Прикоснуться к пустоте

Автор:  Melemina

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  baba_gulka

Число слов: 16872

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: R

Год: 2012

Число просмотров: 820

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Автор еще раз подчеркивает: употребление наркотиков приводит людей в пустоту.

А сколько вам платят за то, что вы трахаетесь с белыми медведями?
(с) Хантер Томпсон. «Страх и ненависть в Лас-Вегасе».

Я был вынужден поговорить с собственной печенью. Ее фотографию мне выдали в кабинете УЗИ – ничего особенного, панцирь от мертвой черепашки. Серенькие края. И от этого панциря зависела моя жизнь – о, моя прекрасная жизнь, любимая моя жизнь, с солнцем у платформы, с деревянными ступеньками и березой под окном. Посредством анализов предстояло выяснить, что моя печень обо мне думает – и если она решила мне отомстить и сейчас медленно разлагается – не зря я корчился от боли на кушетке! – то, черт, я буду думать о ней нехорошо. Может, даже прокляну ее, черепашью поделку в глубине моего тела.
Она может отобрать у меня все – и ступеньки, и березу.
Я говорил с печенью – укорял ее, советовал вести себя прилично и даже обещал ей достойное лечение. Мне пришлось остановиться, чтобы быть более убедительным, и в это время пестрая, в коричневую крапину бабочка прошлась по моему плечу нежным осыпающимся крылом.
У Купера такая висела на стене, распятая за стеклом. Еще у Купера были морские раковины, гигантские, с нежным розовым зёвом, в колючках. Если их лизнуть – солоно. Я пробовал. Чего только я не пробовал на хате у Купера.
У него был горшок с денежным деревом – он стоял на окне и мучился оттого, что Купер вечно вешал на него штору. Был еще какой-то фикус… и множество новогодних свечей за стеклянной дверцей шкафа: всякие кролики, снеговики, колокольчики. Пепельница была, которую он попер из бара, плоская, с надписью «Мальборо». Плед с тигром – тоже был. И ярко-розовая салатница. В ванной у Купера навеки повисли на батарее дикого желтого цвета боксеры – ими он протирал зеркало. Был кусочек мыла, крохотный, как грамм гашиша, и кусочек этот постоянно менял запах – то был персиковым, то благоухал жасминами, то лавандой, - но никогда не менялся в размерах.
Еще была страшная на вид чугунная гиря, которую каждый почитал своим долгом схватить и, напружившись, толкнуть к потолку, где висел расколотый по этой причине плоский белый плафон.
Спальня была у Купера, только он никогда там не спал – синие одеяла нагоняли на него тоску, а купить другое белье он не мог по той же причине, по которой я не могу купить себе новые джинсы – лень.
У Купера тоже были только одни джинсы, и он из них выпрыгивал при каждом удобном случае, зато в шкафу у него жил своей жизнью ком разноцветных футболок, и каждое утро он оттуда извлекал новую – то белую спортивную, то леопардовую стриптизерскую, то с Гомером Симпсоном… Купер клялся, что они там размножаются, и он сам не знает, какую футболку получит через неделю из волшебного шкафа-инкубатора.
Купер… Он бы не стал разговаривать с печенью. Он вообще не знал, что она у него есть, да и мне порой казалось, что он – пустая бутылка, в которую влили душу, и неубиваем до тех пор, пока эта душа не решит опохмелиться божественным нектаром и не выпрыгнет вон.
Я лично был свидетелем того, как Купер, просидев неделю на дошираках, блевал на балконе кровью, а потом вышел и влил в себя стакан водки – «прижечь спиртиком» он сказал. Обеззаразить.
Я видел, как он мешает спиды с коньяком и афганским пластилином, черным и жирным. Видел, как он встает по утрам – бледный, трясущийся, но почему-то радостный, словно так сам и задумал, а потом похмеляется ледяным пивом.
Вот утренним я его помню особенно хорошо. Согнув худую спину, он сидит на стуле и пьет. Позвонки выступают – ровной тропинкой, округлые, щемящие.
Он был тощим и каким-то сегментарным. Пресс из ровно сложенных мышечных холмиков, плечи с крепким бицепсом, грудь плоская, с маленькими темными сосками. Бедра узкие – штаны и джинсы спадали с него постоянно, и он ходил по хате в стиле «нигга», с торчащей полоской трусов. Светлые волоски ровненько лежали на животе. Говорил – блядскую дорожку муравьи протоптали.
Мы с Купером не должны были встретиться той зимой, но почему-то встретились. Я имею в виду – по-настоящему встретились. До этого пересекались много раз – курили в подъезде дудку, и все у него в руках летало и спорилось – все эти премудрости с бутылками, сигаретами, пружинками от зажигалок, пипетками и прочей херней. У него была куртка с гномьим треугольным капюшоном, и я только и видел, что его оливковые губы. Летом пару раз я встречал его в парке, один раз столкнулись на майских шашлыках, и там он прыгал через костер, предварительно выжрав все шампанское, предназначенное бабам, а потом спустился в какую-то канаву и там затих.
Его не стали трогать – с Купером бывает, сказали мне. Сам придет.
Он вернулся уже в ночи, веселый и улыбающийся, и так получилось, что утром мы шли домой вдвоем, и я мучительно боролся с головной болью, засовываясь под каждую колонку, а он уже пил пиво.
После этого раза мы могли бы стать хотя бы приятелями, потому что шли весело и, вроде, сошлись по темам разговора… но не стали.
И на полгода я забыл о Купере напрочь.
Потом на какой-то пьянке опять обнаружился Купер – я нашел его по яростным выкрикам и сунулся в комнату послушать, кто орет. Орал он – доказывал хихикающей бляди, что жизнь в его исполнении – соло на басу. Я тогда впервые в его глаза посмотрел – он повернулся, и оказалось, что глаза у него и впрямь как свежевыглаженная белая рубашка – чистые и счастливые.
- Знаешь анекдот про басиста? – спросил я, но Купер улизнул, и анекдот пришлось рассказывать жеманной бляди.
В это время Купер заварил на кухне чудовищный роллтон, залив его горячим вином, и сожрал, вызвав ужас присутствующего женского пола.
В эту ночь мы оказались с ним на одном диванчике, и я спал, упершись бедром в его твердое бедро, а утром обнаружил, что нежно сжимаю в руке его носок – он снял их и засунул под подушку…
Он не исполнял роли шута, если вам так подумалось. Нет, он не был дурачком и посмешищем, он был не от мира сего, чокнутый парень с очень правильными установками – никогда никого не опрокидывал, хотя через его руки прошли килограммы наркоты и бабла, никогда не брал в долг, не болтал лишнего, умел замять начинающиеся конфликты и нравился подсознательно.
Он периодически жил с какими-то бабами, два раза собирался заводить детей, но после таких заявлений куда-то пропадал, и бабы не могли его найти.
Пропадал он не со зла, просто когда он собирался принять важное решение, приходил какой-нибудь особо смачный вес спидов или обламывался пакет с таблами, и он шлялся по хатам и барам, чередуя все это и смешивая с различным бухлом.
Он искренне не понимал, почему бабы от него уходили, потому что дома всегда старался угодить – мыл посуду в стиральной машине, размораживал курицу в туалетном бачке и растил на подоконнике коноплю, уверяя, что она освежает интерьер…
С первого на него взгляда можно было понять, что с этим челом каши не сваришь, но хитровыебанный женский ум каждый раз попадался на удочку – другие не смогли образумить, а я смогу. Купер радостно отдавался на образумление, но через пару месяцев снова оставался один.
Правда, ненадолго, потому что, скажем так, он был симпатичный – это не только мое мнение. Симпатичный и какой-то притягательный. Как чертова бабочка.
В общем, мое с Купером общение долго не складывалось, а потом сложилось разом и надолго. Это была новогодняя ночь. Точнее, часов десять вечера. На улицах еще было тихо, снег лежал синим и мерцал. Меня пригласили в три разные компании, и я даже не определился еще, куда идти, потому что выбор был сложным.
И мне позвонил Купер. Раскопал где-то мой номер и позвонил, и пригласил к себе: мы тут вдвоем с Малышом, сказал он. Больше никого не будет… Приходи?
Потом я узнал, что Купера прокидали с приглашениями потому, что он повадился по-пьяни резать себе вены, веселился в чьей-то ванной, размахивая окровавленными руками, засрал кровью какие-то белые ковры… и настопиздел всем так, что его задвинули.
У него тогда был особенно яростный период, какой-то отчаянный, что ли. Он был еще веселее обычного, но мне иногда казалось, что он сейчас бросит смеяться и зарыдает. Ни разу не зарыдал.
В новогоднюю ночь Купер сидел дома с Малышом – тоже тем еще элементом, шибанутым на всю голову, - и я подумал-подумал и поехал к ним.
В конце концов, что я не видел на больших пати?
Тогда я и познакомился с его квартирой: с бабочкой, раковинами, кусочком мыла и денежным деревом.
Купер накрыл стол – постелил скатерть, выставил бутылок пять шампанского, бутылку водки и пепельницу. Сбоку пристроил свечку-снеговика и поджег ему шапку.
Они с Малышом поздно спохватились и сумели накупить жратвы только в магазине у заправки: чипсов, роллтонов, хлеба, сухариков и серо-зеленых огурцов в тесной банке.
На втором столике Купер художественно расположил гвоздь программы – страшнейшей толщины – с палец, - треки спидов, отливавших розовым, и горки разноцветных таблов. От треков попахивало бензином.
- Свежак, - сказал Купер. – Угощайся. Пороха до хрена.
Здесь надо заметить – есть большая разница между благородным племенем наркоманов и сворой торчков. Торчки готовы свою ногу отпились и отнести на рынок в мясной ряд, чтобы перехватить вес, наркоманы обычно при деньгах и могут принимать, могут не принимать… и редко опускаются до параши вроде винта или черняги. Хотя, как мне потом говорили, Купер и этим порой перебивался и тогда носил водолазки и рубашки с длинным рукавом.
Мы обычно где-то работали. Я, например, охранником в магазине «Иголочка», Купер вроде как ковырялся на каком-то складе. У нас были деньги, хотя непонятно, откуда они у нас были – как-то перебивались от зарплаты до аванса, чем-то барыжили, что-то заначивали. В барах пили лонг-айленд и Б-52, носили родные шмотки, вечно воняли хорошими одеколонами, и при этом постоянно были на мели. Не спрашивайте, как это происходит. Сам черт не разберет.
Мы могли не торчать неделями, а потом запрыгивали на марафон и долго отпивались от него сладким чаем с лимончиком. Дело не в тяге или зависимости – дело в том, что ты просто что-то жрешь или нюхаешь. Это не особо важно.
Я отвлекся.

