допеть ― и успокоиться.
Слова тянулись издевательски медленно, кололи горло, язык, заставляли морщиться.
На припеве из-за столика подорвался Никитос и громко свистнул, вскинув руку. Сеня, важно качая головой, захлопал в такт.
Через минуту хлопал весь зал.
Нелька сжала руки на уровне груди и, не мигая, смотрела на Илюху.
Момент, когда последний припев потонул в полупьяном реве, он не помнил, очнулся уже за столиком ― Ромахер с хохотом хлопал его по плечу, Сеня наливал пиво, Никитос что-то говорил, стиснув ворот его толстовки.
Девиц в поле зрения не наблюдалось.
Радости от удачного завершения истории Илюха почему-то не ощущал, только усталость, и дышать было тяжело, словно он три раза подряд на предельной скорости осилил стометровку.
Он через силу поулыбался, потом ухватил Нельку за руку и потащил к выходу. Вопросов не возникло, все шло как надо. Конечно, теперь Никитос задолбит вопросами насчет серьезности Илюхиных намерений, но, по крайней мере, отстанет на какое-то время со своими бесконечными протеже.
На улице стало легче ― дождь давно прекратился, асфальт на проезжей части искрил переливами бензиновых пленок, фонари выхватывали из темноты блестящую листву.
Взявшись за руки, они пошли вдоль тротуара. До общаги оставалась пара кварталов. Никитос вряд ли появится в комнате раньше завтрашнего обеда.
― Зайдешь? ― Илюха кивнул в сторону корпусов, очерченных яркой линией магистрали.
Нелька ничего не ответила, только крепче сжала его руку.
Мысль о том, что он полчаса назад совершил ошибку, окрепла.
― А завтра Пасха, ― сказала Нелька, когда они уже почти подошли к подъезду.
― Ух ты, ― отреагировал Илюха только чтоб не молчать. ― Круто.

11 мая, 22:33
Две таблетки и листья на воде


Всему виной были последние две таблетки. Считать так было проще, чем признаться себе, что он все это время, день за днем просто искал повод. И все до единого обстоятельства в тот вечер сложились так, что повод нашелся.
Возня на кровати заняла минут двадцать ― это были двадцать минут бесплодных Нелькиных усилий. Илюха почти полностью ушел в свои мысли: не было даже намека на желание, хотя адреналин изнутри натягивал вены в струну. В крови все еще бродило недавнее безумие, мелькали кадры и вздрагивали ноты, не давая сосредоточиться на чужих прикосновениях. Он давно такого не чувствовал, думал, что высох и обмяк для подобного.
Ошибся.
Нелька очень старалась, благодарная и готовая на все после его идиотского представления. Илюхе даже было немного стыдно. Обычно ему все более-менее удавалось, особенно если постараться и напрячь воображение, но не в этот раз. Когда она брала в рот, вообще не было никаких проблем ― ничего не стоило сжать ее пальцы на собственном бедре и представить вместо ее губ чьи-то еще. Венькины. Или вообще чужие.
Ему даже нравилось то, как она прижимала горячим языком к небу головку его члена, а потом коротко и резко двигала губами. Или начинала хихикать, а то и болтать что-нибудь прямо с хуем во рту: язык и гортань мелко вибрировали, влажное дыхание щекотало, и он быстро проваливался в теплую темноту, где не имело значения, кто принимает его причиндал за щеку ― главное, чтоб не останавливался. Венька так, как она, не делал никогда.
Обычно Илюхе удавалось расслабиться и даже получить удовольствие, но не тем вечером. Вечером накануне Пасхи, вечером после неудачной гулянки и удачной песни у него не вышло вообще ничего. Они барахтались под душным одеялом, Нелька вытягивалась на нем во весь рост, по-кошачьи терлась теплым животом о его пах, целовала шею, губы, прикусывала тонкую кожу за ухом, а Илюха чувствовал только клаустрофобию.
В конце концов он не выдержал ― отбросил одеяло, столкнул на пол подушку и замер у края, тяжело дыша.
Нелька выпрямилась в изножье узкой кровати.
― Темно, ― шумно глотая воздух, выдавил Илюха. Голос звучал хрипло и ломко, словно на полу под кроватью шуршали прошлогодние листья.
― Ты чего? ― эхом отозвалась Нелька.
Илюха и сам был бы рад знать, «чего он».
На столе завибрировал телефон. Илюха чересчур поспешно сорвался с кровати, и когда нажимал «ответить», лопатками чувствовал пытливый Нелькин взгляд.
Звонил брат.
― Не разбудил? ― сдержанно поинтересовался он, и Илюха вдруг четко представил его дома, в Тридцать Шестом: Серега сидит на ступеньках крыльца, посасывает бычок, на нем только майка и треники, а на ногах ― резиновые китайские шлепанцы. И говорит он:
― Привет, малой. Как дела?
Илюха видел и слышал его так, словно находился рядом. Серега действительно говорил все это, только был не рядом, а за пятьсот с лишним километров.
― Привет. Все норм, ― ответил Илюха и покосился на голую Нельку. Та свесилась с кровати в поисках сигарет ― пачка валялась где-то на полу.
― Тут это, ― продолжил Серега, ― мать приболела.
Если Серега говорил «приболела», значило, что дело раз в десять хуже. А раз звонил с этим ему, значит, совсем хреново.
Илюха вздохнул.
― Куда отвезли ― к нам или в Воронеж?
― В Воронеж. ― По Серегиному голосу можно было подумать, что ему все равно. Илюха знал, что ему не все равно, а еще он знал, что не сможет поехать. Впрочем, его и не ждали. Серега запыхтел в трубку:
― Ну, чтоб ты знал. И позвони ей, что ли…
― Позвоню, ― согласно отозвался Илюха. ― Как сам?
― Да все путем, какие наши новости. Дружок твой, вон, дембельнулся.
Голова закружилась. Илюха ухватился в секунду вспотевшими пальцами за край стола.
― Кто?
― Как его, черт… Щурова сын, кажись.
Илюха сглотнул. Включил подслеповатую настольную лампу.
Нелька на кровати щелкнула зажигалкой.
― Звонил, тебя спрашивал.
Илюхе пришлось с силой зажмуриться пару раз, чтоб унять настырный мандраж.
― Когда?
― Вчера. Я сказал, что ты раньше лета не появишься. Лан, пошел я. Давай там, матери позвони.
― Ага. До связи. Звони, если что.
Мембрану заполнили короткие гудки.
Илюха молча опустился на кровать. Под диафрагмой медленно скапливалась неуютная дрожь. Нелька сзади обняла его за плечи, прошлась губами вдоль затылка.
― Я перебрал, ― слова получились угловатые, деревянные, как детские игрушечные кубики. ― Нель, мне чот не очень.
Та прижалась грудью к его голой спине.
― Хочешь, чтобы я ушла?
― Я завтра лучше позвоню.
Нелька на секунду закаменела, а потом послушно встала.
― Окей.
Илюха закрыл глаза и молча слушал, как она одевается, тихо двигаясь по комнате. Вместо прощания Нелька резко вжикнула молнией сумки.
Когда хлопнула дверь, Илюха рывком сел на кровати. Он не сумел бы сейчас уснуть ни за что.
Несколькими глотками ополовинив заныканную на утро бутылку минералки, Илюха дернул ручку выдвижного ящика. Там, на самом дне лежал амитал ― три последние капсулы.
Не раздумывая, Илюха забросил в рот сразу две и запил остатками воды. К языку прилип тяжелый лекарственный привкус.
Эти две пилюли были лишними. Стопудово.
Он распахнул шторы, открыл окно ― в грудь ударил прохладный сырой порыв, сдобренный запахами дождя и города.
Позже, лежа на кровати, Илюха думал, что сумел уснуть, и ему снятся очертания собственной комнаты, тронутые желтым светом лампы. Ему казалось, что слышит незнакомую песню ― словами ее были строки из какого-то давным-давно прочитанного рассказа, а мелодию он сочинял сам, меняя темп и усиливая ритм, а то и вовсе сводя до едва слышных прозрачных тонов.

Глубокая вода внизу была темной.
Лодка на берегу была полна листьев.
Листья на воде расступились, когда она вошла.
Она вошла в воду.

Потом Илюха снова оказался в «даБомб» и только там позволил себе вспомнить Веньку. Он бродил между пустых столиков, прислушивался к музыке, и вспоминал его ― каким видел два года назад.
Потом кровать под ним превратилась в холодную озерную волну, а сам он ― в сухой лист, мертвый и хрупкий. Он был слишком серым и ломким ― слишком.
Листья на воде расходились снова и снова, и он нырял в темноту.
Потом уши забила плотная теплая вата.
Илюха был китайским жандармом, Бэтменом и Джейсоном Вурхизом одновременно.
…Горло перехватил горячий спазм, и Илюха буквально подпрыгнул на кровати. Рот наполнялся сухим жаром, тело прошивали мурашки, а вдоль позвоночника струился холод.
Он не хотел оказаться под темной водой и ворохом листьев.
Скатившись с кровати, Илюха нашарил на полу штаны.
Мысли, несмотря на внешний хаос, складывались в твердый план. Он не станет писать Никитосу никаких записок, позвонит откуда-нибудь с дороги. На работу только через три дня, придумает что-нибудь.
А по большому счету было наплевать. Он собирался. Давно собирался, вот и все.
Наскоро побросав в рюкзак документы и шмотки, Илюха закрыл окно ― рама сошлась с пластиковым скрипом. Достал из ящика деньги ― всю заначку, сколько было.
Сердце в груди вторило тиканью настенных часов ― пять с четвертью.
Когда он выбегал из подъезда, далеко-далеко над Волгой серое небо прочертили две утренние зарницы.

12 мая, 06:25
Дополнительный в зиму


― Нынче Пасха-то поздняя, в восемьдесят третьем похожая была. Восьмого. Я гляжу ― ба-атюшки, уже цвет опадает, а Страстная только заходит. Чудной год будет. Люди говорят…
Илюха не дослушал, что про позднюю Пасху говорят люди ― вокзальная толпа отнесла его в сторону от болтливой старушки.
«Ли-пецк, Тамбов, Тамбов, Липецк», ― барыжьим полушепотом зазывали вокзальные бомбилы, словно предлагали не поездки, а план или порох.
Металлоискатель на входе пискляво верещал каждые полминуты.
Толпа мерно вибрировала внутри здания, разделяясь с середины на два потока: к залу ожидания и на выход.
Илюха забрал вправо от общей массы и по-быстрому зацепил в ларьке банку «Колы». Он любил вокзальный гам и суету, но сейчас был слишком взбудоражен, чтобы наслаждаться атмосферой.
Он выбрался на платформу и припал спиной к ближайшей колонне. Одним глотком всосал полбанки, закурил. Дело было плохо ― билета на ближайший рейс ему не досталось. Их и было-то всего два ― утренний и вечерний. На вечер все билеты тоже оказались распроданы.
Яркая галдящая масса дезориентировала и оглушала. Илюха жадно затягивался, озираясь вокруг и соображая, как быть. Мимо несли искусственные цветы, сумки, чемоданы, детей, еду ― от пестрой толпы рябило в глазах.
Автобус можно было тормознуть после отправления, на углу за ближайшим перекрестком. Там обычно топтались «зайцы», не сумевшие вовремя запастись билетами. Чаще всего водители подбирали безбилетников, но могли и промчать мимо, особенно, если маршрут предстоял дальний.
Илюха поправил на плече рюкзак. Он решил, что попробует ― до отправки автобуса оставалось десять минут, пора было двигать к перекрестку.
Внезапно толпа с одного края подалась к распахнутым настежь вокзальным дверям, словно кто-то неосторожно встряхнул огромный кусок желе. Илюха плотнее вжался спиной в колонну, придерживая лямку рюкзака, чтобы не угодить в людской поток.
Когда ему раньше приходилось уезжать ― без спешки, с заранее купленным билетом, в простой, ничуть не праздничный день, такой тьмы народа на вокзале не было. Илюхе запомнился сумрачный зал с кофейными автоматами и дремлющими в креслах людьми. Сегодня казалось, что он попал в какое-то другое место, а вовсе не на знакомый Центральный автовокзал.
― Парень! ― Кто-то с силой дернул его за рукав. ― Молодой человек!
Пришлось посмотреть вниз ― рядом суетилась низенькая тощая старушонка в лиловом берете. Илюха видел ее перед этим ― она стояла с ним в одной очереди к кассе. Потянув его еще раз за толстовку, она громко сообщила:
― Там дополнительный дают, на Воронеж-то.
― А? ― До Илюхи дошло не сразу, как всегда, когда речь шла о вещах, похожих на чудо. ― Где?..
Та кивнула в сторону вокзальной двери.
― Беги, не успеешь!
Забыв поблагодарить бабульку, Илюха рванул внутрь, ввинчиваясь в плотную толпу.
К окошку кассы уже выстроилось человек двадцать, не меньше. Когда Илюха встал в хвост, за спиной в пару секунд появилось еще пятеро ― все переговаривались, спорили, гадали, хватит ли мест.
Илюха убеждал себя, что все равно, если даже не повезет, он как-нибудь доедет. На перекладных, попутками, как угодно ― доедет, думал он, и ежился от горячих потоков адреналина.
Через пять минут ему достался билет на двадцать шестое место дополнительного рейса Волгоград ― Воронеж. Все произошло так внезапно и быстро, что Илюха поверил, лишь когда сам уселся в серебристый «МАН» и выровнял рычагом спинку сиденья.
К горлу подкатывало ликование, близкое к эйфории.
Рядом устроился седой крепкий старик с большой, туго набитой сумкой.
Когда Илюха торчал у кассы, ему казалось, что он ни минуты не сможет сидеть спокойно, если вдруг повезет и он окажется в автобусе. Но когда народ расселся, галдеж стих и мерно заурчал мотор, он почувствовал, как веки наливаются свинцом, а голова сама норовит опуститься на грудь.
Он закрыл глаза и постарался удобнее устроиться на продавленном сиденье. Амитал все еще давал о себе знать ― густым снегом с обратной стороны век и тяжестью в затылке. Только снег был не белый, а серый, и слишком легкий ― больше напоминал не снег, а пепел.
Болтовня соседей слилась в один мерный гул, который постепенно отдалялся и таял в пушистых хлопьях. Все было правильно: Тридцать Шестой прочно ассоциировался у Илюхи с зимой, черт знает, почему. Может, из-за Веньки. Зима ― долгая, морозная, слякотная, ночная и солнечная ― разная. Только это всегда была зима. Туда он и возвращался.

12 мая, 07:15
Снова Тридцать Шестой


Проблема была в том, что они менялись ― оба.
Илюха знал, что он сам не тот, каким был в девятом классе, но не очень представлял, в чем это проявляется внешне. Умом знал, а по ощущениям, вроде, таким же и остался. А вот Веньку он видел со стороны, не только видел ― чувствовал.
Исчезла его грубоватая школьная нежность, все меньше случалось ночных пододеяльных разговоров ни о чем и обо всем сразу. Разговоров о вещах, которые можешь проговорить вслух только шепотом, спрятав лицо куда-нибудь в подушку или в Венькино плечо. Все это постепенно сходило на нет.
Венька стал отдаляться: в одиннадцатом классе устроился подрабатывать к отцу в автоколонну, у него появились какие-то новые приятели и интересы, не связанные с Илюхой.
Внешне все оставалось по-прежнему ― друзья, не разлей вода, но Илюха, как радар, улавливал новое до самых мелких мелочей.
Ему не нравились новые Венькины дружки, кто-то из них стоял на всех возможных учетах и едва не считал дни до колонии, кто-то приторговывал привозным взрослым марафетом, а школу все побросали давным-давно. И черт бы с ними, Илюха никогда не судил по чистоте рук, к тому же он давно уяснил, что в Тридцать Шестом нет кого-то лучше, а кого-то хуже, все были одним миром мазаны ― но они меняли Веньку. Меняли именно того Веньку, которого знал только Илюха, того, который появлялся, когда они оставались вдвоем. Настоящего.
Их близость стала увереннее, но суше, Венька взял в привычку время от времени демонстрировать свое превосходство, а тон его иногда звучал чересчур снисходительно ― не в шутку.
Илюха отмечал все это, и в груди тянуло. Он никогда не скандалил, не доебывался с расспросами и упреками ― просто не умел такого. Если ситуация делалась невыносимой, он молча уходил, что-то другое не рассматривалось, точка. Но он не хотел так. Меньше всего он хотел, чтобы они вместе ― Венька и Илюха ― закончились ничем.
Но Венька не замечал происходящего. А может, просто делал вид.
― Бля, Илюх, ― говорил он, ― покатим на выхи в Врн?
Или:
― Чот ты кислый какой-то, не? Ну, давай, не грузись, я на работку.
И все, вроде, шло как обычно.
Они поговорили только один раз ― в выпускном классе после новогодней гулянки. Их общему секрету исполнялось ровно два года, и после того разговора Илюха подумал, что зима, снег и новогодние праздники его преследуют ― все самое важное и значимое между ними происходило зимой. Зимой все началось, зимой они мирились и ссорились, зима была временем страха и адреналина. Летом все тянулось спокойно ― лето никогда не вызывало к жизни кошмаров. Зима, наоборот, хотела запугать.
Тот вечер Илюха запомнил отлично: Венька сначала не хотел идти домой после тусы, появился кто-то из его новых приятелей, нашлась выпивка и шмаль. Илюха собирался свалить один, но Венька нагнал его у самого выхода. Когда они вместе дошли до школьного стадиона, Венька вдруг спросил:
― Бегаешь от меня?
Илюха так удивился, что не сразу нашелся с ответом. Венька продолжал:
― Я же вижу. Ты хотел, чтоб я остался, а сам ― бегом домой. Нет? Чо с тобой такое?
Внезапная возможность выяснить отношения Илюху вовсе не порадовала, он как огня боялся таких вещей. До смерти боялся. Но промолчать было бы подло. И Илюха начал ― медленно, выбирая слова:
― Не-не, Веньк, ты чот не то надумал. Я хотел уйти, ага, не хотел оставаться. Но уйти ― с тобой.
Венька ответил не сразу. Похоже, в нем еще не накопилось достаточно злости, еще не так много было невысказанных обид, чтобы срывать ярость по любому поводу.
Он кивнул ― сначала согласно, но тут же резко дернул шеей, мол, «нет».
― А подойти, сказать слабо?
Илюха вздохнул.
― Зачем? Если ты захочешь ― сам пойдешь. Твое дело.
Они пересекли заснеженный стадион и оказались среди темных домов.
Венька какое-то время шагал молча, потом остановился.
― Илюх. Не надо со мной мудрить, ладно? Если ты чего-то хочешь ― просто скажи.
«Просто скажи».
«Скажи».
От этих нехитрых слов тогда, на зимней улице, перехватило дыхание. Илюха поначалу открыл рот, чтобы возразить, что не привык так, что не умеет, но фразы застревали в горле. И он только буркнул хрипло:
― Пойдем домой.
Венька согласно кивнул.
Все потекло по-прежнему и к тому разговору они больше не возвращались.
К концу года стало ясно, что Венька даже не думает куда-то поступать. В Тридцать Шестом имелись только какие-то дохлые курсы автомехаников и чушок при консервном заводе, но Веньке даже туда в ближайшее время попасть не светило ― предстояла армия.
Илюха пытался его убеждать, сам шерстил для него вступительные программы городских вузов, предлагал хотя бы попробовать. Все было бесполезно. Венька то ли настолько уверился в неудаче, что даже не хотел впрягаться, то ли вообще не желал учиться, но на все Илюхины уговоры отвечал одними шутками.
В конце концов Илюха отстал ― понял, что с места его не сдвинешь.
Сам-то он давно решил, что ни за что не останется в Тридцать Шестом, разве что привяжут. Вспоминались их детские разговоры про это: Илюха грозился уехать и стать ассасином или типа того, а Венька его только стебал. Не верил, что он уедет. В глубине души ― никогда не верил.
Было гадостно от того, что даже ради него, ради Илюхи, он не хочет что-то сделать, напрячься, куда-то вскарабкаться. Вот какова на самом деле была цена его «просто скажи».
Иногда ночами, когда сон не шел, Илюха думал про то, как они дальше. И тут же сам себе отвечал, ― а никак. Вместе ― никак. И становилось так страшно, что даже мысли в голове замерзали.
Между тем, с виду все было неплохо.
Венька смеялся, работал в мастерской, сидел на каких-то уроках.
Илюха молчал.
Они трахались. Сразу же, как выдавалась свободная минута, шли к нему или к Веньке, а там с порога валились на кровать.
Однажды после всего Венька глянул на Илюху сверху вниз ― еще толком не пришедший в себя, взлохмаченный, разгоряченный ― и выдал:
― Наверное, никогда не смогу теперь обнять кого-то толще швабры.
Илюха сначала не понял. А когда дошло, пнул Веньку в колено и буркнул:
― Тебя потому так в казарму тянет? ― И только когда произнес, сообразил, какую ляпнул чушь.
Венька усмехнулся:
― Дурак ты.
Но Илюха даже не думал сводить все к шутливой перепалке.
― Сам, ― зло выдохнул он. Завелся.
Венька легко сжал его за горло прямо у подбородка, навалился всем весом, приблизил губы к его губам:
― Это же ты боишься, не я.
Илюха впервые слышал от него что-то подобное ― что-то сложнее элементарных утверждений и простецких шуточек. Что-то, значившее больше, чем на первый взгляд.
― Чего? ― спросил он. ― Чего я боюсь?
Венька не ответил. Вместо этого продолжил:
― Если ты с моей стороны боишься, то брось. Я для себя все решил ― помнишь, тогда, в десятом? Когда мы… ― он на секунду запнулся, но не замолчал, ― когда в первый раз у меня. А если самого себя, то…
Венька не закончил. Рывком откатился в сторону, поднял с пола сигареты.
Илюха лежал, тупо глядя в потолок и не знал, что на это ответить.

Лето пронеслось, как один день. Школа закончилась навсегда.
Илюха решил, что будет поступать на следующий год ― собрался в Воронеж, в политех.
Ему самому армия не грозила ― проблемы с позвоночником обеспечили чистый белый билет. А до Венькиного призыва оставались считанные дни. Он побывал в военкомате, сам остриг волосы в короткий ежик и вел себя так, словно не происходило ничего выдающегося.
Время шло так быстро, что когда наступил день проводов, Илюха не мог в это поверить. Казалось ― только вчера они катались в город по разным делам, потом сидели в каком-то сквере с пивом, и тут ― бац! ― финита. Все, конец, отъезд, армия, какая-то дыра за много километров, и все. Ничего больше.
Гуляли в столовой автоколонны ― Веньку, как своего, никто не хотел отпускать просто так. Народу собралось немеряно: отцовы друзья, Венькины приятели, одноклассники, и, разумеется, вся шоферская братия. Синька лилась словно вода, и к вечеру Илюха уже с трудом разбирал, где верх, а где низ. Было душно, немного противно, и страшно, страшно. Венька же, наоборот, откровенно наслаждался происходящим ― пил, ржал в ответ на дурацкие напутствия и анекдоты, пьяно обнимался и подхватывал все армейские песни.
Когда стемнело, Илюха не выдержал ― сбежал. Не попрощался, не сказал, что уходит, просто вышел на крыльцо, где курила гуляющая шоферня, а оттуда ― за угол.
Он говорил себе, что не имеет права злиться.
Что это вообще тупо и по-бабски.
Но поделать с собой ничего не мог. Злило, злило, неимоверно злило абсолютно все: злость была настолько всеобъемлющей и жаркой, что он даже не мог разделить ее на составляющие.
Он шел и думал, что правильно сделал, когда ушел. Ушел ― правильно, взбесился ― неправильно. Говорил себе это снова и снова.
Когда Илюха свернул в свой переулок, позади раздался свист.
Его нагонял Венька ― в куртке нараспашку, в сбитой к затылку шапке, он шел, слегка пошатываясь, но было заметно ― спешил.
― Сорокин… Сорокин, а расскажи мне ― схуя я все время за тобой бегаю, а? ― насмешливо начал он, приблизившись. По фамилии Венька звал его только когда бывал в особенно хорошем настроении ― в настроении пошутить и погыгыкать.
Илюха сжал руки в карманах и ничего не ответил.
― Во-о-от, ― продолжал тот. ― Давай, я расскажу. Люблю тебя. Я. Догоняешь?
Венька шатнулся вперед и свалился на Илюху, если бы тот не удержал равновесия, оба рухнули бы в осеннюю грязь. Чуть поодаль маячил мутный фонарь, в чужих окнах горел свет, мысли застыли, закаменели, спрятались.
Илюха почувствовал, как под свитер заползает противный озноб.
― Будешь… будешь ждать меня, Сорокин? Я вернусь.
Илюхе казалось, что его язык весит пару тонн. Он и хотел бы что-нибудь ответить, но не мог ― не теперь, не в такой ситуации, не на грани. Злость все еще плескалась где-то у самого затылка, во рту пересохло, сердце качало один сплошной алкоголь.
Он облизнулся и брякнул кое-как:
― Чо я тебе, баба что ли? Вернешься ― женишься, да? ― И такого говорить он точно не собирался.
― А хочешь?.. Хочешь, чтоб женился? Я могу…
Венька все еще висел на нем, обхватив за плечи, горькое дыхание обжигало шею, коленка воткнулась между Илюхиных ног. Он вытянулся с девятого класса, но все равно оставался ниже Илюхи ― на целых полголовы.
― Назад вали, ― отдирая Веньку от себя, процедил Илюха. ― Иди, давай.
Тот вытянул руки, балансируя, как канатоходец над ареной.
― Не хочешь, значит?.. Твою мать, а я хочу. Как быть?
― Уходи, искать начнут.
― Пошли вместе.
― Я домой.
Венька ничего больше не добавил ― развернулся и пошел в обратную сторону. Быстро, почти не шатаясь.

Он появился под утро ― продрогший, с мокрыми волосами, странно трезвый и сосредоточенный. Привычно постучал в Илюхино окно, прошел через спящий дом, все как обычно, а потом вдавливал его в жесткий матрац, зажимая рот ладонью ― Илюха пару раз довольно громко вскрикнул.
Когда Венька одевался, он сделал вид, что спит.
После его отъезда Илюха нашел первую попавшуюся карту и ткнул наугад ― попал куда-то в один из изгибов Волги. В общем, это был не самый скверный вариант. Впереди маячил почти целый год ― он знал, что все успеет. Не сомневался, что получится.
Так и вышло ― все, как он сам хотел.

12 мая, 10:03-14:38
Пластмассовые цветы


Автобус тряхнуло на повороте. Илюха приложился виском об оконное стекло и окончательно проснулся. Перед этим в сон просачивались отдельные звуки снаружи: голоса соседей, музыка из водительского приемника, хруст щебня под колесами, но они не беспокоили ― вплетались в сон, словно там и были.
Явь оказалась гаже некуда ― болела голова, ныла отсиженная задница, ломило шею и плечи, а в рот словно насыпали сухого песка.
Автобус еще раз дернулся, прижимаясь к обочине, и замер у небольшой грязной площадки: кирпичный сортир, две скамейки, навес, ящик для мусора ― остановка на трассе.
Старика-соседа рядом уже не было, и сумка его тоже исчезла ― видно, вышел в каком-то из поселков.
За окошком вовсю разгорался весенний день ― пыльный, теплый, солнечный, с новой листвой и безоблачным небом.
По законам жанра Илюхе полагалось охуеть ― с самого себя. Похожее пару раз случалось ― под влиянием момента он ухитрялся ввязаться в те еще авантюры, а потом сам не понимал, как такое произошло. Выпивка. Адреналин, глупость, дурной вечер. Плохие мысли. Да еще и амитал, который был лишним, лишним ― с какой стороны ни посмотри. Но охуения не было. Он по-прежнему считал, что делает все правильно, более того, автобусный дискомфорт только усиливал это чувство ― как ни странно.
Пришлось пожалеть, что он не подумал запастись питьем ― на вокзале было не до того, а остановку в Тарах он проспал. Глянув на часы, Илюха прикинул, что они где-то под Михайловкой, скорее всего, уже проехали. А дальше Поворино, потом Борисоглебск ― до нормальной автостанции с газировкой, кофе и едой теперь оставалось не меньше двух с половиной часов пути. В желудке тоскливо заурчало.
Однако он все делал правильно. К четырем часам он уже будет в Тридцать Шестом, а там… Что делать дальше он, честно говоря, толком не знал, но это была мелочь. Разберется. Теперь ― разберется.
Через пять минут «МАН» снова вырулил на трассу. Илюха достал наушники и от нечего делать принялся пялиться в окно. В телефоне оказались два пропущенных от Никитоса и один от Нельки. По-хорошему, стоило бы позвонить, что-нибудь сказать, но не хотелось никого слышать ― и друзей тоже. Впереди был только Тридцать Шестой и голоса не оттуда раздражали.
Ощущение было странным: тех, от кого он уехал, слышать не хотелось, а с теми, к кому возвращался, он не знал, о чем говорить. А еще Илюха вовсе не был уверен, что в Тридцать Шестом его ждут.
Он сбежал ― сам, по доброй воле ― и уже на новом месте узнал, что Венька остался на сверхсрочную. Что-то Илюхе подсказывало, что такое решение Венька тоже принял с бухты-барахты, скорее всего, когда услышал о его отъезде. Злость и обида твердили, что ничего подобного, что Веньке просто было плевать на него, вот и остался. Хотя, если на чистоту, Илюха уже не очень помнил, из чего эта обида выросла.
Как бы то ни было, ее хватило надолго ― два года Илюхе удавалось растить и лелеять разлад, в первую очередь с самим собой. А всего-то и нужно было подбить под это дело мутную причину. Он настолько привык к своей обидке, что в последнее время она и в причине не нуждалась ― сама по старой памяти себя поддерживала, восстанавливалась по хвостам, как ловкий вирус.
А вчера он почти задохнулся. По-настоящему.
Вполне могло оказаться, что в Тридцать Шестом ничего принадлежащего ему уже не осталось. А что Венька звонил ― ну что ж, звонил, тому могла быть сотня причин. Но даже если и так, теперь Илюха хотел все выяснить. Сам.
Трасса оказалась прилично забита: автобус обгоняли легковушки и грузовики ― обгоняли, отставали, снова шли вровень, потом исчезали за каким-нибудь поворотом окончательно. Появлялись другие. Наблюдать за этим размеренным движением со своего места было словно медитировать ― в ушах отбивал километры негромкий бит, ветер трепал занавески, дорога пахла пылью и гудроном.
Илюха надолго залип на темно-синюю «Ниву», которая шла рядом с автобусом. Ничем не примечательная запыленная тачка с воронежскими номерами ― она двигалась в широкой тени «МАНа», а у заднего стекла покачивались кладбищенские цветочки.
Пасхальных цветов, вообще, вокруг было видимо-невидимо: они свисали с верхней багажной полки, торчали из-под сидений, из сумок и корзинок, принимали форму затейливых венков и длинных гирлянд.
Илюха поежился ― на секунду автобус напомнил катафалк. Пришлось снова уставиться в окно ― на весеннюю трассу смотреть было спокойнее. «Нива» минут пять помаячила слева, потом оторвалась от автобуса, и пластмассовые цветы больше не вздрагивали перед глазами.
В Бэбске Илюха, наконец, разжился едой ― слопал за один присест два огромных гамбургера, а потом долго грелся на солнце и тянул кофе из высокого пластикового стаканчика.
Никитосу он так и не позвонил.
К обеду Илюха почти полностью пришел в норму, более того, с каждым километром ночная эйфория возвращалась. Разум утверждал, что с таким настроем серьезные дела не делаются, а бардак в голове и беспричинное ликование вряд ли можно считать нормой, но остановиться Илюха уже не мог.
Амиталовый ступор ушел, голова работала как часы, он жадно смотрел в окно и мысленно подгонял автобус.
Четкого плана по-прежнему не было, зато азарт прибывал с каждой минутой.
Когда автобус начал сбрасывать скорость и постепенно прижиматься к обочине, Илюхе подумалось, что водитель хочет подобрать пассажира. Но вдоль дороги только шелестели листвой деревья, и не было никаких остановок. И пассажиров тоже не было. А в следующую минуту в салоне завоняло паленой резиной, и запаниковавший народ сорвался с мест.
Кто-то заорал «Горим!», кто-то с грохотом уронил в проход бутылку минералки. Никто не слушал, что говорит водитель, все ринулись к двери, галдя и отталкивая друг друга. Илюха вжался в кресло, стискивая рюкзак ― больший страх почему-то вызвала бестолково рвущаяся толпа, чем возможный пожар.
Крепко матерясь, водитель открыл обе двери, выпуская панику наружу. Через минуту в салоне никого не осталось.
Илюха, захватив на всякий случай рюкзак и зажимая нос ладонью, тоже выбрался на обочину ― одним из самых последних.
На секунду Илюху обрадовала вынужденная остановка ― лишняя возможность покурить и размяться. Он достал сигареты, обошел автобус. На воздухе едкий запах жженого пластика ощущался не так сильно. Никакого пожара Илюха не обнаружил.
У передней двери шумели пассажиры. Хмурый водитель вяло отмахивался от их вопросов, потом закатал рукава и вытащил из салона ящик с инструментами. Откуда-то снизу, окутывая колеса, все еще валил сизый дым. Водитель заглянул под корпус, словно мог там что-то рассмотреть, и с досадой сплюнул себе под ноги. Прошел вдоль автобуса, откинул заднюю крышку ― оттуда рванул горячий пар пополам с тем же дымом.
Похоже, дело было плохо.
Илюха затоптал в пыли сигарету ― радость от лишних пяти минут на воздухе быстро увяла. Никакими пятью минутами тут и не пахло.
Водитель поначалу принялся перебирать инструменты, потом махнул рукой и захлопнул ящик.
― Шеф, поедем когда? ― пробасил кто-то из толпы. И тут же снова все заголосили разом:
― Что случилось-то?
― Все, застряли?
― Водитель?!
Тот в сердцах швырнул под колеса автобуса кусок ветоши и процедил:
― Все, приехали.
Илюха по-настоящему встревожился. Закурил еще одну, прислушиваясь к разговорам.
Водитель достал мобильник, набрал чей-то номер.
― А я почем знаю?! ― орал он. ― Не доезжая Анны, Александровка, кажись. Мертво встали, движок, похоже. Да что ты меня пугаешь, пуганый уже!
Илюха прикинул ― Анна! От Анны до Тридцать Шестого оставалось самое большое километров семьдесят. Это значило, что им предстояло всего-то часа два пути. Глянул на мобильник ― так и есть, два без пятнадцати. Он даже зажмурился от злости. Придется торчать невесть сколько в двух паршивых часах от дома. Мертво, сказал водитель.
Шагнув к краю обочины, Илюха проводил взглядом несколько легковушек, промчавшихся одна за другой.
Предстояло ждать, пока за ними не пришлют другой автобус, скорее всего, из Воронежа. А это вряд ли будет скоро: пока волгоградские свяжутся с воронежскими, пока договорятся, пока найдут машину. Он представил себе, сколько займет это дело в пасхальный полдень и мысленно взвыл. Они застряли тут до вечера, не меньше.
Илюха нервно сжал лямку рюкзака, перехватывая взглядом разномастные машины. Мандраж никуда не девался, наоборот, рос, вырождаясь в лихорадочную жажду действия.
Водитель из последних сил отбивался от пассажиров.
― Не знаю! Я так же как вы тут торчать хочу, чо, не заметно? Не знаю! Сказали, как что ― сами перезвонят.
Совсем плохо.
Закинув рюкзак на оба плеча, Илюха решительно пошагал к обочине. Решилось в одну секунду ― ждать вечера в раскаленном жарой автобусе он не собирался. Ему до зарезу нужно было вперед.
Машина тормознула не сразу ― почти в километре от автобуса. Илюха просто шел, поднимая руку, когда позади слышался гул мотора. Подумалось, что если он доберется в Анну, там сможет сесть на какой-нибудь местный рейс до Воронежа. Идти было легко, и он не сомневался, что поступает правильно.
А потом к обочине прижалась тачка ― пыльная синяя «Нива», похожая на ту, которую он рассматривал утром. Только, скорее всего, это была другая.
Машина как машина, без тонировки, без дурацких наворотов, без пассажиров ― с одним водителем. Возле заднего окна пестрела россыпь пластмассовых цветов ― белое с красным.
«Может, та же самая, ― подумал Илюха, ― почему бы и нет».
Он ускорил шаг, распахнул дверцу.
― До Анны возьмете?
Водитель глянул на него изучающе, неторопливо кивнул.
В салоне пахло дешевым освежителем и чем-то еще мутно-кислым ― так пахнет в машинах, нутро которых давно следовало бы почистить.
Тронулись.
Илюха искоса поглядывал на водителя. Мужик средних лет ― что-то в районе сорока, может, чуть больше, короткие волосы, темная куртка. Профиль у него был жесткий, но правильный, с прямым носом и едва заметной сеткой морщин, разбегающейся от уголка глаза. Мужик как мужик, такие сотнями ежедневно курсируют из одного райцентра в другой ― не слишком чистые джинсы, потрепанный свитер, загрубевшие пальцы. Самое то, чтоб доехать хотя бы до Анны без особого напряга. Небось, начнет сейчас важно расспрашивать про учебу, будет кивать, вспомнит что-нибудь из своей молодости, спросит, откуда и куда ― обычный дорожный треп.
Илюха пристроил рюкзак в ногах и приготовился болтать ― огорчать нового попутчика ему не хотелось.
― Докуда тебе? ― первым делом спросил тот.
― В Воронеж, вообще-то. Но если до Анны докинете, отлично будет. А там разберусь.
― До Анны подброшу без проблем. Ты с этого, сломался который? ― И кивнул куда-то себе за спину.
Сломавшийся автобус на последнем отрезке трассы был всего один ― их волгоградский «МАН».
― Ага, с него. Вроде, с двигателем что-то, ― с готовностью поддержал Илюха. Он был вовсе не против дорожного трепа. Более того, поговорить даже хотелось ― вот так, ни о чем, с незнакомым человеком, почувствовать причастность к нормальным людям, словно он такой же нормальный, а не беглый псих, который подорвался на ровном месте за много километров. Только чтоб посмотреть на Веньку. Поговорить с ним. Пусть недолго, но он будет ощущать себя как все: обычный пассажир заглохшего автобуса.
Незнакомец кивнул.
― Пасха, домой на праздники?
― Нет, ― без раздумий выпалил Илюха, ― мать заболела, срочно пришлось сорваться.
― Вон чего. Сочувствую.
Он с грустью отметил, что не ощущает даже тени раскаяния.
― Конечно, когда свои ждут и часы считают, невмоготу на трассе топтаться. Я сам бегом бы рванул… ― поддержал незнакомец.
Илюха нащупал в кармане телефон и зачем-то выдал:
― Да не ждут они, думают ― не выберусь. Я не стал предупреждать, чтоб, если что, впустую не надеялись. Сам толком не знал, получится или нет.
Незнакомец согласился и с этим:
― Тоже правильно. Родня, она всегда паникует, свои же.
― Ага, ― рассеянно кивнул Илюха, ― а далеко? До Анны? Мы щас где?
Тот обстоятельно вздохнул, сильнее опустил боковое стекло.
― А мы сейчас… ― одновременно он принялся шарить по карманам ― похоже, искал сигареты. Или, может, телефон. Найти не получалось, незнакомец чертыхнулся. Когда Илюха уже хотел достать свои, «Нива» прижалась к обочине и замедлила ход.
― Да драть их, а. Куда ж вечно валятся? ― с этими словами он, морщась, полез рукой под сиденье.
Илюха все же достал пачку ― вынужденная остановка раздражала.
― У меня… ― начал он, а закончить не получилось. Любовое стекло вдруг исчезло, на лицо легла душная темнота, глаза защипало. На мгновение Илюхе показалось, что он снова в своей комнате, в общаге ― лежит на кровати, а вокруг темень, и ни вздохнуть, ни проснуться. Потом темнота сгустилась, сжалась до дрожащей точки, Илюха чувствовал, что сам он, вроде, есть, а тело его исчезло. Последним, что он увидел, были красные с белым пятна, похожие на пластмассовые кладбищенские цветы.