Купер разливал шампанское по зеленым бокалам и алюминиевой кружке. Малыш сидел на полу и улыбался. Он был странный тип со сплюснутой головой и толстенной морщиной на лбу. Разговаривал он исключительно цитатами из фильмов и своего мнения никогда не имел, а гордился только тем, что в девятом классе ему «сломали бровь». Кто-то отпинал Малыша и он заполучил эту причудливую травму.
- Ну, чтобы все… - сказал Малыш и залпом вылакал шампанское. Я тоже выпил, начиная сомневаться в своем выборе тусовки для новогодней ночи, и тут Купер взметнулся, убежал куда-то и принес елочную ветку в трехлитровой банке. На ветке висел желтый стеклянный шарик, и Купер смотрел на него с нежностью.
- Елку я не успел купить, - пояснил он.
Мне стало его не то, что жалко… а как-то тревожно стало за Купера.
С этой трехлитровой банкой и разрезанными вдоль и поперек руками он выглядел зачатком безумного Санты, или чертовым эльфом, которого выгнали с завода игрушек.
Я остался, хотя мог еще успеть уйти – и к полуночи мой телефон перестал принимать звонки, потому что обвалилась перегруженная сеть. К этому времени мы все были уже очень радостные, и поехали мордами по столику с порохом. Я еле впитал половину щедрого трека, долго дышал носом, и очень быстро ощутил горький несглатываемый комочек в горле – порох был отменным.
Купер деловито и мастерски разровнял карточкой еще один вес, занюхал свой трек и с карточки остатки пороха слизал, а потом долго гонял крупинки по деснам.
За окном начало бахать и бабахать, орать и визжать, а мы даже телевизор не включили. Шампанское теперь лилось в глотку как вода, я не пьянел, мозги мои разгладились и прояснились до режима познания смысла бытия, и я полез с этим бытием к Куперу, потому что Малыш в это время швырялся в разные стороны гирей, и толку от него не было никакого.
- Знаешь, что я ненавижу, Купер? – вопрошал я. – Я ненавижу эти чертовы фильмы… «На игле» и тот, где бабка худела… Как он называется?
- «Реквием по мечте», - сказал Купер.
- Да. Вот его. Знаешь, почему? Потому что они делают нас героями. Сколько ты раз видел, как вмазываются под эти фильмы?
- Много, - сказал Купер и развернулся ко мне с интересом. – А, ну да… я понял.
- Ага, - сказал я. – Вот вмазываются под эти фильмы. Потому что – круто ощущать себя не просто торчком, а персонажем… Героем. Как будто с небес свесили видеокамеру и снимают, как ты вмазываешься, мутишь и переламываешься. И, вроде бы, ты уже не просто торчок, а человек-легенда, мучительно умирающий ингредиент жизни, с пафосом так… с титрами.
Купер посмотрел вверх, словно ожидая увидеть ту самую камеру, и сказал:
- Да я понимаю. Но снимают-то не для нас, а для людей.
И засмеялся – фраза вышла неловкой.
- Водку будешь? – спросил Малыш у горящего снеговика, и за него же ответил: - Водку? Водку – буду.
И мы принялись пить водку, не пьянея, а стеклянея. У меня сердце забралось в горло и там дергалось, а во рту начали наживляться оскомины, болезненные и вздутые. Я их жевал и обкатывал языком, «прижигал спиртиком».
Ничего умного мы в эту ночь не говорили – я помню, что стоял, закутавшись в простынь и со свечой в руке, и читал стихи, которые придумывал на ходу:
- И вот в наши ставни закроется дом…
- Ииии! А вас я попрошу остаться! – орал Малыш, тыча пальцем в горку круглых.
Купер смеялся, а потом стал серьезным и долго подкрадывался к висящей на стене рамке с заключенной в ней бабочкой. Он ее почти поймал, но, видимо, понял, что что-то не так, и охоту прекратил.
Потом мы встряли в длиннющий диалог, говорили строго по очереди, как на римском форуме, внимательно друг друга слушали, но никак не могли уловить общую суть, поэтому получилось, что я гну линию партсобрания и призываю всех вернуться к истокам, Малыш вспоминает сломанную бровь и связанные с ней переживания, а Купер подводит итог прошедшему веку и божится, что бабка из квартиры напротив попала сюда, воспользовавшись машиной времени…
Он же первым признался, что ни хрена больше не понимает, и мы вдруг опомнились, признали, что нехило торкнуло, что порох отменный, что свежак всегда пасет бензином и это показатель… а розовый цвет – это чистый героин, если бы это был героин. И что хватит нам всем пороть чушь, и давайте лучше сыграем в карты.
Купер достал потрепанную колоду, и мне прямо с раздачи стало казаться, что я точно знаю, что у Малыша и Купера на руках.
Мы играли часа полтора. После каждого хода я лез к ним в карты и требовал положить то, что я задумал. Малыш выкладывал карты только рубашками вверх и не желал их переворачивать, а Купер молча выигрывал, и потом сознался, что сам стал картой – разменным рыцарем острых мечей.
Время тянулось вечность. Кто знает, тот знает. Может, и не полтора часа прошло, а пятнадцать минут…
Как-то я пережил неприятный момент, зависнув во времени на эскалаторе метро. Чертова лестница ползла так медленно, что я запаниковал и решил, что меня обязательно на ней запалят, я дергался и закрывал глаза, а мимо меня ехал только второй по счету рекламный щит…
Мы потом с Купером пережили сотню этих вечностей: особенно долгими были утра, когда он лежал рядом, то и дело прикладываясь к бутылке шампанского – он питал к нему какую-то нездоровую страсть. Он вечно пил лежа и разливал это шампанское по всей своей морде и подушке, и курил он лежа, перегибаясь иногда, чтобы стряхнуть пепел в стоящую на полу пепельницу. Потом он тащил на диван жратву, расставлял тарелки на моем животе и однажды бухнул мне на пузо раскаленную железную миску с пельменями, и мы их потом искали по всей комнате, и так и не досчитались половины…

После карт мы ощутили, что – уже не так прет, и надо бы еще, хотя ясно было, что нас прет не по-божески и ни о каком «попустило» речи не идет. Тем не менее мы сожрали еще по два табла, причем Купер предупредил, что от них может казаться, что тебя тошнит, но на самом деле ни за что не проблюешься.
Мне кажется, что Куперу казалось, что от них тошнит. Меня не тошнило.
Для общего тонуса я съел кусочек лимона, обогатив свой организм витамином С.
В это время Малыш рассказывал какую-то историю. Чтобы ее никогда не слышать, я отдал бы год жизни.
- Не виноватая я, он сам пришел! Понимаешь, Купер? Зажигалку, спичку, коробок? Понимаешь, Купер? А я ему – командовать парадом буду я! Понимаешь, Купер?
Купер почему-то понимал. Он кивал и соглашался, и даже что-то переспрашивал.
Тогда я взял сигареты и пошел на балкон. Купер жил на пятом этаже. В углах балкона лежал сероватый снег – уже светало. На веревке болтался намертво пришпиленный прищепкой замороженный полиэтиленовый пакет. Внизу по тропинке бежала черная собака.
Меня охватила такая же черная тоска, будто я болтаюсь тут замороженным пакетом, а не пакет. Нервы растянулись и перепутались в клубок. Я курил, отдыхая от фидбека, урезонивая себя, потому что знал – это все спиды, а на самом деле у меня все отлично… и стоит догнаться, пожалуй.
Спать все равно невозможно.
Когда я вернулся, Малыш спал.
- Как это его угораздило? – спросил я.
- Не знаю, - ответил Купер. – Он третий день марафонит, пусть.
Он снова что-то мудрил с порохом, и я присел рядом.
- Хочешь по вене? – спросил Купер, и я кивнул.
Я ему именно в тот момент доверился. Не потому, что был гашен в хлам, а потому что был почему-то уверен – Куперу можно.
Я в нем не ошибся. Он вмазал меня быстро и четко – с первого раза, даже не спрашивая – дует или нет, потому что попал сразу и сам понял, что попал.
И сам вмазался, попросив меня подержать ему руку…
Потом мы, два долбанных эстета, ушли на кухню, оставив Малыша спать, забрали с собой бутылку шампуня, свечку и банку с еловой веткой.
Включили ночник, желтоватый в утренних сумерках, взяли бокалы и принялись медленно смаковать, безо всякой гонки, потому что теперь уже точно были в самой шикарной кондиции, которую только можно было себе представить.
Утром организм притомляется остро переживать приходы, и они льются волнами, а ты такой спокойный, умиротворенный и умный… Это время философии и всякой прочей параши, за которую потом обычно стыдно.
Тогда-то я и заприметил розовую салатницу.
- Попытки протащить сюда уют, - пояснил Купер и вдруг заговорил безо всякого перехода: - Я всегда влюбляюсь насильно. Сначала я заставляю себя влюбиться в ноги. Смотрю, как они прикреплены к телу – это важно. Как они держат человека. На колени я смотрю. Потом начинаю влюбляться в живот. Потом в руки. Сложнее всего с ключицами – иногда часами приходится на них смотреть, чтобы запомнить и понять, что я их люблю. Голову я еще не трогаю. Просто складываю все вместе и долго укладываю в себе, чтобы ни одна деталь не выпала из моего чувства и чтобы потом не оказалось, что я что-то забыл и не переношу, например, локоть… Плохо – если один локоть! Правый или левый. Нужно любить все досконально. Когда становится понятно, что ничего не упущено, я прибавляю голову. Ее – целиком. По частям получается плохо, слишком много взаимосвязей. Нос, например, не может быть без губ, а глаза без лба… И вот я отделяю голову и забираю ее с собой, и могу месяцами ее таскать, вынимая иногда и рассматривая. Я вынуждаю себя начать что-то в ней чувствовать, и потом, когда голова и тело соединяются, я утром просыпаюсь весь больной и ебнутый… Не нахожу себе места, пихаю в плейлист попсу и…
Тут Купер умолк.
- А сразу не получается? – спросил я.
- Лучше не надо, - ответил Купер и вдруг улыбнулся: - Сразу – это навсегда.
Тогда я не совсем понимал, о чем он, хотя было интересно. Я вообще плохо его понимал. Позже, когда мы стали проводить ночи вместе и смотрели один за другим какие-то фильмы, обнаружилось, что Купер фанат Джонни Деппа, и захламил им весь свой хард.
Мы посмотрели все его фильмы, включая «Распутника» - на мой вкус, редкостную бредятину, о чем я сразу же Куперу и сообщил.
Он мне сказал:
- Да ты не понимаешь.
- Просвети меня, опричник всесильного Джа.
«Опричник» потянулся и раздельно, с удовольствием протянул:
- О-о-окей…
И завел шарманку: если тебе дали лист в линейку, то пиши поперек, Андрюха. И зачем брать то, что можно и хорошо? Давай хватать всякое говно и вгонять себя в гроб – это концепт души, говорил Купер. Это концепт полутораграммового мозжечка Вселенной, - или, если хочешь, - всемирного закона развития… Толстая счастливая овца, покорно идущая в загон гостеприимного фермера – она никогда не увидит красноты волчьей пасти, и никогда не ощутит, что на самом деле жила…
- Купер, - сказал я тогда. – Ты под чем?
Купер завел глаза, выразительно помахал рукой и ответил:
- Да это, скорее, фидбек уже…
И все-таки, я точно знал, что он на стороне Распутника, просравшего все и вся ради того, чтобы потом явиться прогнившим насквозь сифилитиком и потроллить короля.
Но я уже говорил – у Купера тогда был период какого-то отчаяния. Он звонил мне из переполненного автобуса и радостно орал в трубку, что едет домой «с блядьми и мудаками», отключался, не помнил, терялся на остановках, иногда нарывался, но как-то слегонца – просто толкался плечами, но до драк дело не доходило.
Еще он постоянно пилил себе руки лезвиями, тупыми ножами и чуть ли не ножницами. За это я методично выговаривал ему что-то в стиле: баба, истеричка, слабак, хочешь сдохнуть – режь уже эти ебаные вены, не веди себя как малолетка, недодрочившая на Тимати…
Черт, чего я хотел от него добиться? Неужели правда хотел, чтобы Купер разозлился и мастерски кончился где-нибудь в ванной? Или чего я хотел?
Не знаю, но помню, что с диким удовольствием его унижал по этому поводу, чувствуя себя чуть ли не героем…
Купер в ответ на мои выпады отмалчивался, но смотрел странно, с нежностью, словно мамочка на сыночка-дауна.
Мне эти его привычки не мешали совершенно – раковину он за собой мыл, лезвия прятал, и что мне не давало заткнуться, хуй знает.