12 мая, 16:11
Когда вспоминаешь про зубы


В лицо ударила упругая холодная струя: в нос, в закрытые глаза, в губы, было бы даже приятно, если б не так резко и холодно. Илюха фыркнул ― ну уснул, нахуя опускать окно на полной скорости? Но когда холодные капли потекли за шиворот, он понял, что никакое это не окно. Ледяная влага ползла по груди, заставляла ежиться, Илюха помотал головой, попытался открыть глаза, хотел коснуться лица, потереть глаза ― не получилось.
Голова болела так, что ныли даже глазные яблоки.
Шею ломило.
Он ехал в автобусе и спал. Снова уснул, как придурок. Он помнил, что на трассе что-то произошло, но, похоже, ничего страшного, раз автобус по-прежнему был в пути, а он еще раз умудрился заснуть. Виной всему мандраж и нервы. Случались периоды, когда Илюха только и делал, что спал ― это был безотказный проверенный способ.
Веки расклеивались с трудом, белое пятно расширялось, давило на глазницы, раздражало, путало.
Что-то было не так.
Не так.
Илюха потряс головой. Такие ощущения обычно случались, если Никитос будил его в разгар крепкого феназепамового сна.
Яркое пятно качалось из стороны в сторону, никак не желая превращаться в реальность. Илюха с усилием сфокусировал взгляд. Первое, что он увидел ― лицо своего недавнего попутчика. Лицо было лицом каких-то пару секунд, а потом он получил такой удар в живот, что окружающий мир сначала стянуло до размеров игольного ушка, а потом разнесло в болезненно пульсирующую опухоль.
Кишки превратились в жгут из колючей проволоки. Лицо незнакомца окончательно исказилось ― превратилось в резиновую маску с носом-дырой и трещиной вместо рта.
Рядом был кто-то еще ― Илюха расслышал сиплый возглас, а потом получил еще один удар.
Он должен был упасть ― ноги подломились, пространство прошивали сияющие спирали, глаза защипало слезами ― должен был упасть, но каким-то чудом сохранял вертикальное положение. Рук он не чувствовал.
Следующий удар пришелся в челюсть. Левая часть лица сразу онемела, в уши посыпался колючий звон, резиновая маска незнакомца растянулась в улыбке.
Перед глазами поплыло. Илюха попытался закрыться руками, отвернуться, хоть что-нибудь ― бесполезно.
Очередной удар заставил его крепко пошатнуться, почти отлететь в сторону, но руки он, наконец, почувствовал ― запястья прошила боль, словно их кромсали лезвием.
Дальше удары посыпались один за другим.
Он оставался в сознании.
Он заорал бы, обязательно заорал бы в голос, но стоило ему открыть рот, удары вышибали из легких остатки воздуха, получалось только кашлять и хрипеть.
В какой-то момент он услышал глухие всхлипы пополам с едва различимым бормотанием, но определить, откуда звук, не удавалось. Потом кто-то взял его за подбородок. Прикосновения и звуки ощущались через толстый-толстый слой ваты: кожа превратилась в кусок пластилина.
По шее текло что-то теплое.
Позже Илюхе казалось, что рядом кто-то кричит, но он толком не мог понять ― настоящий ли звук или это шутки разбитой головы. А следом тут же думал, с чего бы его голове быть разбитой, кому и зачем потребовалось его бить?
Пахло мокрым железом и старой пылью, а еще ― тяжелым сном и страхом. Ему часто снились кошмары, особенно когда он долго спал на таблетках, а потом резко соскакивал и старался обходиться своими силами. Бывали разы, когда он видел сон, понимал, что это сон, возможно, один из самых адских, что ему приходилось смотреть, но проснуться не получалось: глаза просто не открывались, а тело не слушалось.
В кошмар вплетались посторонние звуки ― кто-то кричал рядом, совсем близко. Сначала крики с трудом пробивались сквозь мокрую вату, которая наполняла голову, но с каждой минутой приобретали отчетливость, вгрызались в мозг все острее, грозили вот-вот взорвать череп изнутри. Это был не заполошный визг внезапного страха, когда человек кричит от неожиданной угрозы, а настоящие крики осознанного, прочувствованного ужаса, когда четко видишь беду и отвратить ее никак нельзя. Так могла бы кричать корова на скотобойне, которую не прикончил первый удар незадачливого забойщика. Так кричат существа, которые уже не обращают внимания на окружающий мир и не контролируют своих реакций ― их разум потонул в море чистых рефлексов. Существа, которые чувствуют только один запах ― запах сырого железа.
Илюха понятия не имел, что происходит, но подумал, что больше не хочет просыпаться.
Дурной сон, дурное пробуждение, скверная идея. Все ― от начала и до конца ― было скверной идеей.
Крики стихли, закончившись хриплым грудным кашлем.
Илюха услышал что-то еще, то ли слова, то ли шарканье ног.
А крики стихли.
Илюха чувствовал, что у него нет тела. Совсем недавно, когда его били, тело было на месте, а теперь исчезло. Он постарался прокрутить пленку назад ― получалось с трудом, со скрипом, словно по длинной целлулоидной ленте царапали песком. Последнее, что вспоминалось ― незнакомец за рулем «Нивы», шарящий по полу в поисках пачки сигарет. А перед этим ― автобус, дым, трасса, пассажиры на обочине, пасхальные цветы.
В ушах звенело.
Илюха попробовал облизать губы ― язык во рту казался распухшим и неповоротливым, как дохлая жаба.
Рядом кто-то глухо заскулил.
Когда ему все же удалось пошевелить языком, левая щека отозвалась острой болью.
Он почувствовал, что рядом кто-то стоит. Совсем рядом, настолько близко, что чужое сухое дыхание почти касалось кожи. Этот кто-то приподнял Илюхину голову за волосы на макушке и на пару секунд тот по-настоящему оглох.
Паники не было, был только липкий тяжелый ступор. Что-то не так было с его ртом. Что-то еще беспокоило кроме раздувшегося неповоротливого языка.
Сто лет назад, еще в школе, его классуха часто повторяла: «Любая собака вспомнит про зубы, если ее загнать в угол». Ее голос почему-то всплыл мутным воспоминанием, когда Илюха пытался коснуться языком собственных зубов. Сначала он ничего не чувствовал, а потом сообразил, что один из коренных шатается в такт осторожным движениям языка. Наверное, оно было бы больно, но эту боль вытесняли другие ― продолжала ныть щека, тянуло кожу на макушке, саднило переносицу.
Илюха с остервенением принялся раскачивать языком несчастный зуб, а дурацкую фразу словно заело.
Любая собака вспоминает про зубы, если ее загнать в угол.
Любая собака.
Любая.
Это была чистая правда: раньше он и думать не думал про зубы, не вспоминал про них, а теперь тер языком влажную эмаль и думал, что у него ― офигеть ― есть зубы. Они могут шататься и даже выпасть, каждый из зубов запросто можно было потерять. Зубы всегда были чем-то привычным и не приносящим беспокойства, о них не было нужды помнить. А теперь вспомнил, надо же.
Значило ли это, что он превратился в любую собаку?
Кто-то дернул его за волосы, приподнимая голову выше.
Илюха еще пару раз качнул легко подающийся зуб и медленно открыл глаза.

12 мая, 17:53
Кореец


― А я на гражданке трусливый был. А вдруг тот чо скажет, а этот чего сделает, а здесь споткнусь, а то и упаду. А там ― другое дело. Там ты или жив или трус. Там как-то… шелуха сваливается, что ли. Отстает все начисто.
Голос звучал так тихо, что едва получалось разбирать слова. Незнакомец ни к кому не обращался. Просто делал свое дело и бубнил себе под нос.
Илюха не слушал, он смотрел.
С того момента, как он заставил себя проснуться, мозг отказывался воспринимать увиденное. Он видел и проговаривал все это про себя, но получались просто сухие формы без содержания ― почувствовать окружающее не получалось. Это был не сон, но реальностью это тоже быть не могло. Просто не могло.
Помещение было крохотным и грязным: света сквозь слепое окошко под потолком едва хватало, чтобы обозначить углы и стены. И мусор на полу, и серый потолок в проплешинах отставшей штукатурки. И людей ― кроме Илюхи и его ненормального попутчика в помещении были люди.
Вдоль ободранных стен тянулась старая проржавевшая труба, криво сочлененная на углах. Люди, которых увидел Илюха, были пленниками этой трубы, впрочем, как и он сам: их запястья с трубой прочно соединяла проволока, туго намотанная в десяток оборотов.
До него дошло, почему он не чувствовал рук.
Люди… одного из них человеком назвать можно было с очень большой натяжкой. Высокий, плечистый парень, по виду даже выше Илюхи, хотя тот ко второму курсу ухитрился вымахать неслабо, больше напоминал не человека, а бесформенное истерзанное чучело. Лица его было не разобрать из-за сплошной корки крови, загустевшей и спекшейся до черноты ― засохший слой походил на безликую маску, покрывал шею, плечи, марал футболку до самого края ― какой уж тут человек. У маски не было глаз, не было рта, не было мимики, только густо-алая чернота, напоминающая жесткий хитиновый панцирь.
Сам того не замечая, Илюха расшатывал и расшатывал проклятый зуб, и вглядывался в потеки крови на синих джинсах. Он вытянулся в струну, весь ― каждое волокно в теле, каждый нерв, каждый мелкий волосок ― он проснулся посреди одного сплошного кошмара. Нужно было смотреть. Усилием воли Илюха снова заставил себя поднять глаза.
Голова чучела безвольно упала на правое плечо и так замерла, перехваченные проволокой запястья посинели и раздулись, волосы склеились в неровные пучки. Илюха заставлял себя медленно скользить взглядом по багровым очертаниям фигуры, не пропуская ни единой детали, не моргая, не шевелясь, не анализируя. Только смотреть. Снова вверх ― по сантиметру, затаив дыхание, держа мышцы в болезненном напряжении ― вверх, вверх, вверх. Но когда взгляд снова добрался до головы, он не выдержал ― крупно вздрогнул.
У чучела не было левого уха. Окантовка, похоже, тщательно выстриженная в хорошей парикмахерской, открывала кровавую кляксу и куски изодранной кожи там, где обычно у людей имелось ухо ― оттопыренное, большое, маленькое, уродливое, красивое, любое, но ― ухо. У чучела уха не было.
Илюха вздрогнул и больше сдерживаться не вышло ― взгляд в панике заметался вверх-вниз, выхватывая части страшной картинки: алые дыры там, где куски одежды были вырваны прямо с кожей, словно их рвали чем-то кривым и острым, подломившиеся колени, темную кровь на полу, мешавшуюся с пылью, темные разводы на облупившейся стене. Ноги. Ноги, ноги ― чучело стояло босое. Ступни криво упирались в липкое месиво, раздавленные, изуродованные, и Илюха вздрогнул еще раз ― пальцев на ногах не было тоже.
Ухо и пальцы ― их зачем-то отрезали.
Из панической прострации Илюху вывел грохот. Незнакомец, подобравший его на дороге, медленно ходил вдоль стен и стаскивал в угол мусор: доски, куски арматуры, пустые жестянки. Илюха присмотрелся. Нужно было ухватиться за что-то. Остановиться на чем-то. Зажать что-то зубами и взглядом.
Помещение. Комната. Дыра, в которую он угодил. Грязь, полумрак, пыль, штукатурка, мусор, стены и потолок.
Как он попал сюда из наполненного людьми вокзала? Из прожаренного весенним солнцем автобуса ― как?
В углу возле двери высилась ободранная деревянная коробка ― старый шкаф для посуды, когда-то крашенный синей краской, а теперь потемневший и рассохшийся. Под грязным окном висела крохотная щербатая раковина, покрытая грязью и давно не знавшая воды.
Что это было за место? Что тут творилось?
Бесформенное чучело с сочащейся из ран сукровицей, сгорающее под своим панцирем-коркой, говорило Илюхе, что, может быть, он здесь умрет. Об этом говорил шатающийся зуб и голос его школьной классухи, а ведь он даже не помнил, как ее зовут. И незнакомец ― незнакомец тоже говорил об этом.
― …Наверное, в советские времена колхоз там был. Деревня. Недалеко от Шатоя, километрах в пяти. Там они нас и держали. Во, дурь какая ― народу полно, солдаты, блокпосты, журналисты, и эти, как их… представители, и никто, ни одна срака не знала, что мы рядом. Шум по газетам, вроде, подняли поначалу, но замяли быстро ― кому-то оно не надо было. Я откуда про газеты знаю ― Сагит нам лично их читал. Московские. Вытащит нас вечерком из ямы, поставит на колени мордой в пол, и читает. Шапку снимал… Я лицо его не очень помню, а шапку запомнил хорошо ― обычная такая «пидорка», черная. И флажок сбоку приколот был… маленький. Зеленый с красным. Я только шапку и видел, когда он читал ― читает, а сам «пидораску» свою в руке держит. Я столько раз во сне видел, как душу его той шапкой. В рот, в рот заталкиваю, н-на, получи, гнида, еще, глубже, глубже, и так она у меня хорошо входит, а Сагит только хрипит и корчится. А я глубже, глубже еще, прямо в пищевод. Н-нда… Сначала они нас не трогали, пинали только, да на колени ставили постоянно, обычай какой-то ихний, Сагит говорил. А потом мы стали не нужны, ну, я так понял, или, может, дошло, что ничего за нас не дадут. Потому газеты и заткнулись быстро. Он п-пришел как-то и Санька забрал. Одного. На Пасху дело было. Весна, цветет все, и дымом, дымом пахнет. А Санька нет, я один в яме трясусь. Не боялся я смерти, и Сагита не боялся, а в ту ночь, помню, меня аж выворачивало от страха. Я все думал ― что такое? Что за херня со мной? Санька только под утро привели. Притащили… Весь в кровище, в грязи. И левая нога раздавлена… без пальцев. Сагит смеялся, говорил, еще пару недель у меня тут посидите, и я из него самовар сделаю. Каждый день буду по куску отрезать.
Илюха сглотнул, превозмогая боль в распухшем языке.
Незнакомец ходил, гремел хламом, который собирал по всей комнате и не замечал никого, словно был тут один. И говорил. Говорил.
Незнакомца нужно было слушать. Нужно было понять, что творится. Собраться получалось плохо. Он не знал, чего хочется больше ― заорать в голос или замереть, исчезнуть. Слиться со стенкой, стать частью трубы, к которой его привязали, стать невидимкой. Переносица взрывалась болью, череп мерно гудел пульсацией крови.
Илюха тяжело повел шеей и сосредоточился на втором пленнике ― на багровое чучело в углу комнаты он старался больше не смотреть. Вторым была девушка. Встрепанные длинные волосы вызывали странную ассоциацию, словно разлапистый желтый веник окунули пушистым концом в алую краску. Только никакая это была не краска, конечно. На концах пшеничные пряди рвано мешались с красными, а лицо не просматривалось ― девушка уронила голову на грудь, криво прислонившись к стене. Она еще сохраняла человеческий облик: одежда была цела, только розовая майка слегка разошлась по боковому шву, будто за нее кто-то яростно дернул. И красные пятна виднелись лишь спереди ― несколько широких расплывшихся мазков. И… и обувь была на месте. Похоже, незнакомец старался полностью выработать ресурс одной куклы, прежде чем перейти к следующей. А разминка с кулаками ― так, пометить территорию.
Илюха стиснул зубы. Коренной противно хрустнул и уперся в щеку.
― Через неделю у Санька начала гнить нога и язвы пошли по всему телу ― Сагит взялся его как мишень для дротиков ставить, всего издырявил, глаз выбил. И пальцы отрезал. Ничего нельзя было сделать. Я старался, как мог, всю воду тратил, чтоб ему раны промывать, перевязывал, я их вылизывать был готов, да толку-то. Мы в яме сидели, а там крысы с нами на одной соломе спали. Вот так… и кончился Санек. Сепсис. ― В этом месте незнакомец замер. Выпрямился, отвернулся к стене и стоял спиной к Илюхе минуты три. А потом сдернул с чудом уцелевшей полки шкафа простую дорожную сумку ― Илюха ее поначалу не заметил ― и принялся что-то искать.
Он завороженно наблюдал за движениями незнакомца. Тот размеренно рылся в сумке, что-то бормотал шепотом, а время от времени издавал совсем непонятные звуки ― вроде, хихикал. От этого вязкого бормотания пополам с шелестом смешков спина шла мурашками. В мужчине, склонившемся над дорожной сумкой, не было ничего общего с попутчиком, подобравшем его на трассе: тот был чуть потрепанным, простецким и в доску нормальным мужиком. Этот выглядел насквозь безумным.
Незнакомец резко поднялся, вжикнув молнией сумки, и Илюха похолодел ― тот сжимал в руке молоток.
Кровь снова ударила в голову горячим вихрем, очертания комнаты пошатнулись.
Незнакомец шагнул к кровавому чучелу в углу, которое, похоже, окончательно ушло в себя. Внутри все сжалось. Он очень хотел закрыть глаза, но невесть откуда взявшаяся уверенность твердила, что это неправильно. Нельзя. Нужно было смотреть.
На секунду Илюхе показалось, что незнакомец хочет добить беднягу молотком, но когда стало ясно, что тот на самом деле собирается сделать, он всем сердцем пожалел о первом, несбывшемся варианте.
Кроме молотка в руке у незнакомца оказалось два гвоздя ― толстых, тускло блестевших в пыльном полумраке. Незнакомец буднично опустился на корточки рядом с изуродованными ступнями, словно собирался починить стул. Приладил гвоздь поверх окровавленной ступни и занес молоток.
Удары вышли на удивление глухими ― Илюха ожидал чего угодно, но только не этих сухих, размеренных хлопков. А в следующую секунду он удивился еще больше ― темная масса, некогда бывшая человеком, хрипло застонала, затрясла головой, а потом резко, рвано задергалась. Илюха не думал, что оно еще способно чувствовать боль и реагировать. Оказалось ― ошибся.
Желудок доверху наполнился паникой ― у паники был привкус желчи. Пульс остро застучал в виски.
Справа от него что-то двинулось. Покосившись, Илюха увидел, как девчонка медленно приподнимает голову, тяжело встряхивает ею, чтобы отвести мешающие пряди. Ни к селу, ни к городу вспомнилось, как вчера он сам отводил в сторону Нелькины волосы, чтобы поцеловать ее в шею. У нее был похожий цвет ― яркий, пшенично-русый. Только без алых разводов. Паника рвалась наружу.
Когда незнакомец занялся второй ступней, чучело тяжело захрипело, от губ к груди протянулась толстая нить красной слюны.
Девчонка рядом рванулась так, что труба заходила ходуном ― Илюха машинально отметил, что сооружение было не то чтобы очень прочным. Во всяком случае, гремела и вздрагивала ржавая железка изрядно.
Незнакомец продолжал приколачивать к полу вторую ступню.
Девчонка дернулась еще раз, словно это сквозь ее мясо и кости продирался железный стержень. А потом она закричала:
― Отвали от него, мразь! Прекрати, хватит, ублюдок!
Илюха чувствовал, что к его горлу кровавой волной тоже подкатывает крик ― паника искала хоть какого-нибудь выхода. Он едва сдерживался от того, чтобы тоже не начать дергаться и трясти трубу. Он изо всех сил принялся терзать языком шатающийся зуб, чтоб хоть немного прийти в чувство. Не помогало.
В воплях девчонки уже нельзя было разобрать слов ― один сплошной хриплый визг пополам с ржавым грохотом сдерживающей ее железяки.
Незнакомец не обращал внимания ― он методично покончил с гвоздями и поднялся. Чучело притихло, только крупно тряслось и мотало головой.
Илюха вдруг сообразил, что он произносит слова ― шепотом. Шатает, шатает проклятый зуб и шепчет с наждачным присвистом:
― Ты кто? Ты кто, блядь, кто, кто ты такой? Сука, ты кто?..
Незнакомец вдруг быстро шагнул к девчонке и отвесил ей каменную оплеуху. Илюха рассмотрел на полке облезлого шкафа что-то разноцветное и яркое, похожее на воланчики для бадминтона, а когда понял, что это такое, сил сдерживаться не осталось.
― Ты кто?! ― орал он. ― Ты кто, ты кто, ты кто?!
На темном рассохшемся дереве лежали веселые дротики для «дартса».
Незнакомец перевел дух, удерживая девчонку за шею. Невыразительно глянул на Илюху и спокойно ответил:
― Кореец.