Я сильно вперед забежал. Очень далеко вперед – потому что после новогодней ночи мы еще притирались месяца три, и надо ведь отдать должное – терпеливы были оба, до чертиков осторожны, потому что дело такое, опасное.
После той ночи Купер пропал куда-то на неделю, нигде не появлялся и никому не звонил, но, вернувшись, первым набрал меня и заявил:
- Я поссать не могу.
- Попробуй сидя, - сказал я.
Купер помолчал немного, потом вздохнул:
- Занят? Может, подъедешь? У меня тут форсмажор, но параллельно, выпьем…
И я опять поперся к нему, хотя собирался ехать за зимними камелотами, и даже деньги у меня с собой были… Половину суммы я спустил на лечение Купера, потому что ему действительно было тяжко.
На первый взгляд он держался бодрячком и улыбался, но держался рукой за стену и стоял весь перекошенный.
- Я с утра поссать не могу, - сообщил он и повернулся.
Я посмотрел – Куперу мастерски и глубоко отбили почки – судя по почерку, менты.
Его поймали где-то укуренным и притащили в отделение, где он заявил, что нашел дудку в электричке и скурил по дурости.
Его внимательно выслушали и предложили оформить контрольную закупку – «в электричке». Дело нехитрое – договариваешься с барыгой, берешь меченые купюры и идешь за дудкой, хватаешь свой короб, барыге отдаешь деньги и вуаля – у ментов выполнен план по поимке распространителей, а ты оказываешься мусорским, и все твои веселухи в этом городе заканчиваются…
Купер отказался. Ему пригрозили – сначала тем, что отзвонятся в универ. Купер пожал плечами – три года назад он ушел в академ и не сподобился вернуться.
Потом он по настоянию ментов дал номер своей бабушки, и та посоветовала «посадить падлюку», потому что все ее мечты и планы на его счет рухнули еще тогда, когда Купер, будучи в школе, на выпускном нахреначился фенозепама.
Проще говоря, нормальные методы на Купера не действовали, и пришлось прибегнуть к радикальным. Купер провалялся на растяжке часа два, мордой в заплеванный желтый линолеум, и все это время его почки проверялись на прочность стараниями борцов с распространением.
Под конец – он признался, что орал там и пытался биться головой о стену, и, наверное, всем насточертел. Его выпустили, напомнив о Большом Брате, и на улице он жадно хватал и ел грязный снег, потому что чувствовал, что еще немного – и уползти из периметра ему не хватит сил.
Дома он отоспался и утром обнаружил незадачу – все ничего, но стоит ему только подойти к толчку и попытаться пустить струю, как в спине у него взрывается атомная бомба и взрывная волна шибает аж в позвоночник, а оттуда в мозг… В общем, в первую свою попытку Купер прилег отдохнуть возле унитаза.
Потом он совершил гениальное – пошел и выпил пива.
Во вторую попытку его загнуло совершенно, и Купер долго и весело смеялся над своей затеей с пивом, периодически уплывая в страну неведомых ебаных звезд.
К вечеру ему надоело смеяться. Стоять он больше не мог, сидеть не мог, но и отлить – тоже не мог.
Тогда он позвонил мне и пригласил выпить. Наверное, рассчитывал помереть пьяным и счастливым.
Мы порешили – я держу его сзади, а он пытается отлить. Разместились в маленьком сортире, Купер достал член и сосредоточился, а я вцепился в него со спины… Он моментально взмок – спина и плечи, его трясло, мышцы ходили ходуном, а вялый член выскальзывал из скрюченных от боли пальцев. Я не мог не смотреть - потому что Купер не знал, что я смотрю и потому, что мне вдруг пришло в голову какое-то странное сравнение – его несчастный хуй был похож на крупный бутон телесного цвета розы, вынутой из воды и немного подвядшей – те же прожилочки, та же тонкость кожицы. И даже вытекшая мучительная темная капля – как капля ржавой воды на уставшем лепестке.
И еще он бился у меня в руках, стучал в стену кулаком и орал, всхрипывая, как собака, которой сапогом под ребра дали. Волосы на затылке намокли, жар какой-то от него валил страшенный, словно температура разом подскочила под сорок.
Я отпустил его через пару минут, потому что понял, что мой собственный хер рвет мне джинсы, и яйца ломит – стоял в коридоре и трясся, боясь, что Купер запалил этот неожиданный взлет моего бойца своей жопой и сейчас выскажет все, что обо мне думает.
Но он просто вывалился из сортира, подышал у стенки и сказал:
- Ну, пиздец…
Я ему тогда купил какую-то хрень – фитолизин, и даже такого бывалого опричника, как Купер, от этого фитолизина чуть не вывернуло.
Пока он болел, я часто у него бывал. Вообще, не думайте, что это легкий путь – вот так вот просто в постель с другом не уляжешься, и я вряд ли рискну когда-нибудь заново все это пройти. Во-первых, у меня в мыслях не было никаких намерений с ним подъебнуться, но при этом я как-то настороженно выщупывал согласие, например, проверяя, можно ли сидеть плечом к плечу, листая вместе фотки вконтакте. Невзначай так прилеплялся плечом и ждал реакции. Реакции не было. Купер увлеченно рисовал хуй на чьей-то стене и не дергался, плеча не отводил.
Мы сталкивались в узком коридоре и протискивались, и я его тощее тело ощущал вскользь, и он меня так же тянул за собой сухой кожей, и опять ноль реакции.
Я разваливал ноги, укладывая колено на его колено.
И все это – строго у него дома, когда никого нет. На людях мы стали похожи на двух заклятых врагов. И Купер боялся, и я боялся, что что-то прорвется, что-то покажется.
Он меня прямо-таки бесил, когда появлялся кто-то еще, потому что в нем просыпалась такая злоба и желчность, что хоть бери и ребра ему ломай.
В то время появилась скоропостижная поставка шалфея, дивной штуки, от которой на три минуты твой мир уходил за грань любой плоскости, и тебя стряхивало в параллельную вселенную, где творилась недоступная нашему мозгу херня, явно надиктованная богом как черновик нашего бренного.
Купер этот шалфей пробил, затарился и всех накурил. Меня в том числе. И пока я переживал свой приход, уткнувшись мордой в рукав куртки и отвалившись от своего тела, Купер хладнокровно вылил на меня бутылку пива – низачем. Вот ему просто захотелось. Я очнулся мокрый, липкий, вонючий и застал Купера с пустой бутылкой в руках в кругу ржущей отморози.
Я его чуть не прикончил. Мы сцепились и свернули со стены почтовый ящик, длинный такой, секционный. Он рухнул с адским грохотом, из квартир полезли гневные обыватели, и мы свалили, не дожидаясь ментов.
К Куперу я тогда не пошел, а явился домой в ледяной пивной корке, как дешевая креветка из пакета.
Утром от него пришла sms: «А у собак нос на морде или на носу?»
В общем, я снова на него забил и старался не пересекаться, хотя пару дней все-таки размышлял – нос-то у собаки где? На морде, ясно, но что считать носом – саму черную хреньку на кончике или вытянутость, на которой она сидит?..
До весны я кое-как протянул без него, хотя уже тогда ощущал, что прирастаю, и это было сложно. Знаете, ощущение, что надел носок с дырой на большом пальце – какое-то неудобство, неуютность и постоянное ощущение, что надо что-то поправить.
Дома возникли проблемы – я уже вырос из того возраста, когда считаешь маман своей повелительницей, и она казалась мне какой-то несчастной старой девочкой, у которой в песочнице сломался совочек.
Роль повелительницы она утратила тогда, когда долго и страстно разводилась с моим папашей – в девяностые, мне было лет четырнадцать. Она скандалила с папашей до потери пульса, жрала валерьянку, валялась распухшей мордой вниз и стонала, захлебывалась и скулила, призывая меня в свидетели ее горя. Чего проще – забить и забыть, думал я тогда, но она продолжала страдать, каждый вечер затевая разговоры о каких-то отцовских шлюхах, о своих обвисших сиськах, которые я ей высосал, пока был младенцем, накручивала себя до трясучки, швырялась посудой.
Лучшие годы упоминались, девичья ее фигура упоминалась, загубленная жизнь и бескорыстная душа.
На самом деле ей просто нравилось визжать и колотиться в судорогах, потому что после этого отец с часок-другой был с ней ласков.
Пока она визжала, а он оправдывался, я шлялся по городу и поначалу попал в команду торчков, тех, у кого в башке ровно половина левого полушария, зато пафоса хоть отбавляй.
Ширялись они дешевым герычем, тусили на чердаке, валялись там в стекловате и трахали вечно одну и ту же какую-то бабу, которая обычно в процессе жрала семечки.
По идее, я идеально туда вписывался – мог беспрепятственно попереть деньги из дома, постоять на стреме, крепко хлопнуть в нос особо смелых, и бабу эту трахать – тоже мог.

Но с торчками у меня не сложилось. Была между нами невидимая сразу, но очень ощутимая разница: мне быстро надоело таскаться туда-сюда и мутить этот неуловимый белый, обычно сильно разбодяженный хрен знает чем, а потом часами молча залипать.
Меня тогда кривая вывезла – с героином не сложилось раз и навсегда, потому что я не был торчком – а это не просто разница между тем, что употребляешь ты, а что употребляет быдлос Афанасий. Это разница на уровне ментальном – если угодно воспринять такое определение.
Торчки помешаны на самом кайфе, а я был помешан на том, что он мне дозволяет… И очень быстро я заболел бескайфией, а потом научился себя подкармливать – прекрасные деньки, когда гоняли на Лубянку к незабвенным бабулькам с цветочками в корзинках, и затаривались у них прохой, которую особо умные величали циклодолом. Я к истинным названиям не тяготел, но тогда обзавелся своим чудесным другом – самим собой, и на этого другана убил целое лето, бродя с ним по лесам и паркам, пока моя маман делила с папашей сковородки и трусы. Проха тогда стоила двадцать пять штук пласт, при том, что пачка «Честера» - четыре тысячи пятьсот. Помню, я сидел за какой-то трансформаторной будкой, удолбанный в хлам и мечтал, что вот, начнется война, и я уйду на фронт и стану героем.
Нет, не думайте – я не пытаюсь себя оправдать и изобразить недолюбленного ребенка. Такие диагнозы раздают обычно сопереживающие бабы или те, кто хочет влезть в мою жизнь с такими же дурацкими советами, с какими я лез к Куперу, унижая его за исцарапанные руки.
У Купера, например, семья вообще была облагороженная-с… Маман каталась по Европам в качестве какой-то актерки, папаша играл на скрипке… И они его очень внимательно и старательно воспитывали, водили в музыкальную школу, пели с ним хором и цепляли на него галстук-бабочку. Но Купер тоже заболел бескайфией и тоже убрался от них подальше, и только тогда они поставили на нем крест. Заметьте – после, а не до. То есть, до он был очень любим.
Не при чем здесь любовь родителей, вот что я пытаюсь доказать. Как сказал бы Купер – мы пишем поперек на листочках линованной бумаги, и, честное слово, мы не вырывали эти листочки из ваших тетрадок, у нас есть свои, так что… закройтесь и заройтесь, ощутив желание попытаться научить меня жизни.
Теперь я другой – я не употребляю ничего, что способно спечь мои мозги в котлету. Я держусь ровно, хожу на работу и читаю Кортасара.

Я отлично жил – и, надеюсь, что поживу еще… Главное – получить анализы и посмотреть, что там вытворяет моя печень-черепашка-ниндзя.
Начал я с того, что у меня дома тогда начались проблемы – да, начались. Маман вдруг решилась за меня взяться и пилила с утра до ночи. Я ей всем был плох – не так ел, не так ставил тарелки, не то надевал и не то смотрел по телеку. И вообще, пусть я ей верну все деньги, которые спиздил в детстве.
Я откинул ей свою зарплату и с месяц сидел дома, играясь в Доту. А выполз уже весной, когда просохли всякие полянки и прогалинки, и народ потянулся жрать водку на природе.
Купер меня вызвонил, и я пришел на одну из таких прогалинок. Сбоку торчала береза, валялись два обгорелых бревна, застеленные газетками, а между ними полыхал разбитый деревянный ящик, под который Купер пристраивал какие-то былинки и веточки. Помимо него на прогалинке имелся Лёвушка – редкий в нашей компании тип, по-своему уникальный; и какая-то пизда, с которой за это время умудрился снюхаться Купер. Даша-чисто-по-братски, вот как.
Лёвушка на очередной газетке раскрывал баночки с кильками и огурцами – аристократично нежными ручонками терзал их до полного повиновения, вдохновенно резал хлеб, чистил апельсины и выкладывал их горкой на пластиковой тарелочке. Даша, коленочка к коленочке, жопой балансировала на бревне и выставляла вперед длинный хрящеватый нос. Из достоинств у нее было только дойки-яблочки, из недостатков – все остальное. Или просто мне она так виделась, не знаю…
Купер шаманил над костром. На нем была серая рубашка с бахромчатыми нашивками и погонами-петельками. Джинсы какие-то особенные – с целой чередой складок, как у шарпея на морде. И капюшон – черный, пришитый к этой рубашке. И за капюшоном он от меня прятался, как прежде, хотя оливковые губы его улыбались.
Он сильно похудел, но не уродливо, как какая-нибудь коряга, а просто словно немного подтаял, но остался такой же крепкой славной льдинкой.
Я поздоровался и сел. Купер, поднимаясь с колена и отряхиваясь, представил мне свою пассию:
- Даша, - сказал он.
Лёвушка поспешно подал стаканчик, как какой-нибудь метрдотель, уставший гоняться за мной с подносом по коридорам гостиницы.
Я кивнул Даше и выпил. Водка была ледяной и хорошей – вроде бы, сиди и расслабляйся… даже сосиску можно пожарить – с пепельной горчинкой ее, на палочке, как в детстве… Но нет. Меня все бесило – и голубоглазый Лёвушка, чмокающий лимон в желтый бочок, и Купер, припрятавший свои глаза до лучших времен – и в особенности, Даша, у которой в лексиконе оказалось знатное слово-паразит: по-братски.
Пока она чисто по-братски просила передать ей огурчик, я еще терпел, но когда заявила, что у нее «чисто по-братски течка второй день и потому прыщ на носу вскочил», я не утерпел, схватил Купера за шкирку и увел за березу, а потом еще дальше – через хрупкий малинник, спотыкаясь о корни и путаясь в прошлогодней траве.
Я привалил его к дереву и спросил:
- Купер, ты ебнулся?
Он в ответ засмеялся и снял, наконец, капюшон. Оказалось, что он почти под машинку оболванился, и стал похож на ершистого веселого птенца.
- Ты на какой помоечке ее нашел?
- Злой ты, Андрюх, - ответил Купер. – На девушку вот наезжаешь…
И тут я вспомнил, как он рассказывал, что влюбляется в прикрепленные к телу ноги, а потом руки… По всему выходило, что таким способом Купер способен влюбиться вообще во что угодно, лишь бы ноги и руки были.
- Да я ее сейчас выгоню нах, - сказал я и не шутил.
- Рискни, - очень серьезно и очень внушительно сказал Купер и глазами потемнел.
- Возражения принимаю только в письменном виде, - сказал я ему. – Можешь по почте отослать. Я тебе телеграмму в ответ отошлю: «друзей на пизду не меняют»… Слышал от таком?
- Я много чего слышал, - охотно отозвался Купер. – И мне обычно а-а-абсолютно насрать на то, что я слышу.
Он любил слова тянуть. Лишь бы гласных было побольше – и Купер будет их красиво голосом распластывать, словно на воздух ножом намазывая.
Связываться с ним я не стал. Он стоял нахохленный, руки из карманов вытащил, подбородок опустил… Мы вернулись к костру и пили водку, не пересекаясь взглядами. Когда начало темнеть, Даша прилепилась к Куперу и стала, хлюпая, влажно сосать его шею, высовывать язык и в расчете на зрителей – меня и Лёвушку, елозить этим языком Куперу по ушам.
Купер ее одной рукой обнимал, а потом принялся хватать ее на руки и трясти над костром, а она хохотала и вывалила из-под майки эти свои сиськи… В итоге мы с Лёвушкой тихо свалили, и даже не стали прощаться.
- Ну и проблядь он себе накопал, - сказал я.
- Ну почему же, - ответил Лёвушка и пошевелил пальцами. – Такая сельская непосредственность… Страстная дева. Ромашки-колокольчики. Сеновал. Спившаяся Юнона. Венерическая Венера.
Мы купили пива в ночном магазинчике и сели на лавочке под фонарем во дворе напротив запертой, но со светящимся зеленым крестом аптеки.
Пили пиво, Лёвушка бубнил что-то о своем дипломе, сетовал на цены на стар-доги, которые продаются возле универа, а я планомерно накачивался и в итоге заткнул его следующей историей:
- Вот представь себе, Лёва – есть одна девушка… Дева. Я с ней не спал и даже прикоснуться боюсь, потому что кругом одни бляди, а тут что-то редкое… хотя тоже из наших. И вот я всю зиму страдаю, как мудак, а потом узнаю, что она выбрала себе какого-то упоротого быдлоса, гопоту вонючую, и он ее лапает без проблем, а она только радуется… и что это было, Лёва? Души моей печальные порывы, мать твою, где они теперь. Нет совершенства в мире, а если и есть, то приходит оно в виде полного идиотизма. Для того ли создана моя хрустальная любовь, Лева? Для того ли, чтобы кто-то в нее немытым хуем тыкал? Или все-таки было у нее иное, сакральное предназначение, выверенное, как теорема Пифагора? Ты вот меня знаешь, Лёва. Я похож на…
И тут я вдохновился. Пересек черту и потренировался на кошках. То есть приобнял Лёвушку одной рукой и сказал:
- Может, мне в геи податься, а?
- Нет, - авторитетно сказал Лёвушка, дожевывая хвостик сушеного полосатика. – В геи тебя, амбала, не пустят. Я их видел – точнее, одного. Ехал с Динамо часов в двенадцать ночи… смотрю – стоит в колготочках на тонких ножках дева в розовой шубке. Ну… потом она повернулась и оказалось, что там щетина трехдневная и рожа побитая. Из тебя, Андрюх, гея не получится…
Что у трезвого в голове, то у пьяного на языке, понял я на утро. Да, я сменил Куперу пол. Да и Дашу тоже чисто по-братски метнул в противоположный лагерь, но умудрился выдать суть: я действительно медленно, но верно дошел до ручки в отношении Купера.
Это значило, что пора жать на тормоза и переламываться. Приняв такое решение, я нажарил картошки, съел ее, сухую и пресную, и поехал на работу.
Денек был что надо – солнышко, просохший асфальт… голова побаливала, но терпимо, и я даже минералку покупать не стал. Сама пройдет. Пришел в «Иголочку» и занял там пост возле стеклянного шкафчика с мотками шерсти. Возле него я и торчал столбом большую часть времени, изредка, правда, совершая обход и выбираясь на улицу, когда на задний двор, где ошивались собаки и порой – алкаши, привозили товар,
На этом замусоренном дворике, отправившись покурить, я и нашел Купера. Он сидел на картонке, положив руку на спину дремлющей рядом грязной псины. У псины под носом лежала истерзанная курица-гриль.
Увидев меня, Купер обрадовался, раскинул руки и полез обниматься. На ногах он еле держался.
Я пресек его обнимашки, пожал ему руку и сказал:
- Ты охренел?.. Вали домой, у меня тут начальство шляется.
Купер обиделся, посмотрел на меня недобро и завел:
- И днем и ночью по улицам шатаются толпы… - он не пел, не орал, как можно было бы ожидать от пьяного, а шипел, словно ему кислород перекрыли.
И губы у него совсем посинели.
- А Даша где?
- Я ее вчера в костер случайно уронил, - ответил Купер. – Заодно и постриглась.
Он повернулся и побрел обратно к собаке, ухватил ее за морду и принялся ее целовать, лбом тыкаться в ее лоб и чесать ей уши. Потом отвалился на картонку и затих, накрывшись капюшоном.
Я вывел его – держа под мышки, как нашкодившего котенка. Если что – все цивильно, охранник избавляется от залезшей во дворик пьяни… Я утащил его подальше, к остановке, и там принялся высматривать такси. Голова разболелась не на шутку, сердце начало барахлить, и я почти завидовал похмелившемуся Куперу, а он висел у меня на руке и что-то бормотал. А потом запрокинул голову резким движением, будто ему нож в хребет всадили, уставился на меня серыми глазищами и раздельно, очень старательно выговорил:
- Лев Саныч… Да благословит Джа его тоннели! Так вот, Лев Сан-н-н-ыч имел честь. Имел честь. Сообщить мне, что я приглашен на свадьбу моего друга и товарища, поручика Полозова Андрюхи… в каком качестве приглашен – неизвестно. Та-а-ак вот… И я не мог отказаться. В честь Алой и Белой розы, Андрюх. Я приду на твою свадьбу, друг!
Тут он полез целоваться-обниматься, оттоптал мне все ноги и в итоге бессильно повис.
Я его чуть-чуть приподнял – легенький, как песик. Тряпочка, блин.
Лёвушке респект и уважуха, так быстро сплетни даже бабы не растаскивают, но с чего он взял, что я собираюсь жениться?
- Иди замуж, Андрюх… - пробормотал Купер, болтаясь вниз головой. – А я… уйду в Шервудский лес. Буду стрелять оленей. Ты ел оленей?
Я все-таки нашел ему такси – помахал ручкой, и подъехал классический кавказ на тонированной «шестерке», но с желтыми телефонными номерами на боках. Купера я запихал кое-как на заднее сидение, сказал водиле адрес и попросил выгрузить максимально осторожно. Денег отвалил – все что было. Пока отсчитывал, Купер устраивался сзади, ворочался и вдруг выдал:
- Господи, а…
И голос у него звучал прозвучал абсолютно трезво, и так проникновенно он сказал, что у меня мурашки по коже пошли – так мучительно выдавил, будто его на дыбе распинают… или вогнали первый гвоздь в запястье, а до губки с уксусом еще болтаться и болтаться…
- Купер, - сказал я ему на прощание. – Я вечером заеду. Запомнил? Заеду к тебе. Не вздумай свалить.
Повторяю – я не думал о сексе с ним. Не мог я об этом думать, не было у меня такого настроя. И еще… наверное, вспоминая Купера, я говорю слишком мало важных слов. Я не говорю, что любил его, что он был мне нужен позарез, что я боялся его потерять. И разговоры наши с ним – какие-то глупые, несерьезные. Но мы действительно никогда не говорили друг другу ничего важного. Мы как-то все внутри переживали, и не могли называть вещи своими именами. Это я теперь себе говорю – я любил Купера. Или – я люблю Купера… Но понимаете, это же просто какое-то обозначение, какой-то ложный сигнал из космоса, и фразу эту я рассматриваю отстраненно, потому что не участвую в ней, не живу в ней.
Я всегда боялся. Страха во мне было по глотку залито.