12 мая, 18:49
Как тебя найдут, если никто не знает, что ты пропал?


Сквозь голову гремучей змеей полз сухой скрип ― насквозь, из одного уха в другое. Илюхе казалось, что он снова задремал, а кто-то рядом водит ногтем по ржавой трубе. Царапает, скрипит ― совсем близко.
Во рту пересохло. Язык из дохлой склизкой лягушки превратился в булыжник.
Он хотел спать дальше. Больше всего он хотел закрыть глаза и спать, спать, спать, а потом проснуться в общаге на своей кровати: с лекарственной горечью во рту, с головной болью, с влажной от слюны подушкой, со слабостью в теле ― чтобы все как всегда.
Чуть поодаль металлически звякнуло что-то, и Илюха в который раз с тоской понял, что так не выйдет.
Веки весили целую тонну.
«Кореец, ― пояснил в ответ на его крики чокнутый незнакомец. ― Кореец».
Он говорил так, словно представлялся в ответ на дружеское приветствие. А потом взялся за разноцветные дротики, будто почувствовал, что Илюха их заметил. Для девчонки дротики стали сюрпризом. Она приходила в себя после оглушительных затрещин, на грудь, на розовую майку падали яркие капли, а в волосах появилось еще несколько алых прядей ― там, где волосы налипли на перепачканную кровью щеку.
Илюха не знал, слышала ли она россказни Корейца перед тем, как тот принялся орудовать молотком, но дротики были для нее полной неожиданностью. Не успел он даже глазом моргнуть, как девчонка закричала. Завизжала ― громко, протяжно, истерически. Звуки метались между пыльными стенами, старались пробиться наружу, за пределы адской комнаты, но, разумеется, бесполезно. Их впитывал грязный пол, куча мусора, кривой шкаф в углу ― комната запирала их, прятала, подчеркивая безумное всесилие Корейца.
Илюха почувствовал, как у него подламываются колени. Он никогда так не боялся ― никогда, за всю свою жизнь.
Первым полетел красный, следом ― зеленый. Желтый, оранжевый. Яркие хвосты дротиков странно смотрелись на сплошном грязно-сером фоне. Илюха заставил себя повернуть голову и смотреть. Кореец не бросал наугад, он целился. Он точно знал, куда попадет, бросал легко, расслабленно, почти шутя. Худое лицо в бороздах морщин почти не меняло выражения. Он был спокоен. Он делал все правильно.
Дротики вонзались девчонке в ноги: красный ― в бедро ближе к внутренней стороне, зеленый ― в правую икру, желтый ― в другую. На оранжевом Илюха закрыл глаза. Он заткнул бы еще и уши, но у него не было рук, руки принадлежали трубе.
Крики продолжали биться о стены, но больше не будоражили, только ранили больную голову и вяло раздражали. Адреналин весь выгорел, глаза открывать не хотелось. Илюха не хотел видеть, как Кореец встанет напротив него и занесет руку с дротиком.
Наверное, он снова отрубился.
Во всяком случае, пока он дрейфовал по волнам спасительной темноты, крики стихли. Их место занял глухой песочный скрип, мерно сверлящий череп.
Илюха не сразу понял, что этот звук издает он сам ― его дыхание, а когда понял, почти не удивился. Ребра с правой стороны пульсировали, трахея горела, словно в горло и правда набили сухого песка. Дышать было тяжело.
Он открыл глаза, медленно осмотрелся.
В помещении стало намного сумрачнее, похоже, солнце окончательно ушло с их стороны.
Все было по-прежнему, никуда не исчезло: чучело в углу казалось еще более бесформенным и оплывшим, словно разлагалось на глазах, в углах громоздился тот же мусор, стены были те же, то же окно ― не сон. Илюха со злостью прикусил щеку изнутри ― собственная подспудная надежда, что кошмар рассеется после пробуждения, начинала бесить.
Ничего не изменилось, кроме одного ― Корейца в комнате не было.
Илюха быстро покосился на девчонку и едва не вскрикнул от неожиданности: та внимательно смотрела на него. Выглядела она не очень ― разбитый нос, подбородок и щеки в пятнах засохшей крови, правый глаз полностью заплыл, но взгляд был вполне осмысленным. Илюха вдохнул поглубже, прислушиваясь к своему дыханию, а потом сказал первое, что пришло в голову:
― Где он?
Девчонка медленно повела шеей, поморщилась, потом замерла на долгих несколько секунд, и когда Илюха уже подумал, что она ничего не ответит, произнесла:
― Не знаю. Ушел.
Следующий вопрос был очевидным, но Илюха внезапно замешкался: мысли ворочались туго, формулировки выглядели странными, почему-то казалось важным то, как он это озвучит. Что скажет.
«Что с тобой случилось?»
«Что с нами случилось?»
«Как ты здесь оказалась?»
«Мы где?»
Илюха одернул себя ― странными были не формулировки, а то, что он беспокоился о подобной ерунде. Сейчас: когда в паре метров от него, скорее всего, труп, а справа ― девушка с разбитым лицом. И сам он все никак не может избавиться от навязчивой потребности шатать языком наполовину выбитый зуб. Все было странным, все, но только не формулировки.
И он сказал:
― Что происходит?
Девчонка дернула плечом. Ничего не ответила. Лицо снова скрылось за пшенично-красными прядями.
Илюха подумал, что, пожалуй, не зря задумывался о формулировках. На территории Корейца все имело значение ― все.
Он снова осторожно втянул воздух и повторил попытку:
― Ты давно здесь?
Пряди качнулись, девчонка шмыгнула носом.
― Со вчерашнего дня. Когда я в последний раз смотрела на часы, было восемь.
Илюха глянул на ее ноги ― дротиков не было, по серой материи леггинсов расползлись красные пятна. Самое крупное пятно с внутренней стороны бедра вдруг напомнило, как в школе одна из девчонок проворонила начало месячных и весь класс потом стебал беднягу до выпускного. Его передернуло: в голову лез сумасшедший бред. А думать нужно было совсем о другом.
«А о чем надо думать? Тебе осталась-то от силы пара часов, о чем тут надо думать? И надо ли вообще?»
Илюха со злостью качнул свой несчастный зуб.
Что вообще происходило? Сейчас ему полагалось быть в Тридцать Шестом, болтать с Серегой, встретить со смены отца, выдумывать предлог для своего внезапного приезда. А потом…
Он с силой свел челюсти так, что щека запульсировала.
Какая разница, если сейчас он вообще неизвестно где ― у черта на куличках, между Анной и застрявшим на трассе автобусом. В ночном кошмаре.
Девчонка снова заговорила:
― Такая тупость… У нас машина встала не доезжая Анны. Пашка хотел эвакуатор вызывать, но мы ни одного местного номера не знали. Вечер к тому же… Стали голосовать… и этот… прямо сразу остановился. «Нива» темно-синяя у него, телефон нам сказал, дядька как дядька. А потом Пашка залез под капот, он глянул тоже и говорит: «Это ремень генератора у вас или еще какая мелочь. Двигатель, главное, в порядке. Я тут недалеко живу, в Успенке, километра три, ближе, чем до Анны, если хотите, могу посмотреть. Все равно в такое время вы в мастерскую не попадете». А я…
Она снова шмыгнула носом и замолчала ― голос сорвался. Илюха ждал, больше всего боясь, что она расплачется. Но девчонка продолжила:
― Я не знаю, о чем я подумала. Он выглядел таким спокойным и уверенным. Он сказал, что разбирается в машинах, упомянул, что в Анне сдерут втридорога за ерундовую, в общем, поломку. И, конечно, не настаивал, просто предложил. С деньгами беда, спешили, ну и Пашка, он как-то сразу был настроен согласиться, я на него смотрела, как он нашу машину к его «Ниве» цепляет... И все. В полчаса все случилось…
Илюха молча слушал. Он знал, о чем она говорит, словно извиняясь за собственную глупость, он знал, как это выглядело весенним вечером на трассе ― и от этого становилось еще гаже. Они оба допустили одну и ту же ошибку ― они просто не верили в такое. Они о подобном ничего не знали. В их мире, где теплые сумерки, и закатное солнце, и трасса, полная машин, и пыльная Пасха, ― в их мире ничего похожего просто не существовало. Где-то там, где угодно: в жутких новостных блоках, в интернетных крипи-тредах, в странах третьего мира, в фильмах, в конце концов, но не с ними, не посреди обычного дня. Это было как идти по знакомой дороге, а потом вдруг провалиться в яму, полную змей. Ты и не подумаешь ее избегать, не подумаешь быть осторожным, просто потому что наверняка знаешь ― на твоей дороге такой ямы не существует.
А она, между тем, нашлась.
Темная яма, специально для тебя.
«Она сказала, что Кореец взял на буксир их тачку и привез сюда на своей машине. Забудь. Забудь о ямах».
Илюха повертел шеей, примериваясь к болезненным ощущениям, договариваясь с собственным телом. Спросил:
― Что было дальше?
Девчонка тяжело привалилась к стене.
― Мы съехали с трассы. Ехали через поле по грунтовке, никаких указателей не было, но скоро, и правда, показалось село. Точнее дома вдалеке, а еще раньше ― какие-то корпуса. Я не знаю, склад, ферма, что-то типа фабрики? Я, вообще, не сильна, но скорее всего колхозный склад. Дома были далеко… Он поехал к этому складу, а когда остановился, объяснил, что работает тут сторожем. Я фиг поняла, зачем нужно сторожить запертые развалины, но Пашка меня… В общем, он привез нас на территорию и сказал, что в одном из корпусов гараж и мастерская. Пашка пошел с ним внутрь, я в машине ждала. Потом надоело ждать, я ― внутрь, их окликнула, и все. Очнулась ― темнота, руки связаны намертво, рот чем-то забит… Я ревела, пока не отключилась. А утром он меня сюда притащил. В эту комнату, и здесь…
Илюха не удержался, перебил:
― На территорию? Так ты видела, что там снаружи?
Вместо ответа девчонка вдруг всхлипнула и спросила:
― Нас найдут? Нас ведь найдут, да?
И тон, и вопрос отдавали надвигающейся истерикой. Илюха почувствовал, как в горле снова кислит, перед глазами замельтешили белые точки. Он никогда не думал, что может быть настолько отзывчив к чужим эмоциям, но здесь, во внезапной яме, оказалось, что он улавливает их на раз-два ― и немедленно заражается самыми сильными. Он заставил себя глубоко вдохнуть, покачал зуб, прислушался.
Девчонка продолжала всхлипывать.
― Как тебя зовут? ― Истерики ни в коем случае нельзя было допускать. Кто знает, где сейчас Кореец.
Она не отвечала целую долгую минуту. Потом выдавила кое-как:
― Какая разница? Ты что, не понимаешь ни хрена? Какая разница, как зовут меня, как зовут тебя, какая вообще разница? ― Последние слова размылись противной визгливой нотой, растрепанная голова затряслась. ― Он швыряет в нас дротики!.. Он… он… Какая, мать твою, разница, как меня зовут?
Илюха прикрыл глаза. Он бы обнял ее, встряхнул, может, даже, влепил бы ей пощечину, но сейчас имелись только слова. Со словами у него всегда были проблемы.
― Послушай. Ты хочешь знать, найдут ли нас? Будут ли нас искать? Нет, блядь, никто нас не найдет. Подумай сама ― как тебя найдут, если никто не знает, что ты пропал? Ты же не оставила маме с папой записку, что тебя сцапал ебнутый псих?
С каждым его словом девчонка всхлипывала все горше и Илюха отчаялся. Похоже, со словами у него все было целиком безнадежно. Но, когда он уже подумывал, какую из валявшихся под ногами щепок пнуть в ее сторону, она вдруг затихла. А потом пробормотала:
― Алла.
Илюха выдохнул. Между стенами на несколько секунд повисла тишина.
― Алла. А он ― Пашка да? ― Илюха сам не знал, чего так прицепился к этим именам, но тут же стало ясно, что во второй раз прием не сработал.
Алла подняла голову, напряглась всем телом и рванулась в сторону темной массы в углу. Чучело, бесформенная куча, живой мертвец всего в нескольких шагах ― для нее он был кем-то другим, кем-то значимым и важным. Впервые за последние пару часов Илюха ощутил что-то похожее на радость ― оттого, что не находится на ее месте.
Труба содрогнулась под рывками, едко заскрипела, со стены посыпалась пыль. Илюха почувствовал, как его сердце зачастило вслед за чужой животной паникой. Он напряг ноги, тоже дернулся вперед. Труба заходила ходуном.
В голове мелькнула невнятная надежда.
― Стой! ― заорал он. ― Стой, замри, не дергайся, блядь!..
Девчонка не реагировала. Она бестолково рвалась, то и дело спотыкаясь о мусор под ногами, и не падала только благодаря проклятой трубе.
― Остановись! Остановись ты, послушай меня, тупая пизда!
Бесполезно. Через минуту она ослабнет и улетучится единственный призрачный шанс.
― Кто-то сюда идет, тихо! ― оно вырвалось само, но внезапно подействовало. Похоже, контакты в мозгу Аллы настолько перегрелись, что реакции следовали не сразу ― как вышло недавно с именем.
Она замерла, тяжело дыша и загнанно озираясь по сторонам. Илюха зачастил, пока ее снова не сорвало в истерику:
― Слушай сюда. Тут все трухлявое и гнилое, зданию уже лет сто. Слушай. ― Он старался вкладывать в свой голос всю надежду, какая была, старался разжечь из крохотной искры хотя бы плохонькое пламя. ― Чувствуешь, как она трясется? ― Для наглядности Илюха несколько раз напряг плечи. Труба нехотя ответила ржавым скрипом. ― Чувствуешь? Она уже расползлась к хуям там, на швах, проржавела и еле держится. ― Он намеренно сгущал краски, преувеличивал их возможности, торопился, спотыкаясь о хриплое дыхание. ― Нам надо вместе… одновременно ее шатать. Синхронно, понимаешь? Скакать не в разнобой, а с умом. Понимаешь?..
Судя по взгляду Аллы, та ничего не понимала. Но слушала и больше не начинала плакать, а это уже было хорошо.
― Учти, нас никто не найдет. Никто. Он просто вернется, обдерет с нас шкуры заживо, и оставит здесь гнить. Будет ходить и любоваться, как мы подыхаем. Он псих, заметила? Слышишь меня? Понимаешь? ― Напряженное горло саднило, слова отдавались болью где-то в боку. ― Кивни… кивни, если слышишь. Просто кивни, и мы продолжим.
Алла медленно кивнула, заворожено глядя на него. Илюха перевел дыхание.
― Смотри, она сильно просела там, слева, у самой стены. И уже, наверняка треснула. Но постараться придется от души, пиздец как придется постараться. Сможешь? Попробуем? Больше у нас ничего нет… кроме этого.
Алла снова кивнула.
― Хорошо. Тогда вот что ― налегай не вперед, не куда придется, а чуть правее. И, главное, одновременно, вместе со мной, только когда я скажу. Поняла? Ну?
― П-поняла.
Илюха обрадовался ее голосу. Они еще были живы.

12 мая, 19:37
Спаси и сохрани


Илюха уже готов был сдаться.
По спине струился пот, лицо щипало, тело взрывалось болью. Он заставлял себя превратиться в механический рычаг, в кусок мяса без нервных окончаний, в робота. Он считал про себя их безумные рывки.
Труба грохотала, со стены летела штукатурка, забивалась в нос, с пола поднимались облака пыли. Он считал. Он заставлял себя не оценивать результат, тупо бросаться вперед после каждого безумного возгласа.
Передохнуть, собраться, уговорить себя не чувствовать боли, и:
― Д-давай!..
Вперед и чуть в сторону. Еще. Правее, как он ее учил. Проволока впивалась в запястья, которые, к счастью, потеряли чувствительность, казалось, суставы вот-вот не выдержат, казалось, кожа треснет, а изо рта польется кровь.
Собственное тело умоляло его сдаться.
Илюха изо всех сил прижимал к щеке выбитый зуб, напрягал шею, считал про себя и повторял:
― Давай!
Они бросались вперед, со всей силой, на какую только были способны, пыль стояла столбом, труба скрежетала.
Илюха бы сдался, если бы не Алла. Она не отступала, не ныла, не валилась бессильно на стену ― вся паника ушла в эти остервенелые попытки расшатать, сломать, победить проклятую трубу. Алла со злостью сдувала с лица пряди, ставшие серыми, и рвалась вперед. Черт знает, может, она так старалась не ради себя, а ради окровавленного куска мяса в углу, который в прошлой жизни звался Пашей. Но прекращать она не собиралась.
И когда Илюха уже хотел ее остановить, хотел остановиться сам, труба подалась. Нехотя, с оглушительным скрежетом царапая стену, она сместилась вниз. Илюха едва не заорал. Усилием воли он приказал себе не расслабляться. Голоса не было, «Давай» вышло хриплым шепотом.
Они рванулись. Труба заскрипела снова ― глухо, низко, почти устало.
Илюха подался к стене. Алла тяжело дышала, волосы закрывали лицо. Розовая футболка потемнела от пота.
«Еще, ― крутилось в голове, ― еще, еще, еще».
А вслух он только снова прошипел «Давай», пообещав себе, что если они каким-то чудом выберутся, он никогда в жизни больше не произнесет этого слова.
Через пару секунд под оглушительный грохот и гудение они почти рухнули на захламленный пол. Левый край древней железяки все же не выдержал ― отделился от стены и со стоном накренился вниз. В рот набилась пыль пополам со штукатуркой, руки налились колючей болью. Илюха дышал, приходя в себя, прислушивался к хрипу в горле и думал, что теперь нужно быть осторожными. Очень осторожными. Труба их все еще держала.
Чучело в углу беззвучно оплывало, размываемое полумраком, и ни на что не реагировало.
На то, чтобы подтянуться к краю трубы, ушла целая вечность. Илюхе казалось, что он только бестолково дергает нестерпимо ноющими руками, не продвигаясь ни на сантиметр. Но он двигался. Двигался. Проволока противно скрипела о металл и нехотя ползла по шершавой поверхности.
― Получилось, да? ― заговорила Алла. Голос был срывающимся, тонким, недоверчивым.
Но у них получилось. Вроде бы.
― Почти, ― сквозь зубы бросил Илюха, ― еще не все. Когда слезем с этой хрени по-настоящему, тогда, считай, получилось.
Он почти не помнил, как разматывал проволоку ― запястья простреливала боль, хотелось свалиться на пол и ни о чем не думать, только ждать, когда же руки хоть немного отойдут. Но Илюха раз за разом стискивал зубы и неловко выкручивался из ослабевших проволочных петель.
Время шло.
На руки страшно было смотреть ― запястья распухли, зацвели синяками, следы от проволоки затекли черной кровью, и ощущалось оно примерно так же, как выглядело. Сбросив, наконец, проволоку, Илюха не выдержал ― согнулся пополам, прижав кисти к животу и стиснув зубы.
Алла рядом изнемогала ― дергалась, стараясь сама справиться с проволочными браслетами. Потом не выдержала:
― Развяжи меня, я сейчас умру так! Скорее, же, ну!..
А когда Илюха освободил ее, она первым делом бросилась в угол к тому, что осталось от ее Паши. Он отвернулся. В спину донеслись сдавленные рыдания.
Илюха осмотрел окно: проем делила на мелкие части широкая рама, в которой даже сохранилось стекло. Но толку от окна не было никакого ― рама оказалась металлической. Как решетка.
«Наверняка мудила постарался», ― подумалось со злостью. Металл кое-где проржавел, но конструкция оказалась до неприличия прочной. Окно не годилось.
Протерев грязное стекло рукавом, Илюха присмотрелся. Снаружи росли деревья ― несколько толстых кряжистых кленов. А за ними тянулся забор из колючки ростом, похоже, с самого Илюху, еще дальше ― поле. Бесконечное поле, черное и пустое с редкими островками зелени ― вспаханную осенью землю обживали только сорняки. Больше ничего за окном не было, только пастельные весенние сумерки.
Стараясь не смотреть на плачущую Аллу, он обошел комнату по периметру. Сумку Кореец прихватил с собой, не оставил даже ни одного дротика. В куче мусора не нашлось ничего подходящего ― щепки были короткие и трухлявые, кирпичи крошились в руках, даже арматура оказалась изогнутой и скрученной так, что использовать ее для самозащиты можно было только наглотавшись кислоты. Большую часть хлама составляли изодранные огрызки толя и консервные банки. Впрочем, Илюха и не надеялся. Что-то подсказывало ему, что, доведись им схватиться с Корейцем в открытую, никакие щепки не помогут. Оставалось только торопиться и рассчитывать на везение.
Мысль о везении вызывала лишь нервные смешки.
Он взвесил в руке более-менее прочный кирпичный осколок, прислушался. Снаружи, вроде бы, царила тишина, но доверять ей было нельзя ― толстые стены и собственная больная голова вполне могли сыграть злую шутку.
Привалившись к стене, Илюха заставил себя глянуть на темную фигуру в углу. Алла, всхлипывая, звала его по имени, то сжимала ладонями лицо, то бросалась разматывать проволоку, с которой никак не получалось справиться, то обнимала. И плакала. Всхлипы раздражали, противно сверлили и без того ноющие виски, пугали безнадежностью.
Илюха не стал подходить.
Существо в углу уже было не спасти. Единственное, что можно было попытаться сделать ― спастись самим.
Комната была пуста: только стены, хлам, шкаф, грязная раковина и они втроем. Илюха машинально обшарил карманы ― ни мобильника, ни кошелька, ни даже зажигалки. Кореец забрал его рюкзак, обшмонал и выгреб все, что можно.
Кореец. Кореец, Кореец. Илюха поежился. Когда они сражались с трубой, он не думал о том, что тот может вернуться, что тот обязательно вернется ― и очень скоро. Но теперь эта перспектива разворачивалась перед ним во всей своей багровой красе. Вернется. Счет шел на минуты. Что произойдет, когда Кореец откроет дверь и шагнет в комнату, думать не получалось, словно мозги тут же затягивало плотной чернильной мутью. Эту муть легко можно было определить ― страх. Животный, первобытный ужас, порождаемый спинным мозгом, сломанным зубом, ноющими ребрами и разбитым лицом. И тем, что происходило тут час назад.
«Соберись, кретин. Стань машиной, не чувствуй, отключи лирику. Живи».
Эти слова ему говорил кто-то другой. Сам себе Илюха никогда не смог бы сказать такого.
Он подошел к двери и, глянув на древнюю створку, ошалело замер. При первом взгляде дверь напоминала стоящий в углу шкаф: та же ободранная поверхность, сохранившая остатки синей краски, печать времени, ветхость ― всего лишь старая расшатанная деревяшка. Но поверх облупившейся деревяшки кто-то намалевал мелом крест. А по обе стороны крупно вывел: «Спаси и сохрани».
Нахмурившись, Илюха гладил дверную скобу, а сам смотрел и смотрел на белые линии. Надпись гипнотизировала, не давала отвести взгляд, заставляла смотреть, не моргая. Буквы вышли квадратными, четкими, и их бесхитростная суеверная честность завораживала. «Спаси и сохрани» на двери в несколько штрихов добивались эффекта, который был не под силу обычной церковной атрибутике, а уж в ней Илюха разбирался. Эта надпись была живой. Настоящей.
От мысли о том, кто ее мог здесь оставить, слабели колени.
Он откинулся на прохладную стену затылком и спиной. Терял время, а нужно было стараться. Нужно было что-то делать.
На секунду ему показалось, что сквозь дверь доносится собачий лай ― настолько глухой и далекий, что было непонятно, звучит ли он на самом деле.
Покосившись на Аллу, Илюха осторожно сжал пальцы на ржавой дверной ручке. Подергал.
― Надо уходить, ― пробормотал он. ― Надо уходить.
Дверь, само собой, оказалась заперта.
Судя по отсутствию замка, снаружи имелся засов или что-то вроде. Илюха еще раз надавил на скобу ― дряхлая панель отозвалась неохотным скрипом.
Прислушался. Лая больше слышно не было, и Илюха предпочел считать, что ему с самого начала показалось.
Уже привычно потрогав языком зуб, он отступил назад. Оставалось рассчитывать только на то, что дверь на самом деле настолько ветхая, как выглядит, и что снаружи нет никаких подпорок, только задвижка или крючок. С первым ударом дверь болезненно ухнула, из щелей посыпалась штукатурка пополам с древесной пылью. Второй удар заставил всю коробку надсадно застонать, петли сухо заскрипели, на обшарпанном косяке слева пролегла едва заметная нитка трещины.
Еще раз.
Стоило бы ударить всем корпусом, но Илюха не решался ― ребра при любом резком движении отвечали колким болезненным фейерверком. Он бил ногой ― рядом с ручкой, туда, где с обратной стороны мог висеть засов. С очередным ударом на голову посыпалась шелуха из отставшей краски. Звук получался глухой, усталый, пожалуй, даже укоризненный, словно дверь пеняла Илюхе за такое обращение.
Он ударил еще раз, и еще, дверь сердито дребезжала, полоса трещины вдоль левого косяка расширялась, но медленно, почти незаметно.
Илюха остановился, тяжело дыша, отвел со лба намокшие пряди, согнулся, прижав руку к ребрам.
Алла больше не причитала над своим Пашей ― внимательно наблюдала за Илюхиной борьбой с дверью.
В голову пришла абсурдная мысль, что в нынешней версии реальности очков у девчонок прибавляют только сверхспособности. Разворотить железную трубу. Или пройти сквозь дверь. Он невесело усмехнулся.
Желание было одно ― сесть на пол. На корточки, на задницу, как угодно, лишь бы можно было расслабить ноющие мышцы и опустить голову.
Надпись оставалась на месте. Спаси и сохрани. Спаси и сохрани.
Вдохнув и стиснув зубы, Илюха с размаху бросился на дверь всем телом: он ждал боли. Вместо боли он провалился в пустоту ― тело не встретило никакого препятствия, и на секунду чувство полета было настолько полным, что Илюха по-настоящему решил, будто за дверью пропасть. Пропасть ― и больше ничего.
Но секундой позже он уже рухнул на пол, едва успев выставить перед собой руки, а где-то позади жалобно скрипела проклятая створка.
Он не выбил дверь. Ее просто кто-то открыл.
Ребра пульсировали, дыхания не хватало. Пол был земляной, плотно утоптанный, Илюха ткнулся в него едва ли не носом. А перед глазами возвышались покрытые пылью ботинки ― армейские берцы с толстым протектором и тупыми носами. Илюхе даже представилось, что хозяин ботинок сейчас гаркнет хорошо поставленным армейским басом:
― Боец, упор лежа принять! А-атжался сорок раз, я считаю, начал!
Но этого не произошло.
Сверху прошелестел знакомый по-змеиному тихий смешок Корейца, и Илюха вынужден был признать, что они прогадали.
«Потому что ты придурок и умрешь по-дурацки», ― вдруг послышалось рядом с ухом. Нет ― внутри. В груди и в голове. Тот же голос не так давно говорил ему «Живи». Кажется.
Нога в ботинке быстро сместилась, взметнув невесомое облачко пыли, а в следующую секунду Илюха заорал ― впервые за время пребывания в реальности Корейца. Толстый протектор вдавил левую кисть в плотно утрамбованный грунт, сминая пальцы, посылая волны боли вверх, до самого плеча, лишая воли, пресекая любые попытки мыслить. Илюха только корчился на грязном полу и орал ― крик широко разносился эхом, вспугивал гнездившихся под крышей ласточек. Ему казалось, что он слышит хруст собственных хрящей, чувствует каждый перекат протектора вдоль ладони, улавливает малейшие разрывы тканей и сосудов, ощущает, что вот-вот, еще секунда, и треснет запястье. Илюха не мог всего этого чувствовать ― руку словно сунули в мясорубку, оттенки не различались, слились в один, но мозг предательски воссоздавал детали. Он выворачивался так, что плечо грозило вывихом. Он понятия не имел, что это может быть настолько больно. Он всегда думал, что способен терпеть боль ― в конце концов, он родился и вырос в Тридцать Шестом, а там этому учили крепко. Но, похоже, раньше просто не представлялось случая проверить по-настоящему.
Он кричал.
Кореец едва слышно хмыкнул и ослабил нажим.
А потом коротко бормотнул:
― Червяк.
Илюха закрыл глаза. Боль только слегка притупилась, зато в мозгу явственно материализовались картинки: он снова повиснет на трубе ― на той, уцелевшей, где болтался Пашка, и Кореец устроит показательное выступление. Он нарушит очередь ― следующей будет не Алла, а он, Илюха.
Рука пульсировала свинцовой болью. Кореец снова вдавил протектор в то, что осталось от Илюхиных пальцев.
«Ори, червяк. Ори, скоро еще не так заорешь».
Крик подкатил к самому горлу, но Илюха злым усилием затолкал его внутрь.
Не спасет и не сохранит. Никто.
Сжав правую руку в кулак, Илюха просипел сквозь зубы:
― Где Сагит, Кореец? Что с ним произошло? Где? Где он теперь?..
Расчет был призрачный, больше рефлекторный, чем продуманный ― урод взбеленится настолько, что немедленно его прикончит, не возвращая в комнату за трухлявой дверью. Не привязывая к трубе.
Но вместо стремительного удара ― быть может, ботинком в висок или в переносицу ― он почувствовал, что Кореец снова оставил его руку в покое.
― Что?.. ― Слово повисло в воздухе паутиной, едва слышное и бледное.
Илюха облизал потрескавшиеся губы и повторил:
― Сагит. Что с ним случилось потом?
Поворачивать назад было поздно.

12 мая, 20:51
Кто хоронит себя прежде, чем умрет?


Илюха валялся на полу, тяжело дыша, вывернув шею под немыслимым углом, и вяло отмечал контраст с помещением, где он только что находился. По сравнению с пыльной захламленной комнатушкой, рождающей клаустрофобию, здесь было даже не помещение. Здесь был периметр. Крыша без потолка возвышалась над полом метра на четыре, а в здешнем пространстве вполне мог разместиться небольшой стадион. Высоко над головой тянулись толстые балки, приютившие ласточек, стена напротив щерилась на мир наполовину заколоченными окнами, самую дальнюю часть пространства в полумраке почти не удавалось разглядеть.
Он медленно осматривался, как мог, не решаясь двинуться, подтянуть ближе покалеченную руку, выяснить, что делает Кореец.
Еще оставалась Алла.
Самым лучшим раскладом было бы, если б она попыталась сбежать, пока этот псих занят им, Илюхой, но на такое можно было даже не рассчитывать.
Не сбежит. Никуда не сбежит от своего Паши.
А потом Кореец произнес:
― Сагит? Сагит меня отпустил.
Таким же голосом он недавно рассказывал начало своей истории ― сухие, блеклые интонации никак не выдавали его эмоций. Только потяжелевшее дыхание говорило о каком-то подобии волнения.
Илюха услышал шаги. Кореец двигался.
Страх все еще сковывал, недавняя вспышка ярости окончилась вялым ступором, но он кое-как собрался и осторожно поднялся на четвереньки. Илюха знал эту свою черту ― сильные эмоции всегда давались ему тяжело. Он мог завестись в секунду, мог продержать градус какое-то время, но потом обязательно находили апатия и упадок сил.
«Никчемная развалина. Слабак и мямля, всегда им был. Можешь только злобиться молча и плыть по течению».
Да. И спорить не имело смысла.
Илюха боялся: боялся сумеречного пространства вокруг, боялся смотреть на свою руку, боялся отыскать взглядом Аллу, боялся боли, боялся Корейца. Стоило смириться со страхом и не обращать на него внимания.
― Да… отпустил. Я полгода у него просидел, после Санька еще двоих в яму опустили, потом снова кого-то приволокли, когда он этих замучил. Он жрал их, жрал, как стервятник и никак, никак не мог нажраться. А меня не трогал. Я кричал ему… я в лицо ему плевал, чтоб он меня взял, меня выбрал, освободил уже наконец. А он ― не трогал. Я под конец капитально крышей поехал. Эти-то все со мной рядом умирали ― кто от сепсиса, как Санек, кто от потери крови, кто от боли, сердце не выдерживало, а я живой, без единой царапины.
Илюха медленно выпрямился и отполз назад. Осмотрелся. Алла жалась к дверному косяку, и через секунду Илюха понял, что сбежать она не сумела бы, даже если б решила оставить Пашку.
В боковой стене периметра зиял пролом ― кривой, полный раскрошившегося кирпича, а рядом сидели две овчарки и настороженно наблюдали за происходящим. Можно было не сомневаться ― стоит Алле побежать, звери тут же отреагируют. Да что там, стоит только неосторожно дернуть рукой ― бросятся сразу. Вряд ли Кореец использовал их для декора.
Вспомнилось, что вчера примерно в это же время его единственную проблему составляли две бабы, от которых нужно было избавиться. А дальше ― увидеть Веньку. Сердце предательски выбилось из ритма. Илюха заставил себя сосредоточиться на здесь и сейчас.
Рука остро пульсировала, боль поднималась вверх, как отрава по венам, он даже забыл про свой спасительный зуб. Хотелось пить.
― …Он вывел меня к ущелью, там дальше сразу лес начинался. Шел, насвистывал, меня подгонял. Я и не знаю, как ногами-то двигал. Он мне глаза какой-то тряпкой завязал, не потому что боялся, будто выдам, а потому что слепой я был после ямы. Глаза отвыкли… Руки за спиной связаны, помню, все на пять помню. Привел в ущелье. Я слышу ― ручей, вроде как, шумит рядом. И Сагит смеется. Любил он поржать, тварь. Потом, чувствую, что-то мне под ребра ткнулось ― ствол. «Макар» простецкий у него был. Я нихера не понимал, что он делать хочет, зачем меня туда вывел, но честно надеялся ― убьет. Теперь, наконец, убьет. Только лучше б убил, бля буду. Он… стволом мне под ребра тычет, а сам за затылок держит, лицом к себе развернул, я башкой мотаю, чтоб отодвинуться, а он все ближе, паскуда. Почти обмусолил, гнида вонючая. Смеется, а сам спрашивает, ты, мол, знаешь? Знаешь, кто хоронит себя прежде, чем умрет? Я молчу. Он мне руки освободил, стволом в живот ткнул. Сказал ― уходи. Я стою, никак не пойму, что у него на уме. Ну пристрелить решил, так к чему выходы эти? Стою, ноги к земле приросли. А он мне опять ― нет, не знаешь. Иди, чего встал, я тебя отпускаю, чтоб узнал потом. Запомни: кто хоронит себя прежде, чем умрет? Запомнил? Иди. А я Саню вспомнил. Все, все перед глазами пронеслось, что он творил в эти полгода. Вот тут-то я его и достал. Меня… меня повязка эта спасла, глаза закрывала. Я, если бы видел, думать начал, а так ― темнота кругом. Только то, что за эти полгода навидался, и больше ничего… Он, когда стрелял в упор, я ему, видно, руку подбил. Не знаю… Пуля навылет прошла, через руку. Я и не почувствовал ничего поначалу, только потом, когда глотку ему ломал, больно стало. Думал, судорогой свело. Но руками горло ему выдавил. Голыми. Потом, когда повязку снял, минут двадцать по земле катался, в голове ― экран белый, и болит, болит… Я с закрытыми глазами на ощупь почти пробирался, шел, шел. Шел. Потом ничего не помню. Рассказали, что машина меня подобрала, патруль из Шатоя. Такие… дела.
Илюха сообразил, что не дышит ― замерев, слушает Корейца, ловит каждое слово, ждет продолжения.
А тот замолчал.
Отвернулся, медленно зашагал к пролому и обратно, отшвыривая с пути куски кирпича. Псы заволновались, навострили треугольные уши, словно почувствовали, что с хозяином неладное.
Илюха прикинул, сумеет ли броситься на него со спины и оглушить куском кирпича.
Нет. Даже если выйдет, овчарки очень быстро ему помешают. Один из псов ― черный ― будто в подтверждение переступил передними лапами и подался вперед.
Оставалось слушать.
Краем глаза Илюха заметил, что Алла сползла по косяку вниз и уселась прямо на пол.
Кореец вдруг резко развернулся и шагнул прямо к Илюхе.
― Ты спрашивал?
Тот медленно кивнул. Кореец впервые смотрел на него осмысленно, если не считать короткого эпизода в машине. Но этот взгляд отличался, словно смотрел совсем другой человек. Даже лицо Корейца изменилось: черты заострились, морщин стало больше, глаз было почти не видно за опухшими веками.
Прищурившись, он сказал:
― Сагит мертв. И он меня отпустил.
Рассматривая изрезанное морщинами лицо, Илюха вдруг понял, почему его прозвали Корейцем.
Казалось, что в помещении темнеет с каждой секундой.
«Кто хоронит себя прежде, чем умрет?»
Выносить этот взгляд было физически тяжело. Илюха не выдержал:
― Ты ответил на его вопрос? Потом, когда ушел, сумел ответить?
Кореец усмехнулся ― почти нормально, если бы не холодный прищур рептилии.
― Потом ― ответил. Не сразу.
― И кто? Кто хоронит себя раньше смерти?
Илюха сам не знал толком, зачем спрашивает. Было ясно, что быстрой и безболезненной смерти этим не добьешься, может, даже наоборот. Много-много дротиков, пилу-ножовку, вязальную спицу или садовый секатор. Кто знает, на что хватало фантазии Корейца. Судя по его рассказу, опыта было достаточно.
Кореец, тем временем, оскалился, демонстрируя на удивление крепкие и ровные зубы.
― Тоже хочешь знать?
Илюха не хотел знать.
Илюха согласно кивнул в ответ.
Со всем следовало соглашаться ― со всем, если это была не комната за ободранной дверью и не ржавая труба вдоль стены. И не молоток с гвоздями.
― Сагит знал. Он отпустил меня только за этим ― чтобы я мог сам ответить на его вопрос. Не знаю, придумал ли он всю эту хрень с самого начала или после уже, когда мясо складывал штабелями. Я ведь его убил, я ничего не знаю. Но ответ на тот вопрос я получил.
Илюха подтянул к животу ноющую руку ― он по-прежнему не решался рассмотреть ее как следует. Прислушался: ласточки над головой прекратили вечернее чириканье, кругом почти полностью стемнело. В одном из окон, не забитом досками до конца, виднелся кобальтовый лоскут вечернего неба.
А потом твердо сказал:
― Я хочу знать.
Кореец снова принялся ходить туда-сюда. Псы зашевелились.
― Ты не узнаешь. Ты слишком тупой. ― Голос выдавал волнение.
Илюха вскочил. Где-то далеко замаячил размытый шанс ― как недавно с трубой.
От резкого движения потемнело в глазах и кольнуло под ребрами. Собаки немедленно сорвались со своих мест и зарычали. Кореец тихо свистнул, рычание перешло в отрывистый скулеж.
Илюха неловко привалился к стене и глянул на Аллу ― судя по выражению лица, та снова была близка к истерике. Псы, надвигающаяся ночь, Кореец, Пашка, примотанный к трубе ― пожалуй, можно было удивляться тому, что она пока держится.
― Я попробую узнать, ― повторил он. ― Отпусти нас ― и я узнаю.
― Вас? ― в голосе Корейца сквозило изумление, ― вас?
― Нас двоих, ― с нажимом повторил Илюха.
Алла, нахмурившись, смотрела перед собой, что-то напряженно обдумывая. А потом вдруг взвилась:
― Нет! Я без Пашки не уйду! ― Она, было, бросилась к Корейцу, но псы с рычанием рванули вперед. Тот поднял руку, осаживая их.
― Я не уйду, не уйду без него, ― повторяла она снова и снова, пока голос не потонул в рыданиях.
Илюха схватил ее за футболку и притянул к себе. Обнял, прижал лицом к собственной толстовке, сдерживая попытки продолжить. Гулкое эхо подхватило приглушенные тканью всхлипы.
― Хорошо, ― снова заговорил Кореец, ― двоих, согласен, нарушим правила. Ну? Играем?
Илюха молчал, не понимая, куда тот клонит. В его подаче любое предложение было заведомо проигрышным, он мог только издеваться, и если затеял какую-то игру, то исключительно в свою пользу.
«Пиздец. Споем, съездим, сыграем. Это не со мной», ― думал он.
А Кореец продолжал:
― Игра такая: я вас отпускаю. У вас есть семь минут, чтобы убраться, куда пожелаете. А через семь минут иду догонять. Ну как ― честно?
Илюха скривился.
В реальности Корейца честность была соответствующая. И цены ― тоже.
Выжидая, Кореец нервно шагнул взад-вперед, шикнул на псов, остановился. Идея, похоже, ему очень нравилась.
― Играем? ― повторил он.
Илюха сглотнул. Он хотел потянуть время, выгадать еще что-нибудь, смягчить расклад, хотя умом понимал, что это бесполезно.
Шанс ― как с трубой.
Алла вздрагивала под его рукой. Пшеничные волосы пахли пылью.
Но Кореец не хотел тянуть время ― идея ему, видно, слишком пришлась по душе. Он махнул в сторону пролома, свистнул ― псы послушно подбежали к его ногам. Дорога была свободна.
― Я считаю до семи. Пока считаю ― либо уходите, либо нет. Решайте. ― И хрипло начал: ― Раз.
Выбора не было. Смерть дышала в спину, смерть была кругом, что ни выбери. Но там, снаружи мог оказаться крохотный шанс.
Илюха встряхнул Аллу за плечо.
― Два.
В комнате с ржавой трубой шансов не было, точно.
― Три.
Алла рванулась, отталкивая Илюху, в сторону темного дверного проема ― он едва успел ее поймать.
― Четыре.
Грубо потянув ее к выходу, Илюха решил, что ударит, если потребуется, но заставит пойти.
― Нет! ― закричала Алла, выворачиваясь, ― там Пашка, пусти!
― Пять.
Илюха, не слушая, тащил ее в пролом. У ног Корейца бесновались псы.
― Нет, нет, нет! ― рыдала она, цепляясь за Илюхину толстовку.
― Шесть.
Он изо всех сил толкнул ее к дыре, обрамленной щербатым кирпичом, и сам рванул следом. В нос ударил терпкий запах весенней зелени и сумерек.
― Пошли!
― Семь! ― донеслось едва слышное, когда они продирались сквозь плотный кустарник.
За спиной лаяли овчарки.