Купер мыл посуду в ванной – он напрочь игнорировал раковину. И в тот день выкарабкался из такси, залез на свой пятый этаж, поспал и взялся мыть посуду, попутно прикладываясь к заначенной банке джин-тоника. Напустил пены, грохнул пару тарелок и распорол себе руку от запястья до локтя. По-пьяни не сообразил, что дело плохо и просто замотал порез бинтиком. Бинт вымок моментально, Купер размотал и посмотрел – хлынуло так, что залило все стены, подоконник и диван. Кровь не останавливалась. Купер наложил жгут – выше раны затянул руку ремнем и сел допивать джин-тоник. Руку он сунул в тазик, и через несколько минут уже не мог понять, что у него там в этом тазике лежит – чувствительность пропала, подушечки пальцев начали белеть, а за ними и ладонь. Он предпринял еще одну попытку спастись – снова накрутил ворох бинтов, но они снова пропитались в момент.
По моему звонку он выполз, таща за собой длинный кровавый след. Покачался немного, глядя на меня бессмысленными глазами, и грохнулся в обморок.
У меня чуть сердце не остановилось. Сначала я подумал, что он все-таки доигрался и добрался до вены, но потом присмотрелся – рана была широкая, глубоко вспаханная и извилистая. Так нарочно не порежешься.
Квартира его походила на бойню – по стенам, по полу, особенно в ванной, распластались алые яркие пятна и лужи. На столе стоял таз с аналогичным содержимым. Купер, белый и какой-то пластилиновый, валялся в коридоре вниз лицом.
И мне пришлось вызвать скорую.
Обычно мы этим не грешим: меня однажды чуть инфаркт не хватил на фоне длительного веселья, разбавленного с утра треком пороха. Сердце болело адски и все норовило впереться в горло, а там трепыхалось, стуча лапками.
Я от ужаса заметался, выпотрошил аптечку и съел все, что нашел, включая пачку валидола. Отошел кое-как – скорую не вызывал.
Во времена общения с торчками мы в подъезде на грязных ступеньках откачивали передознувшегося Илюху, который уже пеной начал исходить. Вливали ему в вены воду, тормошили, дергали туда-сюда – и откачали.
Скорая и врачи – это такая тонкая материя… о которой лучше и не вспоминать. Но если угодно – вспомню. Колесами траванувшийся Бережок, которого бросили в коридоре на каталке, и он подыхал там, выворачиваясь наизнанку на протяжении двух часов. Вышедший в окно Степлер, которого отказывались принимать в скорой. Я долго могу перечислять – мне как-то медиком было сказано: если вы не уважаете свое здоровье, то почему мы должны вас спасать?
Ну, мы и не рыпаемся – предпочитаем справляться сами.
Но в этом случае я ничего не мог сделать, и машину вызвал.
На моей стороне было то, что Купер порезался-то все-таки случайно. И что он был хоть и поддатый, но не основательно. Я поехал с ним, и сидел в коридорчике, пиная кроссовком желтый линолеум. Было уже поздно – горели лампы, никто не бегал и не суетился… Изредка плыла беленькая докторша или шлепала грузная медсестра. На стене напротив висел плакат об оказании первой помощи. Его я внимательно изучил.
Я знал, что Купер не помрет – это точно. Не было в нем ощущения вытекающей по каплям жизни, какое бывает перед несчастным случаем.
Люди, обреченные внезапно откинуться, обычно заранее становятся беспокойными, что-то в себе выискивают, тормошат смысл жизни, пытаясь добиться ответа – на хрена я тут побывал?..
Конечно, они не знают, что умрут, но по ним чаще всего видно. По Куперу видно не было – он хоть и переживал мерзкий период, но был вполне жизнерадостен.
И все-таки я переживал – волновался и боялся за него. Точнее, не так. У меня было паршиво на душе. Я даже спрятался в какой-то закуток, заслоненный гигантской пальмой, вцепился пальцами в подоконник и еле дышал, сдерживая горький ком, забивший глотку.
Тоскливо смотреть на мир из чужих окон.
За окном было черным-черно, и только белая машина скорой…
Я думал: вот живет Купер, живет совсем один, тусовки у себя не привечает. И вот стало Куперу плохо – помыл посуду, называется… никого нет кругом. Только бабка в соседней квартире. И Купер медленно умирает в обнимку с тазиком и банкой джин-тоника. Он никому не звонит, никого не зовет, ничего не пытается сделать. Я знаю, почему это так – потому что есть нюанс в отношениях между людьми нашего типа. Ты можешь быть охрененным другом, можешь быть душой компании и так далее… но вряд ли кто-то попрется к тебе на звонок с сообщением, что ты подыхаешь.
Просто в нашем случае это не может быть шуткой – а кому охота оказаться в квартире с трупом и потом мотаться по судам, оказаться подозреваемым, оказаться под прицелом…
Вот Купер никому и не звонил. Сидел со своим тазиком. И я бы никому не позвонил.
Я тоже дома, считай, всегда один. С матерью мы сталкиваемся и разбегаемся, как бильярдные шары, стремящиеся в лузы. Она разговаривает со мной, но я обычно не понимаю, зачем. И она не понимает, просто тянет это общение, потому что семья.
В темном закутке за пальмой я жался щекой к холодному стеклу и ждал.
Купера мне вернули со скандалом. Точнее, скандалил он. Требовал каких-то бумажек на подпись, отказывался от дальнейшего лечения и доорался до дежурного главного врача, который наметанным глазом опознал в нем опричника и послал на хуй.
Ему, правда, успели наложить швы и приладили перевязку. Посоветовали лежать, пить жидкость и что-то жрать, но Купер не запомнил, что.
Его надо было бы везти на такси, но у меня не было денег совершенно, поэтому мы побрели пешком. Я держал его под руку, он плелся.
Ночные пустынные улицы слепо таращились сонными витринами. Светофоры в пустоту отсылали сигналы, асфальт лоснился под фонарями.
Купер держался отлично – опыт пребывания в различных состояниях сыграл свою роль.
Он даже рукой пытался размахивать, хотя бледный был до синевы, и дышал учащенно.
У меня все еще болела голова, и я выискивал ночной магазинчик, чтобы хотя бы пива прихватить, но Купер сказал, что у него есть стратегический запас бухла, и тогда я начал искать, где бы купить сигарет.
Нашел – прямо напротив его дома. Ларечек под навесом, освещенный изнутри, похожий на шахтерский фонарик. Я купил сигарет и все-таки пива – на тот случай, если придется похмеляться после опохмела стратегическими запасами Купера.
Всю дорогу Купер молчал, и я его не трогал – пусть себе бредет.
Мы молча забрались в его квартиру, включили в комнате свет. Я вскрыл пару банок джин-тоника, поставил пепельницу, и после этого Купер переключил свет на нижний – в маленьком стеклянном абажурчике, лампу в котором придерживал какой-то лакированный папуас. Папуас выставил наружу голую костлявую жопу, и я спросил, что это за изврат.
- Это искусство, - ответил Купер. – Мамины вещи. Вот эта лампа, бабочка и еще что-то… ракушки.
Тогда он мне и рассказал про скрипку, концерты, музыкальную школу, а завершил историю неожиданно:
- Она меня привела и оставила сидеть в буфете. Купила пирожное-корзиночку и сок. Подожди здесь, говорит… Я съел пирожное, ждал-ждал – заебался. И пошел гулять по коридорам. Ну, стандарт – ковры лежат, прутьями придавленные, лестницы огромные, портреты на стенах… И тишина. Вообще никого нет. Я даже в зал зашел – внизу сцена, и какая-то бабка метёт. Пошел гулять дальше и нарвался – на каком-то пианино хер знает кто трахал мою мамашу.
- На фортепьяно, наверное.
- Да, - согласился Купер. - Она меня не видела. А я видел только руки, волосы – они растрепались, - и сумочку. У сумочки бахрома в такт тряслась… Меня эта сумочка потом преследовала во снах – просыпался с бешеным стояком. Какой-то фетиш образовался – трахают бабу, а у нее сумочка с бахромой…
- Так кто трахал-то?
- Какой-то упырь в потной концертной рубашке. Я особо не рассматривал. Вернулся в буфет, и она меня через десять минут прибежала забирать. Поехали домой и сели ужинать. Я вот тут сидел… она рядом и отец еще. Мама говорила, что семья должна собираться за столом. Типа, это делает ее настоящей семьей, а если все жрут когда ни попадя и раздельно – то это плебс и разруха. И всякую херню типа абажура она по этой же причине покупала – красивые вещи. Уют.
- Они у тебя так и живут вместе?
- Да, - ответил Купер и потянулся к моей банке. – Очень дружно живут.
- А мои разбежались.
На этом с родителями мы покончили.
Купер еще добавил, что из-за мамашиного воспитания он вечно по-пьяни кому-то предлагает создать семью и нарожать детей, а потом сам не понимает, на кой это ляпнул.
Я вспомнил о черном больничном окне…
Голова больше не болела, я немного поплыл, и дико хотел спать, потому что с утра носился туда-сюда, а до этого не выспался – мозг вроде отключается, но организм продолжает бороться в алкоголем, поэтому после пьянки сколько не спи, толку не будет.
Купер тоже расклеился, и в итоге мы отодвинули столик и улеглись, выключив голожопого папуаса.