12 мая, 21:32
Чужаки


Ветки хлестали по лицу, Илюха едва успевал уворачиваться. Рука была занята ― он все еще сжимал запястье Аллы, хотя та больше не упиралась ― бежала вровень с ним, прикрывая глаза от злых колючек.
Кустарник кончился внезапно ― они выскочили на широкую, плотно утоптанную грунтовку. Илюха старался осмотреться, не замедляя шага.
Они находились у торца длинного здания, тянувшегося параллельно дороге ― именно того здания, в котором только что находились. Снаружи оно оказалось красно-кирпичным и выглядело прочнее, чем внутри, крышу укрывали листы потемневшего от времени шифера, а над входом, там, где обычно располагается чердачное окно, была выложена крупная надпись ― 1967.
Если бы не жопа, в которой они оказались, от простирающегося вокруг пейзажа у Илюхи немедленно захватило бы дух. Огромная, огромная территория, настолько огромная, что границ ее не было видно ― и, судя по атмосфере, абсолютно заброшенная. Он видел множество корпусов в окружении старых деревьев, сваленный вдоль грунтовки хлам, сломанную технику, а над всем этим чуть в стороне возвышалась громада зерносушилки.
Похоже, когда-то это действительно был склад.
― Он его убьет, ― на бегу тяжело выдохнула Алла.
Илюха мог бы сказать, что ее Пашка, скорее всего, уже мертв, но не стал. Вместо этого он бросил:
― Ты видела все это вчера. Откуда он вас привез? Где выход?
Сумерки сгустились до плотной лиловой дымки, деревья и здания казались больше, чем на самом деле, а воздух одуряюще пах весной. Илюха не знал, что придает ему большей остроты ― отсутствие городских магистралей вокруг или близость смерти.
Алла притормозила, обеими руками отвела назад волосы, потом быстро кивнула в самый дальний конец длинного корпуса:
― Туда! Мы с той стороны подъезжали, точно!
Илюха, как мог, прибавил скорости. Вокруг висела тишина ― ни чириканья птиц, ни вечернего шуршания деревьев, даже глухой лай из недр корпуса стих.
― Да! ― воскликнула Алла, когда они достигли угла здания, ― смотри!
У высокой двустворчатой двери корпуса стояла синяя «Нива».
Грунтовая дорожка переходила в асфальт и вела дальше ― к забору из колючки. Время шло.
Никаких других машин рядом с «Нивой» не было.
В заборе обязательно должен найтись выход. Дверь, дыра, что угодно ― не может быть, чтоб эти развалины окружала крепкая нетронутая ограда.
«Если только кто-нибудь ее не чинил нарочно».
Илюха прикинул ― минуты три уже точно прошло. О каком шансе тут могла идти речь? Кореец просто выйдет из корпуса и затравит их собаками.
Обгоняя его, Алла вдруг понеслась в сторону забора, размахивая руками. Илюха понял не сразу.
― Машина! ― кричала она на ходу, ― машина, там, смотри, за забором машина!
Илюха хотел было притормозить ― кто знает, что там была за машина и кто в ней находился, но потом подумал, что осторожность в их ситуации ― непозволительная роскошь. Вряд ли в машине был кто-то хуже Корейца.
Через полминуты они уперлись в высокие ворота, целиком обтянутые колючей проволокой ― две створки удерживал вместе тяжелый навесной замок.
«Вот почему он так легко согласился. Все честно, без дураков».
Илюха машинально ухватился здоровой рукой за перекладину ворот, и ладонь тут же обожгло укусами колючки. Но Алла оказалась права ― с обратной стороны забора стояла машина.
За воротами чуть поодаль виднелось аккуратно огороженное кладбище, тонущее в темной листве огромных кленов. Клены укрывали весь периметр, понять, что это кладбище, можно было только по украшенным крестами воротам. Дорога, ведущая со складской территории ― с территории Корейца ― за забором снова превращалась в грунтовку и делилась на две, помельче: одна ― в сторону кладбища, другая ― прочь, к видневшейся вдали роще. Трава вдоль грунтовки выглядела странно пожухлой и безжизненной.
Все это Илюха отмечал мельком, машина за колючкой была важнее. Светлая «Волга» старой модели ― она стояла к ним боком, а позади машины он четко увидел человека. В вечернем полумраке нельзя было определить, сколько ему лет, во что он одет, видно было только, что за автомобилем стоит мужчина ― высокая темная тень ― и смотрит в их сторону.
Алла вцепилась в ворота, не обращая внимания на колючку, раня пальцы ― Илюха мог побиться об заклад, что она даже не чувствует боли. Вытянув шею, она приподнялась на цыпочки и закричала:
― Э-эй! Эй, там! Кто-нибудь, помогите нам! Мы в беде, в большой беде, пожалуйста!
Илюха разобрал, что мужчина двигается, не отрывая от них взгляда ― светлое пятно там, где полагалось быть лицу, почему-то виделось неподвижной пластиковой маской. Лицо манекена.
― Помогите нам! ― кричала Алла.
Ему показалось, что странный человек собирается сесть в машину и желудок съежился от паники.
― Стойте!.. Вы должны нам помочь! ― Илюха пнул створку ворот так, что та со скрипом завибрировала. Стало окончательно ясно, что человек их прекрасно видит и слышит, но помогать не собирается.
Алла продолжала отчаянно трясти ворота, между пальцев просочились темные струйки, но все было бестолку.
Первым прекратил Илюха.
Он видел, как человек, продолжая наблюдать за ними сквозь прорези своей кукольной маски, распахивает дверцу «Волги» и усаживается за руль.
А потом неподвижный воздух принес из-за спины собачий лай ― басовитый и неотвратимый. У Илюхи упало сердце.
Человек на «Волге», судя по всему, был из местных: вряд ли приезжий рискнул затянуть свой визит на кладбище до темноты. И дело было не в суевериях ― в элементарной практичности.
Илюха схватил Аллу за предплечье, останавливая. Она непонимающе покосилась на него, словно была в трансе.
Лай приближался.
― Пошли. Уходим. Нужно искать другой выход, идем.
Алла болезненно сморщилась, отрывая ладони от ворот, размазала кулаками по лицу кровь пополам с пылью. «Волга» за забором завелась и мягко осветила фарами желтую траву.
Им никто и не думал помогать ― как прокаженным за оградой лепрозория.
Илюха обернулся ― из-за угла уже появился Кореец. Он шел почти вразвалку, никуда не спешил ― знал, что им не уйти. Впереди неслись псы.
Ближе всего была зерносушилка, напоминающая длинный скворечник на высоких опорах.
― Туда!
Сбоку «скворечника» тянулась отвесная лестница, похожая на корабельный трап.
― Почему он нас тут бросил? Почему ничего не сделал? Он приведет помощь? ― зачастила Алла. ― Почему?..
― Мы ― чужаки, ― зло бросил Илюха. ― Мы здесь ― никто, просто чужаки.
Когда Алла первой преодолела половину лестницы, овчарки почти достигли забора.
Горизонт над кладбищем бесшумно прочертила кривая молния.

12 мая, 21:42
Кип эвей фром фаер


Илюха замер на краю узкого деревянного пятачка, напряженно вглядываясь вниз. Доски под ногами мелко вибрировали. Вблизи стало ясно, что скворечник-зерносушилка совсем ветхий: дерево истончилось от времени, долгие годы оно то напитывалось влагой, то засушивалось до трещин, и в конце концов стало ненадежным и ломким, словно кости старика.
Алла за его спиной что-то говорила, но Илюха не слушал ― он старался разобрать, что творится внизу, у подножия лестницы. Она продолжала говорить, быстро и громко, но внезапно поднявшийся ветер уносил ее голос в сторону.
Вокруг стемнело в одну минуту ― небо из темно-лилового сделалось черным, вечерние звезды исчезли, громады корпусов сбились в одну мрачную кучу.
Удавалось различить только верхнюю треть лестницы-трапа ― остальное укрывала тьма и колышущийся кустарник.
Внизу вовсю лаяли собаки, и голоса их звучали так, словно они кого-то уже поймали.
Балансируя на досках, Илюха ухватился за высокую деревянную рейку, как капитан за мачту, и снова вгляделся во тьму. Он понимал, что занимается ерундой, более того ― убийственной ерундой, стоять на месте было ни в коем случае нельзя, но зерносушилка оказалась ловушкой. Они сглупили, залезая наверх. Внутрь хода не было ― дверцу в занозистой стене кто-то исправно заколотил толстыми досками, с виду куда толще, чем сами стены. При беглом осмотре Илюха обнаружил вдоль задней части «скворечника» что-то вроде тонюсенького карниза, но по такому пройти решилась бы разве что кошка.
Особенно сильный порыв ветра сотряс всю конструкцию так, что пришлось еще крепче вцепиться в «мачту». Алла, вскрикнув, прижалась к Илюхе со спины, снова что-то быстро забормотала.
Он обернулся на дверь. Нет, доски выломать не получится. Прикинул ― оставался только карниз. Но они не смогут. Просто не сумеют ― ширина его была не больше раскрытой ладони, а дальний конец терялся в темноте и в ветках вездесущих кленов. Кто знает, что дальше, может, через пару метров и эта возможность обрывается ничем. А внизу ― собаки, внизу ― Кореец. А еще ― груды неизвестного хлама. «Скворечник» возвышался на уровне примерно третьего этажа, Илюха отчетливо представлял, как они ломают ноги, падая на землю, или напарываются на предательскую арматуру. Или проваливаются в какую-нибудь внезапную яму.
Он даже не сможет толком держаться, со своей-то расквашенной в мясо рукой.
Темное небо снова рассекли вспышки ― в ветреной темноте сошлись стразу три молнии, и на этот раз они отливали багровым. Илюха едва удержался от крестного знамения, а ведь все эти штуки он забросил лет пять назад ― когда переборщил с «Туссином» в девятом классе.
Крепче сжимая колышущуюся рейку, он поднял к груди поврежденную руку и невпопад подумал, что ему остро не хватает огромного клетчатого капюшона, который он носил когда-то очень давно. То дурацкое худи он таскал тогда, почти не снимая, в том времени остался Венька, остались ассасины, Новый год, школа ― всякие бредни. Илюха едва подавил истерический гогот, вспоминая:
«― Слышь, чо. Я лет через десять ассасином стану. Настоящим.
― Здесь нет подходящих крыш.
― А я съебусь отсюда. Нефиг тут делать. И буду ассасином где-нибудь там».
Где-нибудь там.
Он стал ассасином, он нашел подходящую крышу. Желание смеяться схлынуло так же внезапно, как и нашло: осталась только тупая горечь, а язык сам потянулся к расшатанному зубу. Снова захотелось сжаться, уменьшиться, исчезнуть, а лучше всего ― закрыть глаза и спать.
Алла, словно заподозрив неладное, дернула его за рукав, возвращая из сгущающейся апатии.
«Карниз, ― заставил себя подумать Илюха. ― Карниз, другого выхода нет».
Неожиданно их птичий пятачок зашатало из стороны в сторону, и причиной тому был не ветер. Илюха затаил дыхание, инстинктивно отталкивая Аллу вглубь, за спину, к стене «скворечника».
Через полминуты над верхней перекладиной лестницы возникла голова Корейца ― ветер надувал воротник его куртки, делая похожим на змеиный капюшон, а лицо скрывала темнота. Но это был он, он, конечно, он. Похоже, решился на попытку достать их силой ― не выдержал и лучше ничего не придумал. Здесь, наверху, без своих собак он был не так силен, но Илюха не решился бы на рукопашную, даже находясь в лучшей форме.
Дальше действовал не он ― голые рефлексы. Что было сил, Илюха впечатал подошву кроссовка в ненавистную, неразличимую в темноте рожу, а следом ― еще раз. Ему даже показалось, как под его ногой хрустнули кости ― он едва сумел подавить торжествующий крик.
Кореец не удержался. Тело дернулось назад, нелепо взметнулись соскользнувшие с перекладины руки, и он с глухим возгласом полетел вниз, в темноту.
Илюха жадно прислушался, упав на корточки, сзади на его плече повисла Алла, толком не понимавшая, что произошло.
― Где он? Где?.. ― бормотала она, ― Он был… здесь?
Снизу падение Корейца обозначил треск потревоженных кустов и глухой стук. Тут же заскулили собаки, метавшиеся у подножия лестницы. Их скулеж казался почти осмысленным ― звери по-настоящему переживали за хозяина.
«Третий этаж. Он падал спиной вниз. Не должен, не должен оклематься, сука. Если только у него не чугунный позвоночник. Блядь… ногу сломать… или башку разбить, хоть что-нибудь», ― лихорадочно думал Илюха, цепляясь за края досок.
Снизу доносились только стоны собак, по которым ничего не получалось определить. С таким же успехом Кореец мог приземлиться на все четыре лапы и зайти с другой стороны. Точно ― кто знает, что там было ― с другой стороны скворечника?
Он поднял голову ― небо занималось молниями уже с нескольких сторон, ветер колыхал клены, те в ответ тяжело скрипели и шуршали свежей листвой. Воздух напитался густым запахом озона. Вряд ли в мае такое закончится сухой грозой, минут через десять наверняка хлынет ливень.
Алла прокричала почти в упор:
― Он разбился? Да?
Илюха покачал головой, мол, не знаю.
Собачья возня внизу прекратилась ― псы не лаяли, не скулили.
Он сидел на корточках, вслушиваясь в звуки приближающейся грозы, и думал. Спуститься, проверить? Илюха понимал, что там, внизу он будет таким же уязвимым, как Кореец только что на хлипкой лесенке. Даже если он переломал себе ноги, оставались собаки ― не прорвешься.
Напряжение в воздухе искало выхода, сгущалось над мертвым складом, перемещалось от корпуса к корпусу, и Илюха чувствовал, как статика заставляет потрескивать волосы.
Он подумал ― дождь. Дождь сейчас пришелся бы очень в тему, дождь смыл бы их запах и запутал собак. Но чтобы от дождя был толк, нужно иметь возможность спуститься вниз, минуя овчарок, нужно… Голова раскалывалась.
Он кивнул в сторону карниза:
― Что будем делать?
Алла попятилась. Даже в темноте было видно, как тяжело она сглотнула.
― Я боюсь высоты. Я не смогу там пройти, ― сказала она, и Илюха вдруг с безнадежной ясностью понял, что все, швах ― она не преувеличивает. С таким выражением лица сообщают только самые правдивые и плохие новости.
Пока он соображал, как быть, снизу донесло звук ломающихся веток и запах бензина. В предгрозовом майском воздухе эта чужеродная вонь чувствовалась сразу, настолько она казалась болезненной и едкой.
Бензин. Кореец там, внизу, зачем-то лил бензин.
Илюха подтолкнул Аллу к карнизу. Вдали над полями пронесся первый раскат грома.
Алла вцепилась одной рукой в стену, другой ― в кривое подобие перил, оцепенела, зажмурилась. Илюха ухватил ее за плечи и крепко встряхнул.
― На меня смотри. На меня!
Алла уже едва не плакала, но глаза все-таки открыла. Засохшая кровь на щеках казалась черной, словно она весь день копалась в огороде, а потом случайно отерла лицо грязной ладонью. Но взгляд был мутный, затравленный ― она смотрела на Илюху, и губы ее тряслись.
Каково это было ― настолько бояться высоты? Илюха не знал. Он сам боялся тонкой щепки, которую успокоительно называл про себя карнизом, боялся, что не удержится, что карниз оборвется через пару метров или попросту обрушится под их весом, но это было другое. Иррациональный страх, который плескался сейчас в ее глазах, ужас до паники, до головокружения был ему не знаком.
― Я не могу, ― прошептала она и сжала Илюхин рукав.
Запах бензина усилился ― едкие пары скребли носоглотку, понуждали бежать, спешить, спасаться.
― Сейчас же пошли. Он что-то задумал, пошли. Ты боишься упасть, но если мы тут останемся, то точно сдохнем!
Илюха потянул ее к вибрирующим перилам, Алла бессмысленно замотала головой. Похоже, одно упоминание о тонкой доске, протянувшейся над пропастью, ее парализовало. Илюха продолжал:
― Смотри сюда. Я пойду вперед, первым. Смотри!
Он на самом деле перебросил одну ногу через перекладину, осторожно нащупал карниз носком кроссовка, качнул его раз, другой, проверяя на прочность. Должен был выдержать. Должен.
Снизу донеслось шипение, а следом ― треск, и тут же первые языки пламени разогнали темноту. Сухая древесина занялась в одну секунду, пламя, раззадоренное бензином и ветром, молниеносно рвануло по опорам вверх.
Алла взвизгнула.
Илюха не верил своим глазам: огонь распространялся с такой скоростью, словно из временного промежутка кто-то вырезал кусок. Только что пламя пожирало нижнюю часть лестницы, а через секунду уже тянулось к верхним перекладинам. Подошвы опалило жаром.
Он с силой дернул Аллу к себе ― край розовой футболки затрещал и разошелся по шву еще выше ― но та не сдвинулась с места. Он видел ее глаза ― Алла, не моргая, смотрела перед собой и никак не реагировала на пламя, подобравшееся к доскам «пятачка».
Илюха глянул вниз. Пространство внизу, под зерносушилкой, осветилось словно днем. Кореец стоял поодаль, прикрыв глаза ладонью от жара, а рядом с ним метались псы. Огонь с готовностью обглодал кустарник, перекинулся на кучи мусора, забрался под брюхо «скворечника».
Теперь Илюха ощущал жар не только ступнями, но и лицом. Алла в той же позе стояла посреди площадки. Огонь взбирался по рейке, за которую они совсем недавно держались, лизал охотно поддающееся дерево, сыпал искрами.
― Сюда, бля, давай же сюда, быстро! Смотри ― я держусь, я стою, ну! Твою ж мать, сюда! ― В подтверждение своих слов Илюха шагнул вдоль карниза, цепляясь за край крыши здоровой рукой. ― Пожалуйста, пойдем. Я помогу. ― Он уже не кричал, только шептал, понимая, что все бесполезно.
Он сделал еще один шаг по карнизу. И еще один.
Назад Илюха не смотрел, хотя соблазн оценить, что там делает Кореец, был велик.
Когда пламя укрыло ноги Аллы, она было дернулась в сторону пропасти, над которой балансировал Илюха, но страх высоты оказался сильнее. Зажимая рот рукой, Алла ухватилась за хлипкие перила, но тут же снова подалась назад, а потом огонь добрался до ее волос. Через секунду начал тлеть край розовой футболки: ткань затейливо изогнулась в огне и тут же почернела.
Илюха смотрел. Отчего-то пришло в голову, что на таких футболках изнутри цепляют бирку: стирать так-то, гладить вот так, сушить этак. И беречь от огня. «Keep away from fire», если шмотка хорошего производства.
Обязательно беречь от огня.
Илюхе казалось, что пламя гудит не снаружи, а у него внутри.
Лестницы-трапа больше не существовало.
Огонь яростно вгрызался в зерносушилку, Алла неподвижно стояла на прежнем месте ― похоже, шок не давал до конца осознать происходящее.
Потом она тяжело содрогнулась всем телом и закрыла ладонями лицо.
Илюха почувствовал, что в животе все переворачивается. Огонь уже полз по боковой стене, нагоняя его, ветер разносил красные искры далеко в стороны, молнии вспыхивали непрерывно, запахло сладковато-горячим ― горелым мясом.
Внезапно передняя часть зерносушилки, к которой крепился узкий «пятачок», осела вниз, а потом и вовсе рухнула с протяжным треском. Алла неловко взмахнула руками в волне пламени и только тогда закричала.
Она боялась высоты.
Сделав еще несколько судорожных шагов, Илюха крепче вцепился в крышу и все-таки оглянулся через плечо. Он увидел, как полыхающая фигура упала на землю, как к ней бросились псы, но тут же отпрянули, как фигура, неестественно извиваясь, приподнялась на колени, и, раскинув руки, бросилась вперед ― на ближайшую собаку. К звукам огня и ветра немедленно добавился душераздирающий звериный визг, снизу потянуло паленой шерстью, огненный клубок вывернулся из-под горящего тела и покатился по траве.
Илюха второй раз за сегодняшний вечер почувствовал острое желание перекреститься, а потом в поле зрения появился Кореец.
Теперь времени терять было нельзя.
Он сосредоточился на движении: шаг правой ногой, туда же осторожно подтянуть левую, передвинуть руку, нащупать опору. Еще раз ― все то же самое. Дальше, дальше, пока хватит карниза, не дышать, не смотреть, вперед, вперед. Спина под толстовкой взмокла, пот катился по вискам, мокрые волосы лезли в глаза. Уши забивал предсмертный собачий визг пополам с гудением пламени. Не паниковать, не спешить.
Преграда возникла внезапно ― в стену зерносушилки упиралась толстая ветка клена, перелезть через которую нечего было даже мечтать. Илюха осмотрел препятствие: клен возвышался совсем рядом, почти на расстоянии вытянутой руки.
Пламя ползло за ним след в след, нужно было решаться. К тому же, чем заканчивается карниз на другой стороне, он не знал. Отчаяние придало сил, Илюха перенес вес тела на вибрирующую ветку, неуклюже обняв ствол рукой.
Черноту над головой сотряс раскат грома и на лицо упали первые теплые капли. Он прижался к стволу всем телом, пережидая штормовые порывы.
Нижнюю ветку пришлось искать ногой на ощупь, кое-как стараясь удержаться здоровыми пальцами за все, что попадалось. С неба отвесно рухнула сплошная пелена дождя. Илюха сумел справиться с еще одним судорожным рывком вниз, а потом подошва соскользнула с влажной коры, и он полетел в темноту. Последней связной мыслью было: «Этот мудила выжил. Он падал спиной вниз, он летел на голую землю, но выжил. И я выживу».

12 мая, 23:03
Смоет следы


В комнате было холодно. К тому же простыня оказалась мокрой ― липла к телу, заставляла трястись в ознобе и сжиматься в комок. Несмотря на все это, да еще и на полный мочевой пузырь, вставать не хотелось. Что там, вокруг? Разбросанная по полу одежда, распахнутый шкаф, незастеленная Никитосова кровать, помойка на столе, ноутбук, задвинутый под стул. И открытое окно. Этот говнюк снова съебался, не закрыв окно.
Нужно было вставать, нужно было собираться на пары.
Закоченевшее тело не желало подчиняться, а хуже всего было то, что мозг тоже отказывался работать. Похоже, он вчера сильно переборщил со снотворным.
На лицо упала большая холодная капля. Да что, мать его, творилось такое?
Ресницы слиплись, Илюха привычно потянулся рукой к лицу, чтобы продрать глаза, но кисть прострелило болью ― и пальцы не двигались.
Дрожь не унималась, холод дотянулся даже до костей, но зато включилась голова ― словно кто-то завел вставшие механические часы.
Нет, он был не в общаге.
Алла обняла собаку, а потом сгинула в огне.
Он полз по карнизу.
А потом вместе с дождем спустилась темнота.
Нужно было приходить в себя, нужно было подниматься, толкать свое ноющее тело дальше, если он еще в состоянии ходить, но мысли об этом рождали только вялый протест. Илюха равнодушно перебирал в уме свой недавний план: дождь смоет следы, смоет следы, главное ― спуститься вниз, а там ― смешаться с мокрой темнотой, найти дырку в заборе, перебраться через колючку, спастись.
Он ощупал пальцами месиво из грязи и травы, потом осторожно потрогал лицо.
Внезапно подумалось ― какая разница, умрет он здесь или в другом месте, за несколько метров отсюда, ведь все равно умрет. Он один на огромном пространстве, и никто не придет на помощь. Он в другом мире, в ином измерении, живущем по своим искривленным законам, он не спасется.
Алла умерла.
Он почему-то представил ее в машине ― в той, которая застряла на дороге, ― пшеничные волосы гладко причесаны, голая пятка упирается в край сиденья, а весеннее солнце разбрасывает яркие блики вдоль предплечья. Она смотрит в окно. Или ругается со своим Пашкой. Или втыкает в панель магнитолы флэшку, набитую музыкой. Потом вспомнилась другая Алла ― перепачканная пылью и кровью, визжащая от ужаса, исколотая разноцветными дротиками Корейца. Алла, вместе с ним рвущая со стены ржавую трубу. Застывшая на краю утлого «пятачка», бессильная перед высотой и пламенем.
Все это было страшно несправедливо ― у нее наверняка есть родные, друзья, кто-то, кто ждет ее там, во внешнем мире за стеной из колючки. А последние ее минуты достались ему, Илюхе, совершенно чужому случайному человеку.
Она была напугана, она горела, но обняла того чертова пса ― обняла и забрала с собой.
Илюха чувствовал какую-то смутную вину за ее смерть, и это было внове, это было странно. За всю свою короткую жизнь он не чурался поступков, которые с точки зрения совести смотрелись не очень, он обманывал, бросал, даже пару раз подставил. То были ситуации, когда сделанное напрямую зависело от него, но не было ничего похожего на раскаяние. Так почему сейчас, когда он был таким же игроком на выживание, как и Алла, и сделал все, что мог, и ни капли не был виноват, под череп скользкой змеей заползала вина? За что?
«А, может, не все. Сделал, что мог, говоришь? А еще ты мог бы спуститься вниз, отвлечь на себя Корейца и собак, мог бы дать ей возможность скрыться».
Бред. Кореец спустил бы на него псов, это да, но сам в это время занялся бы Аллой. Тогда они погибли бы оба. Бред.
Мысли путались.
На нос упала еще одна колючая капля.
Илюха заставил себя приподняться, неловко оберегая покалеченную руку ― за спиной оказался толстый шершавый ствол. Глаза с таким же успехом можно было не открывать ― вокруг не видно было ни зги.
А ведь Кореец чувствовал то же самое. Он сказал об этом, для него это было важно, оно грызло его все эти годы, мешало жить. Кореец так и не выбрался из той грязной ямы с соломой, крысами и вереницей трупов, и даже смерть Сагита ничего не изменила. Он чувствовал грязную, мутную вину за то, что они все погибли, а он выжил. Его просто отпустили.
«Я кричал ему… я в лицо ему плевал, чтоб он меня взял, меня выбрал, освободил уже наконец. А он ― не трогал».
Кореец похоронил себя, заживо похоронил под грудой безымянных тел, он умер еще в тот момент, когда сепсис сгноил его друга. Сердце разъедала вина, страх, безнадежность. Вина и страх ― хотя он не был ни в чем виноват. А потом все ― яма, могила, ничего не осталось, конец. Зачем ему было наружу? Ни к чему.
«Кто хоронит себя прежде, чем умрет?»
«Ты не узнаешь. Ты слишком тупой».
Вдоль промерзшей спины вихрем пронеслась волна мурашек. А ему? Ему, Илюхе, нужно наружу? К горстям снотворного, к ненавистному страху, к боязни, что все раскроется? К людям, которые были ему чужими? К единственному хорошему, что было в его жизни и что он сам, своими руками проебал? Надеяться только на то, что когда-нибудь станет лучше, когда-нибудь пойдет дождь и смоет все следы?
«Люблю тебя. Я. Догоняешь?»
«Звонил, тебя спрашивал».
Вспомнилось, как Алла в последний раз взмахнула в воздухе руками над полыхающим остовом зерносушилки и с криком упала вниз. А потом, собрав последние силы, бросилась на собаку. Понимала ли она в тот момент, что делает?
Сжав зубы, Илюха рывком выпрямился. Ребра превратились в острые металлические штыри, протыкающие мышцы при каждом движении. Левая рука ощущалась распухшей до размеров боксерской перчатки.
Он распахнул толстовку и подтянул край футболки к зубам. Отодрал, как сумел, полосу ткани и принялся на ощупь перебинтовывать кисть.
«Мечтал уехать, мечтал стать ассасином, да?»
Снова к горлу подкатил истерический смех.
По крайней мере, теперь у него появилась реальная возможность исполнить давнюю мечту.