Вот я и подошел к барьеру. Прыгать-не прыгать… Вспоминать-не вспоминать… не знаю.
Ладно. Он сначала лежал на животе, положив забинтованную руку на диванный валик. Я лежал рядом как истукан с острова Пасхи – всю сонливость куда-то снесло, тело закаменело от напряжения. Лежал и считал минуты – шестьдесят-одна. Шестьдесят-две. На сорок второй минуте этой пытки Купер вдруг повернулся и примостился мне под бок – тощий, теплый… Я прислушался – он дышал ровно, но не настолько ровно, как дышат во сне. Он не спал – но делал вид, что спал.
И я подхватил – сделал вид, что сплю и ни хрена не понимаю, и обнял его, стараясь не прижиматься, потому что сердце у меня билось так, что спалить это было раз плюнуть.
Да простит меня великий Джа – я в молитвах обращался только к нему, и я тогда ему молился о том, чтобы не случилось страшного: чтобы Купер вдруг не вскочил и не начал ржать над тем, что я пидор…
Я так молился и все равно обнимал его – расслабленно, словно случайно. Он поворочался, устраиваясь, и уткнулся носом мне в шею – а у меня там эрогенная зона накалом в двести вольт. Работает, правда, не всегда – но с ним сработало, потому что Купер был каким-то для меня особенным. Сработало, и я еле дышал, а он медленно, почти невозможно медленно коснулся моей шеи губами – но все вроде бы во сне! И я боялся, боялся до паники просто.
Проще всего было пнуть его и сказать: Купер, очнись, у меня нет бархатной сумочки, - но тогда он бы отодвинулся, и ушло бы тепло от шеи, и никогда больше он не попался мне в руки.
Не знаю, как я решился – наверное, за меня решал уже не мозг, - но я повернулся к нему лицом и начал поглаживать по спине – неширокими кругами. По позвонкам-тропинке, по лопаткам с округленной под кожей косточкой…
Он вздохнул, но глаза не открыл – заполз повыше и прижался губами к уголку моего рта – сухими, жестковатыми губами.
Я никак не мог взять в толк – целоваться с мужиком надо таким же образом как с бабой или нет, и поэтому на его губы почти не отреагировал.
Мы потом только научились целоваться нормально, а тогда не получилось.
Купер понял, наверное, что я туплю, бросил затею с поцелуями и замер. Ужасные несколько секунд – я его держу, у меня стояк, у меня руки горят на его спине, а он завис и не шевелится, но по ощущениям ясно, что либо сейчас свалит и сделает вид, что ничего не было, либо еще что похуже случится.
Он же тоже никогда раньше до такого не скатывался, подумал я. Все плохо, в общем.
Купер медленно высвободился, слез с диванчика и вышел: твою мать. Под дверью появилась полоска света. Я отвернулся к стене и залег, как волк, на которого началась охота, мучительно выбирая – оставаться здесь или подняться и сказать, что еду домой… и забыть, никогда его больше не видеть.
Договориться как-нибудь о том, что – давай замнем, оставим между нами… И домой.
Полоска света расширилась и превратилась в треугольник – Купер вернулся и с ходу залез на меня, отодрав от стены, к которой я прилип.
Он был слегка влажный, гладкий, как морская галька… коротенький ежик волос у него тоже намок – и я перестал его видеть, забив на синеватый силуэт. Закрыл глаза и стал только ощущать.
Обнимал его, гладил и разминал его плечи, терся виском о его висок – и он скоро стал дышать учащенно, потому что елозил по мне всем телом и натерся так, что я уже чувствовал и его член под тонкой тканью боксеров. Потом мне стукнуло в голову – по привычке, видимо, потрогать кончиком языка его маленький сосок, и Купер начал дрожать, а меня всего пережал руками и коленями, аж больно стало.
Я валялся под ним в футболке и джинсах, и его понесло сначала под футболку, там он облизал и расцеловал все, что нашел, а потом ниже, к ширинке, которую он расстегнул и замешкался.
Он стоял на коленях между моих ног и размышлял. Тогда я положил ладонь на его затылок и слегка пригнул. Он сначала держался крепко, а потом все-таки сдался и наклонился.
Стащил джинсы пониже, щекой потерся о мой живот и добрался-таки до члена – раскрыл рот и прихватил его нёбом и языком. Я не знаю, что такого особенного было в его манере сосать, но тогда просто взвыл, потому что он слегка задел меня зубами – не больно, а запредельно впечатляюще, и умудрился чуть ли не в глотку его пропихнуть.
Ох, черт… я вспоминаю, и меня всего сводит. Я тогда просто орал на Купера, вылил на него столько мата, что поручик Ржевский удавился бы от зависти.
Не знаю я, что у меня с ним было, но никогда после него я такого не испытывал.
Он обычно изысками не баловал – ну… не баба все-таки. В глаза мне томно не смотрел, круги языком не выписывал, картинно не стонал.
Он просто увлекался как будто от этого минета его жизнь зависела. Я видел, что ему действительно в кайф, настолько, что и на меня даже как-то по хуй, но мне хватало того, что я видел и его теплого рта.
Когда я уже весь собрался и понимал, что дело идет к концу, Купер вдруг остановился, и я зашипел, как кошка, которой живодер сетку показал. А он подышал немного, вытер рот здоровой рукой и сказал:
- Я снизу, пожалуй.
Ох, блядь, Купер. Не было у него планов на программу минимум, как я надеялся. А я ведь правда наделся, что мы обойдемся этим странным эпизодом и потом как-нибудь замнем, потому что не доберемся до главного – хрен с ним, минетом, размышлял я. В жопу не поролись и ладно…
А он уже улегся на спину и выжидательно на меня смотрел, словно я ему обязан.
Меня многое в его предложении смущало – если можно так выразиться, но я ему действительно был обязан, поэтому перебрался вниз, приподнял его одной рукой под спину, а другой довольно-таки неуверенно принялся направлять член туда, куда Купер так жаждал поиметься.
Он немного потерпел, подышал, а потом облизнул пальцы и ими, мокрыми, потер между ягодиц. У него к тому моменту член почти лег, и я никак не мог понять, на хрена ему это все надо.
Но по-мокрому дело пошло легче, и я в него втиснулся – сначала только головкой, потому что после мне показалось, что я в нем сейчас хер сломаю. Купер держался одной рукой за мое плечо, а другую, с белыми полосами бинтов, свесил с диванчика. Я увидел темные пятнышки – кровь проступила. Когда я тормознул в нем, он эту руку вскинул и лицо ей прикрыл, и видно было только губы – раскрытые, словно он что-то сказать хочет, но не может. Ему больно, наверное, было, и я уже хотел дать задний ход – блин, как все двусмысленно в этом контексте звучит! – как он поерзал, как-то правильно подмахнул, и я неожиданно впилился почти по яйца.
Купер лежал подо мной тряпочкой, руку держал на лице и только губы кусал, и весь взмок, словно его из опрыскивателя залили. Потом признался, что к тому моменту сильно устал и почти уплыл – сознание никак не мог в порядок привести. Крови много потерял и исчерпал резервы. Я не знал, что он там про себя думает и просто отымел его в десяток минут – больше не вытерпел. У меня самого в ушах шумело, и мозг не работал – втянулся в процесс, попал в капкан, ничего не мог – даже погладить его где-нибудь не додумался – мне было не просто хорошо, меня раскатало чуть ли не до судорог.
И кончил я в него, завалившись сверху, с хрипом уткнувшись в его шею, стискивая его, чуть ли ребра ему не ломая…
Он, кстати, сам так и не кончил. И вообще, с ним не всегда это случалось – заводился он быстро, требовал и раком, и боком… но далеко не всегда финишировал. Хотя никогда не жаловался. Ему что-то свое, особенное нравилось. Я не спрашивал, он не порывался объяснять.
Когда стали целоваться, он еще и кусаться повадился, и иногда мне хотелось ему в лоб дать за садизм. В постель меня тащил постоянно – вечно ему хотелось, вечно маячил с жадными глазами. А потом перегорал и обычно молча отлеживался.