12 мая, 23:35
Ассасин


Палку он нашел возле полуобвалившейся зерносушилки.
Перед этим пришлось обнаружить, что с правой ногой беда ― вывихнул или потянул, когда падал. Закатав штанину, Илюха нащупал вокруг щиколотки болезненную припухлость, наступать нормально не получалось ― боль простреливала до самого колена.
Ковыляя мимо обуглившихся останков «скворечника», он едва не споткнулся о длинный шест, торчащий из груды почерневших досок. Повозившись, он приспособил его в качестве костыля и с грехом пополам углубился в истекающие дождевой влагой кусты. Ливень кончился, а лучше бы продолжался. Но он прозевал время воды, провалялся без сознания на грязной траве, везение не сработало.
Теперь план был такой: наугад добрести до забора и пойти вдоль, выискивая в нем слабое место. Илюха старался не оценивать, сколько в его плане возможных прорех ― наверняка больше, чем в ограде из колючки. Дождь, похоже, загнал Корейца куда-то под крышу ― это был плюс. Нога не работала, бегать он не мог ― это минус. И все. На этом стоило остановиться.
Он приказал себе не думать о том, где сейчас Кореец со своей оставшейся в живых овчаркой, и место, где сгорела вторая, тоже постарался обойти. Не хотел ничего видеть.
Ориентироваться в кромешной темноте получалось плохо, ногу Илюха почти волочил, неловко опираясь на свой самодельный костыль, левая рука ничего не чувствовала. Он то и дело натыкался на груды битого кирпича, на сваленные, где придется, мотки мятой проволоки, на брошенные покрышки и прочий мусор, который даже не получалось опознать. Илюха с трудом огибал препятствия, то и дело прислушиваясь ― тишину нарушал только ветер, срывавший с веток дождевые капли. Намокшая одежда никак не давала согреться, и в какой-то момент он сообразил, что от холода стучит зубами.
Когда кусты окончились плотно утоптанной тропинкой, Илюха услышал где-то вдалеке лай. Желудок противно потянуло. Теперь он был легкой добычей ― ни убежать, ни спрятаться, ни толком дать отпор. Но он снова и снова заставлял себя вспоминать, как пылающая фигура, лишь отдаленно напоминающая Аллу, раскинула руки перед овчаркой ― и обещал, что не будет сдаваться. Ни этому ходячему мертвецу, ни себе самому, ни кошмарам, ни собаке ― никому.
Перехватив палку покрепче, Илюха захромал вдоль тропинки. Его обступили полуразрушенные корпуса ― гораздо мельче того, в котором их держал Кореец, и большей частью не кирпичные ― деревянные. Со всех сторон зияли выбитые окна, щербатые двери, ближе к забору громоздился уже привычный хлам.
Небо над головой из черного стало сизым ― луна, наконец, пробилась сквозь толщу ночных туч. Илюха поднял голову: сырой ветер старательно растаскивал в стороны обрывки облаков, расчищал зябкое небо, заставлял ежиться под вымокшей толстовкой.
Лай раздался ближе ― где-то в районе изуродованной зерносушилки. Отрывистые короткие звуки, полные злой радости ― похоже, псина взяла след и теперь вела по нему Корейца. Илюха сглотнул. Осмотрелся.
Забор был рядом, рукой подать, но теперь он не сумеет, точно не сумеет, даже если решится на схватку со сплошной колючкой. А дальше? За забором тянулось поле ― огромное, бесконечное ― там Кореец достанет его на раз, стоит только сказать «ату».
Сглотнув, Илюха потер переносицу ― за черепом настырно скапливалась головная боль. Внезапно к горлу стремительно подкатила тошнота, и он едва успел согнуться пополам, сжимая свою палку. Лай за спиной уже рассекал кусты. Долгих несколько секунд из него прямо на кроссовки фонтаном выливалась желчь, а в голове бушевали взрывы.
«Сотрясение, похоже», ― тупо подумал Илюха, стараясь удержаться на ногах, не свалиться под прицельными ударами боли.
Проблевавшись, он сплюнул горькую слюну, потом мучительно долго старался сфокусировать взгляд ― перед глазами все плыло и двоилось. А потом из последних сил заставил себя доковылять до ближайшей двери ― как ни странно, стены теперь почему-то внушали большую уверенность, чем открытое пространство. Покосившиеся петли тяжело заскрипели, в помещении пахло застарелой пылью, и еще чем-то приторно-горьким, едва уловимым ― запах давно мертвого, забытого людьми строения.
Еще полминуты ушло на то, чтобы побороть очередной кислотный приступ ― тошнота накатывала волнами, мешала дышать, Илюха трясущейся рукой нащупал шершавую стену и привалился к ней, пережидая. А потом пополз вглубь корпуса, проверяя путь палкой, чтобы не споткнуться о случайный мусор. Луна сквозь пустую глазницу окна освещала пыльные углы, вывернутые из пола доски, полосой падала на дверь, в которую он вошел.
Едва Илюха успел добрести до середины, петли надсадно скрипнули, и через порог метнулась хрипящая черная тень ― спешащий зверь. Псину сдерживал длинный поводок, когти гулко скребли мертвое дерево, рваное дыхание смешивалось с рычанием ― пес сообщал хозяину, что достал жертву. А потом дверь широко распахнулась, и в проеме возник силуэт Корейца.
Овчарка рванулась вперед; Илюха вжался спиной в стену и махнул палкой. Попал ― раздался глухой удар, собака взвизгнула, но визг тут же перешел в яростный лай и пес снова пошел в атаку. Илюха замахнулся еще раз, не целясь толком ― пасть почти сомкнулась на предплечье, но удар заставил собаку отступить.
Кореец тихо свистнул, осаживая пса, тот нехотя сдал назад, недовольно зарычал. Илюха заметил, что Кореец набрасывает конец поводка на дверную скобу ― похоже, вторую овчарку он берег и не хотел потерять, даже если такая возможность была совсем мизерной. Чего теперь бояться? Илюха обессилел, он не мог бегать, не мог толком драться, не говоря уж о том, чтобы достать огромную овчарку.
Похоже, он окончательно облажался ― по всем фронтам.
«Бля, хорош ассасин».
Кореец не спеша шагнул к нему ― даже слишком медленно, обманчиво медленно. Илюха до боли стиснул свою палку. Тот не делал резких движений, не бросался вперед ― просто шел, словно приближался к хорошему приятелю, оставалось только заложить руки в карманы. Сглатывая, Илюха поймал себя на том, что трудно ударить безоружного, не нападающего на тебя человека ― просто размахнуться и припечатать, например, по голове. Или в живот.
Он снова заставил себя вспомнить Аллу.
И когда Кореец сократил расстояние между ними до полуметра, Илюха замахнулся со всей силой, какую смог собрать. Тот ловко ушел в сторону ― палка скользнула по плечу, и только. Второй раз он даже не дал ему взмахнуть ― коротко вскинул руку и перехватил деревяшку, легко и просто, словно даже не прикладывал к этому усилий. Через секунду палка откатилась вглубь комнаты, сухо ударяясь о половицы. Похоже, Кореец считал его легкой добычей, такой, на которую даже не стоит тратить сил. Сжав зубы, Илюха подался вперед и изо всех сил ударил его лбом в переносицу. Кореец глухо вскрикнул ― удар застал его врасплох. Прикрыв ладонью лицо, он отступил назад, и если бы Илюха не был в такой паршивой форме, этих секунд хватило бы, чтоб обогнуть его сбоку и подхватить свою палку. Или ударить коленом в живот. Или толкнуть, сделав подсечку. Но последние силы ушли на удар, в глазах потемнело, силуэт Корейца раздвоился, в горло снова хлынула желчь.
Кореец коротко встряхнул головой и шагнул к Илюхе.
Пальцы сомкнулись на шее на манер металлических щипцов, в секунду все вокруг окрасилось алым, а кашель пополам с желчью застрял в горле. Илюха распластался на шершавых деревяшках, вжался в них спиной, пальцы правой руки бессильно скребли занозистую поверхность, ноги сделались ватными, под ребрами пульсировало, словно кто-то заботливо подложил туда наждачное полотно.
Кореец чуть ослабил хватку.
Пес у двери исходил захлебывающимся лаем.
«И все», ― подумал Илюха, даже не заботясь сглотнуть слюну ― теплая влага медленно вытекла на губы, следом ― ниже, на подбородок.
Он видел Корейца близко-близко, почти вплотную ― след от недавнего удара на лестнице пролег через лицо лиловым синяком, переносица распухла и левая щека ― тоже. Губы его были крепко сжаты, в жестких чертах угадывалась плохо скрываемая ярость.
― Ну что? Узнал? ― прошипел он, почти касаясь Илюхиного лица своим, ― нашел ответ?
Он ослабил пальцы ровно настолько, чтобы Илюха мог ответить, чтобы гортань пропускала воздух лишь мелкими глотками.
Илюха бездумно скреб ногтями стену, понимая, что недолго ему осталось. Интересно, потащит ли Кореец его обратно в комнату с надписью на двери? И убрал ли он оттуда Пашкино тело? Может, прикончит здесь?
Он медленно прикрыл глаза и кивнул ― одним подбородком. Узнал.
Вдруг пальцы коснулись чего-то твердого, чего-то выступающего из деревянной толщи стены. Кореец дышал на него в упор. Илюха медленно ощупал находку ― та шаталась, как его коренной зуб во рту. Под пальцами угадывалась массивная шляпка в насечках и толстый стержень, на треть вылезший из досок. Гвоздь. Святый Николай, Угодник Господень, это был гвоздь. Илюха осторожно сжал шляпку большим и указательным, и потянул, перебирая в уме все молитвы, которые помнил.
Илюхе казалось, что Кореец сейчас заметит, определит, что дело нечисто ― по его сбившемуся дыханию, по неуловимому движению мышц лица, по сведенным до судороги скулам ― определит, узнает, поймет.
Он снова кивнул через силу и выдавил:
― Да.
Кореец прищурился. Пальцы на Илюхиной шее напряглись и снова расслабились.
― От как. И кто? Хоронит себя раньше, чем умрет?
Илюха с остервенением качнул зуб в такт медленным движениям пальцев. Гвоздь сантиметр за сантиметром полз из гнезда ― подавался туго, с трудом.
Кореец снова сдавил горло ― желчь выплеснулась на язык.
Гвоздь. Длинный, длинный, толстый и ржавый, сантиметров пятнадцать, не меньше. Неизвестно, что было здесь раньше, неизвестно, кто и зачем заколотил его в стену, но благослови Бог того, кто это сделал.
Илюха, поморщившись, сглотнул, а потом твердо произнес:
― Ты. ― А когда гвоздь до половины вошел в левую глазницу Корейца, закончил: ― Ты и подобные тебе мудаки.
Пальцы Корейца поначалу судорожно дернулись, стиснули шею чугунным захватом, но Илюха, как бультерьер, вцепившийся в тело врага, продолжал вдавливать ржавую железяку дальше, дальше, дальше, со всей силой, которая еще оставалась. Через пару секунд гвоздь вошел по шляпку, а еще через секунду указательный Илюхин палец утонул во влажном теплом желе на треть.
Овчарка у двери рвалась так, что сотрясался пол, а дверь вот-вот грозила слететь с петель.
Тело Корейца содрогнулось, руки разжались, сквозь губы просочился какой-то нечленораздельный звук ― и он тяжело осел вперед, повалился мешком прямо на Илюху.
Тот стоял, не разрешая себе шелохнуться, но колени подламывались, а перед глазами плыло.
Он неловко отпихнул потяжелевшее тело и тут же блеванул прямо себе под ноги.
Пес больше не лаял ― тяжело, надрывно скулил, царапая передними лапами доски.
Илюху хватило только на пару неровных шагов в сторону двери, а потом он отвесно рухнул на пол, как подкошенный.
Скулеж оборвался ― овчарка с полминуты испуганно металась на поводке, а потом уселась, подняла к потолку треугольную морду и завыла.
Этого Илюха уже не слышал.
Он не видел, как лунный луч из окна медленно перемещался по грубым доскам в сторону дальней стены, отсчитывая часы и минуты. Он не видел, как собака улеглась, но через пять минут вскочила и пошла вперед, насколько хватало веревки. Он не чувствовал, как она, поскуливая и припадая на передние лапы, с трудом дотянулась до него и принялась вылизывать перепачканное лицо.

13 мая, 6:42
Считая шаги


Замок перед глазами троился. Три ржавых скобы, три замка, три скважины. Да еще и руки тряслись так, что угодить ключом куда нужно, нечего было и думать. Илюха не знал ― смеяться ему или злиться, надо же, застрять здесь, у проклятых ворот, когда он уже почти выбрался. Возня продолжалась уже минут пять, все бестолку.
Собака настороженно смотрела за ворота, быстро переступала лапами, перебегала дорогу за его спиной ― нервничала. Илюха попытался отогнать ее еще там, у дальнего корпуса, но это оказалось бесполезно. Псина шарахалась от палки, прижимала уши, когда он пытался кричать, но не убегала ― топталась поодаль, заискивающе поглядывая на него. Сил не осталось, чтобы гаркнуть в ее сторону как следует. Это действительно была немецкая овчарка: крупная, угольно-черная, с узкой мордой и ровными острыми ушами.
― Пошла на хуй, ведьма, ― замахнувшись в очередной раз, просипел Илюха. На злой окрик не тянуло. Пока он медленно брел к воротам, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться, выровнять плывущее перед глазами пространство, псина кружила рядом. Не отставала, волоча в пыли длинный поводок.
Илюха еще пару раз шикнул на нее, но потом махнул рукой. Бесполезно.
Он полз до ворот минут сорок, пальцы сжимали скользкую от пота связку ключей, найденную в одном из карманов Корейца.
А теперь ― смешно ― не получалось тупо попасть стержнем в дырку.
Он с остервенением ткнул ключом почти наугад и не мог заставить себя расслабиться даже, когда услышал спасительный щелчок.
Ворота неохотно разошлись под визгливый скрип несмазанных петель.
Собака настырно трусила следом, вывалив длинный розовый язык.
Когда Илюха, обшмонав карманы Корейца, выполз из корпуса, собака сидела снаружи. Ждала его. Она не бросалась с лаем, не пыталась укусить, остановить, напротив, с готовностью вскочила ему навстречу и энергично махнула хвостом. Илюха размотал петлю на дверной ручке из жалости, в конце концов, тварь не была виновата, что ей попался такой хозяин, но теперь она увязалась за ним.
― Ведьма чертова, ― прошипел в сердцах Илюха.
Вокруг раскинулся вчерашний пейзаж, но теперь он был утренним ― длинные тени кленов пересекали поседевшую, совсем не весеннюю траву, солнце золотило кладбищенскую ограду, рассветный ветер неспешно перебирал листву. Илюха упрямо переставлял ноги, опираясь на тот же самодельный костыль, хотя почти ничего перед собой не видел ― дрожащая картинка то и дело норовила уйти в сторону, слиться в одно пестрое расплывчатое пятно. Перед глазами мельтешили сияющие мушки.
Псина настолько осмелела, что шагала уже рядом с ним, а когда Илюха в очередной раз замер, собирая мозги в кучу, приподнялась и лизнула его пальцы. Он вяло отмахнулся.
Хотелось упасть в сухую траву и отключить все органы чувств.
Впереди показалось невспаханное, покрытое желтой стерней поле, дорога рассекала его надвое и уходила далеко за полосу рощи, за самый горизонт. Сколько километров ― пять? Десять? Алла говорила, что ехали они недолго…
Мысль о том, чтобы повернуть и пойти к видневшемуся в другой стороне селу, Илюхе даже не приходила в голову. Там жил тип с пластиковой маской вместо лица, тип, круживший у кладбища на светлой «Волге». При одном воспоминании о нем сердце наполнял суеверный, неконтролируемый ужас.
Илюха продолжал шагать вперед, считая шаги и подволакивая ногу.
На триста пятом шаге он вообще перестал различать окружающий пейзаж. На триста восемнадцатом голову от виска к виску прошило болью. На триста двадцатом переносица горела огнем, посылая в мозг электрические разряды.
Триста двадцать первый шаг не получился.
Собака, которую он называл ведьмой, тревожно заскулила, ткнулась носом в его неподвижное тело, потом выпрямилась, напряженно вглядываясь вперед и нюхая воздух. А через полминуты понеслась огромными скачками в сторону рощи, в сторону шоссе.

16 мая
Белый мир


Сфокусироваться никак не удавалось ― перед глазами висела мутная молочно-белая пелена, стоило ему поднять веки. Но на этот раз рядом кто-то находился, кто-то сидел возле больничной койки, и это точно была не медсестра и не врач. Илюха с силой прищурился. «Кто-то» тревожно склонился над ним. Рядом монотонно пищала неопознанная хрень, стены были белыми, потолок был белым, даже свет из плоского плафона наверху лился неестественно белый. И голову наполнял белый шум.
Он моргнул ― раз, второй. Все тело ощущалось чужим и неподвижным.
У «кого-то», сидящего на пластиковом больничном стуле, оказались очень знакомые черты. Не совсем те, которые он помнил ― те были мягче, контур лица был не таким жестким и ямки на скулах залегали не так резко ― но очень, очень знакомые.
Илюха закрыл глаза. Снова открыл ― лицо было на месте. Встревоженная морщина на переносице, наброшенный на плечи белый халат, светлые волосы с незнакомой стрижкой ― нет, не казалось.
Он и представить себе не мог такого, когда через силу диктовал белой медсестре свое имя и домашний телефон.
Он и представить себе не мог такого, когда сто лет назад запихивался в автобус на волгоградском вокзале.
Никаких галлюцинаций.
Венька.
― Привет. ― Голос не изменился. Голос остался прежний. ― Ты… как?
Илюха с усилием расклеил ссохшиеся губы. Горло болело, словно накануне он глотал булыжники.
― Херово.
― Позвать кого-нибудь?
Он медленно повел головой.
― Посиди со мной.
Венька кивнул, ерзая на стуле. В белой комнате среди белых стен слова просто не лезли. Впрочем, они никогда и не разговаривали по-настоящему где-то, кроме запертой комнаты ― Илюхиной или Венькиной.
Илюха опустил веки ― воспоминания обрывались темнеющей вдали рощей.
Потом заставил себя снова открыть глаза.
― Ведьма? Где она?
Венька нахмурился.
― Кто?..
― Собака.
― А-а. ― Губы сложились в плохо сдерживаемую улыбку. ― Серега забрал пока. Твоя, что ли? Прикинь, никого к тебе не подпускала, думали ― порвет, ну все, прибить осталось. А потом ничего, с ней врач какой-то заговорил, она типа и поняла, все офигели. Сестра тут рассказывала.
Илюха медленно закрыл глаза.
― Ага, моя.

Два с половиной месяца спустя
Вместо эпилога


Первой в квартиру вбежала Ведьма ― наскоро обследовала комнату и кухню, заглянула на балкон, понюхала дверь ванной и только тогда уселась в конце коридора, навострив черные уши.
Лишь выйдя из больницы Илюха узнал, что она его и спасла ― добежала до трассы и металась вдоль обочины, едва не бросаясь под машины, пока кто-то сердобольный не решил узнать, что не так с собакой. Сердобольным оказался какой-то пенсионер из Анны: Ведьма десять раз бросалась вперед, по проселку, указывая дорогу, пока дед не додумался поехать за ней.
Илюха осмотрелся, скинул кроссовки.
Венька доверил ему тащить только полупустой рюкзак, хотя он уже сто раз пытался объяснять, что все, с ним все в порядке, что он не стеклянный, не инвалид и не древний старик. Сотрясение и вправду оказалось неслабым, головокружения прекратились всего-то пару недель назад, левая рука еще толком не двигалась, но опека напрягала. Все ― Серега, мать, отец ― наперебой запрещали ему что-то делать, каждый взгляд был тревожным, каждое слово ― взволнованным.
― Э-э, малой, куда с ведром? ― заступал дверь Серега, когда Илюха пытался сунуться к колодцу.
― Илюш, сиди-сиди, я принесу, ― упреждала каждое желание мать.
― Чай? Или квас? Кофе нельзя, ― не отставал отец.
Под конец выносить это не осталось никаких сил, и Илюха едва не взвыл от радости, когда последняя сумка оказалась в багажнике.
Идея с переездом была Венькина ― достало каждый день мотаться в Воронеж на работу, а когда Илюха заговорил о том, чтобы перевестись в тамошний политех, аргументов против не осталось даже у матери. Венька быстро нашел подходящую «однушку» ― на окраине, зато в новом доме. Мать гудела, чтобы Илюха повременил с переездом, что лучше осенью, но тот стоял на своем.
Пока Венька возился на кухне, Илюха прошел в комнату, на ходу потрепав Ведьму по загривку. Было непривычно тихо ― дома в родном бедламе молчать никто не умел. Через распахнутое настежь окно двор внизу казался игрушечным: мелкие машины, крохотные люди, деревья со спичку.
Венька чем-то гремел на кухне. Илюха поежился ― они по-настоящему не оставались вдвоем ни разу с того дня, как он вышел из больницы.
А еще ему снились кошмары ― каждую ночь. Влажный хлюп, с которым палец погружался в глазницу, Алла, обнимающая пса, цветные дротики, от которых он безуспешно старался увернуться. Илюха ничего не рассказывал Веньке, просто не мог. Но он сумеет. Расскажет ― обязательно.
А еще следователь продолжал к нему таскаться через день. Вопросы, вопросы, вопросы, одни и те же вопросы ― если бы не врачебные предписания, они сожрали бы его своими вопросами. Илюха сообразил, что шустрый следак поначалу всерьез собрался пришить все ему ― Пашку, Аллу, ну и Корейца, само собой. Но когда осмотр стал одну за другой выдавать чудовищные детали, товарищ поубавил прыть. В яме за одним из корпусов нашли старые трупы ― много, двенадцать тел, засыпанных песком пополам с негашеной известью. Экспертиза говорила, что все они были убиты в разное время, но с одинаковым зверством ― у трупов недоставало конечностей, были изуродованы лица, а раны на самых свежих телах говорили, что умирать беднягам пришлось долго и мучительно. Такое спихнуть на Илюху никак не получалось.
В багажнике синей «Нивы» обнаружили сумку с арсеналом Корейца ― с дротиками, с молотком, хранившим его отпечатки, и черт знает, с чем еще.
Полицейские взялись за местных жителей ― маловероятно, что никто не знал о происходящем, хотя ближайшее село насчитывало едва ли с десяток домов. Илюха рассказал им про водителя «Волги» с пластиковым лицом, но делиться в ответ новостями следствия с ним никто не собирался. И хер бы на них. Отвалили бы уже ― и то ладно.
Илюха закрывал глаза и видел яму ― ту, в которую ему посчастливилось не попасть. Ее со всех сторон укрывали плотные кусты, среди листвы жужжали мухи, он видел ее во сне, но не разрешал себе приближаться к краю и заглядывать вниз.
Он старался. Никакого снотворного, никаких уходов в сумеречную зону ― он пообещал это себе там, в кустах у сгоревшей зерносушилки ― никаких похорон раньше смерти.
За спиной раздались шаги. Венька встал рядом с ним у распахнутой створки и тоже посмотрел вниз.
― Нравится? ― тихо спросил он.
Илюха кивнул.
Венька нашел его пальцы и нерешительно сжал. Если бы не внезапный мандраж, это оказалось бы обоюдным поводом для стеба ― хуже, чем в школе, руки потеют и мысли несутся кувырком.
― Я от тебя совсем отвык, ― признался Венька.
Он всегда умел говорить. Хоть кто-то из них двоих умел говорить.
Илюха повернулся.
― Веньк. У меня совсем беда с головой, ― выпалил он, ― серьезно.
Тот обеспокоенно вскинулся:
― Чо, опять кружится? Присядешь?
Илюха медленно покачал головой.
― Я не про то. Я ― вообще…
Венька усмехнулся.
― А-а, вон про что. Тоже мне, блин, новость.
Сдержать ответную улыбку выходило с трудом. Вот и поговорили серьезно.
Но Венькина усмешка вдруг исчезла ― лицо стало сосредоточенным, резким, таким он его видел только в больнице, впервые после всего. Венька пожал плечами и переплел их пальцы.
― Справлюсь.
Илюха ничего не сказал ― испугался, что голос позорно дрогнет.
Венька неловко развернул его к себе. Оба смущались, оба были не в своей тарелке.
Илюха вдруг вспомнил ― «Люблю тебя. Я. Догоняешь?»
Голос оказался хриплым, голос не хотел подчиняться, и, да ― звуки выходили предательски неровными, дрожащими, словно язык был не его. Словно до этого он ни разу в жизни не произносил ни единого слова.
― Венька, я… Тебя. Люблю. Если еще актуально.
Звучало смешно, по-дурацки звучало, ужасно звучало, Илюха едва подавил желание зажмуриться.
Но Венька смотрел без улыбки, Венька и не думал выдавать свои шуточки, вместо этого он притянул его к себе, обнял, ― сначала легко, с опаской, потом ― крепче. Илюха закрыл глаза.
Услышал над ухом:
― Еще как актуально. Не вздумай потом врать, что ты этого не говорил.
Илюха улыбнулся ему в плечо.
― Не вздумай врать, что ты этого не слышал.