Печень моя печень. Пойдем с тобой наверх, на третий этаж, заберем наши бумажки, посмотрим, сколько лет мне кукушка накукует…

Первым делом я поперся в ванную, потому что прям весь дергался при мысли о возможных последствиях этого развлечения. Но ничего на себе криминального не обнаружил, зато обнаружил, что Купер содрал с душа рассекатель. Предусмотрительный. Он его, рассекатель этот, вовсе потом сломал и еще и потерял. Типа, ненужная в хозяйстве вещь.
Все-таки я вымылся весь этим его микроскопическим кусочком мыла. И даже не знал потом, как оттуда выйти. Мыслей была прорва и все: одна другой хуже. Купер кому-нибудь расскажет – этот мог. Купер придет в себя и охуячит меня чем-нибудь тяжелым. Тоже вариант. Купер и я – мы что вообще сделали? И коронное – а вдруг я гей?
С последним вопросом я, конечно, совсем хватил лишку, даже самому смешно было.
Я боялся, что Купер свалит на меня какую-нибудь ответственность, что-то затребует или подставит… но когда я вернулся, он просто спал.
Я его хорошенько рассмотрел, пытаясь понять, что мне так крышу снесло. Пацан как пацан. Тощий. Ебанутый слегка – но это не порок. Лицо – обычное, приятное, конечно… но не красавец же.
Перебравшись через него, я лег к стенке и закрыл глаза. Рабочие дни никто не отменял, в конце концов… а спать мне оставалось часа два. Обнять его мне хотелось, но я побоялся – слишком это как-то по-настоящему.
Утром ничего особенного не случилось. Словно и не было ничего, но я все же, уходя, сказал Куперу:
- Между нами, ладно?
Он посмотрел на меня и пожал плечами.
Вся эта история обернулась для меня каким-то постоянным страхом, от которого я избавлялся посредством баб. У меня никогда не было с ними особых проблем – я удался таким, какие обычно нравятся. Широкий такой амбал, и не урод. И я словно с цепи сорвался – перетрахал все, что было с сиськами и попадалось в поле зрения. Старался, чтобы об этом знали все, и Купер в особенности, чтобы он понимал, что я в норме, что я просто разок сбился с правильной дорожки.
Купер иногда попадался мне в каких-то компаниях и обычно наблюдал за процессом обработки очередной девы, и после подпирал где-нибудь стенку, пока я рассказывал, чем эта дева меня удивила.
Он не проявлял особых эмоций, ничего лишнего не говорил, и я вскоре успокоился на его счет. Хотя – был сильно не прав. Это я сейчас понимаю, что ему было если не больно, то неприятно, но тогда был рад, что он нормально все воспринимает.
Так вот, Купера-то я успокоил, по моему мнению, а сам с собой справиться не мог. Я не хотел видеться с ним часто, но помимо воли вечно вызнавал, где он, что делает и с кем. Я встречался с ним по поводу пороха и набрал аж три веса. Если пьянки были в квартирах, то я рыскал по комнатам и пытался поймать его взглядом и зафиксировать – он тут, он один, все ок.
Так вот, пока он был один, все действительно было окей, но однажды я обнаружил, что он стоит на балконе с какой-то шмарой и курит с ней дудку. Шмара что-то лепетала, Купер улыбался.
Через пару часов шмара уже сидела у него на коленях и пальчиком вертела волосы, что означало, что к случке готова. И Куперу даже комнату уже под это дело выделили, но я его выловил и предложил пойти за пивом.
Шмара принялась натягивать ботиночки и переться с нами, но я ее послал и довольно-таки грубо послал… по крайней мере, вылез какой-то шмарин защитник и принялся мне рассказывать, как я должен обращаться с девушками. Защитника я до этого видел всего пару раз, поэтому с чистой совестью хлопнул ему в висок, и он скатился куда-то под висящие в прихожей куртки.
Купер стоял у входной двери и задумчиво на все это смотрел. Шмара кинулась спасать защитника, а я извинился перед хозяином хаты и вывел Купера.
Ох, как меня трясло. Будто бензина хлебнул. Лето было уже в самом разгаре, и даже вечером было жарко удушающе. Дети играли на площадках, а мамаши следили за их ведерками и совочками, чтобы никто из особо ретивых игрунов не потырил.
Идиллия, в общем, и я среди этого всего ощущал себя каким-то монстром, выломившимся из преисподней. Если бы Купер отказался со мной идти, я и его прессанул бы, не задумываясь о последствиях, но он пошел и шагал теперь рядом, сунув руки в карманы. На нем была кепка с узким козырьком – глаза в тени. Губы сжаты.
По дороге я зацепил плечом какого-то тощего мудака, мудак остановился и качнул было права, но потом присмотрелся ко мне и увял.
Купер меня от мудака увел, а потом сказал:
- Может, курнем? У меня еще пара плюшек осталось.
Он в таких случаях выстраивал непробиваемую стену – с ним невозможно было встрять в скандал. Он не скандалил и не обижался. Наверное, поэтому я до последнего считал его колодцем, в который можно плевать до бесконечности, потому что под рукой всегда бутылка воды.
Потом оказалось, что я ошибался. Купер не был таким колодцем, не был он бездонным, просто переполнялся медленно и никогда не приоткрывал крышку, чтобы выпустить пар. Терпел, проще говоря.
Единственное, что он сделал импульсивного – вылил на меня зимой бутылку пива. И то, как потом признался, потому, что ему почудилось, будто я сдох.
Уже осенью, когда пошел сезон грибов, и мы с Купером шлялись по ему известным полянам, и собирали крошечные унылые поганки на тонких стебельках, осенью, когда пучки травы еще хранили свой цвет, а Купер сменил защитную рубашку на оранжевую куртку…
Набрали мы осенью этих грибов и слопали по пятнадцать у Купера дома, а потом еще по пять, и еще до хрена осталось – Купер был знатным собирателем, - вот пока нас еще не дернуло, мы почему-то завалились на диван и минут за пятнадцать оформили быстрый до-кайфовый секс, но мне к концу уже совсем было хорошо: токсическое отравление дало о себе знать. Мало того, что я потерял чувствительность и обрел навязу, что вместо того, чтобы кончить – обоссусь, так мне еще казалось, что сзади стоит большой клоун и бьет меня надувным молотом в затылок каждый раз, когда я совершаю фрикцию.
Я кое-как кончил, свалился с Купера и поделился с ним своими опасениями. Купер посмотрел укоризненно и начал рассказывать, что есть только один канал, и он перекрывается, если ты собрался отлить… или перекрывается, когда ты собрался кончить?
Тогда было очень интересно, сейчас пересказывать не буду. Помню, что я был против его идеи и ставил в пример какого-то своего знакомого, который мог отливать при любом стояке. Не знаю, был ли у меня на самом деле такой знакомый. И если был – то откуда я о нем знал такие подробности?
Еще я постоянно ощущал присутствие клоуна, и это повергало меня в дикий хохот.
В общем, не пытайтесь заниматься сексом под грибами. Глупо получается.
Но я не об этом.
В ту ночь меня настиг черный фидбек – измотанные нервы. Купер сидел за компом и листал картинки. Он всегда так делал, если в его вечернем рационе присутствовал псилоцибин. Я лежал и смотрел через его плечо. Показался синий, невыносимо синий бассейн на крыше какого-то высотного здания. Громоздились пальмы и загорелая дочерна блондинка в крохотном купальничке. Рядом с ней восседал какой-то тип с волосатыми ляжками.
- Это что?
- Отель, - ответил Купер и затушил окурок в спертой из бара пепельнице.
Я подумал: при рождении у нас всех одинаковые шансы. Начиная от тех, кто произрос в семье олигархов и заканчивая теми, на кого шестнадцатилетняя мамаша написала отказную записку и убежала, сберегая свои молодые сиськи от наглого высасывания.
Не надо мне о том, что есть кто-то, кому повезло, а есть кто-то, кому не повезло.
У нас точно одинаковые шансы, поскольку есть только одна постоянная переменная – жизнь, а остальное – секонд-хенд.
Отчего получается так, что парень с волосатыми ляжками обнимает блондинку, а я лежу на диване у Купера и медленно-страшно осознаю, что мне почти тридцатка?
О, черт. Осознать, что тебе тридцать… магазин «Иголочка». Купер вместо бабы. Продавленный диван.
Конечно, мне далеко тогда было до тридцати – двадцать шесть, что ли… Но эти фидбеки – они непредсказуемы.
Я слил свою ненависть на Купера – шипел на него из-за спины, а он сидел и щелкал мышкой, разглядывая картинки, и даже не повернулся поначалу.
Повернулся он тогда, когда я закончил объяснение на тему того – что вот он, грязный пидор-торчок, если его прикончить, никто даже не вспомнит… и он, уёбище, и меня за собой тянет. И чтоб он сдох – тебе помочь сдохнуть, Купер?..
Купер странно посмотрел – неподвижным темным зрачком. Потом выключил компьютер, встал и вышел.
Я несколько минут лежал, исходя черной молчаливой злобой, но не выдержал, вскочил и ринулся за ним. Он заперся в ванной, я пару раз налег плечом, радостно предвкушая – я увижу его сейчас с лезвием наизготовку, пилит себе рученьки, бедненький… блядское чмо, уёбок.
Шпингалет не выдержал, вылетел с треском, дверь открылась, и оказалось, что Купер постелил на дно ванной синее толстое полотенце и устроился на нем спать.
У меня вообще все перед глазами выбелилось и искры посыпались, и я даже руки протянул, чтобы взять его за башку и грохнуть о бортик…
На бортике стояла зеленая мыльница-лягушка.
Я увидел ее, взвыл и скатился под раковину. Там, возле ржавой трубы, прижавшись виском к ледяному кафелю, я закрыл глаза и минут пять давился спазмами, пытаясь забить в себе боль, но слезы текли сами, и было мне так плохо, как будто я один такой во всем мире – но это же неправда.
Если бы нас снимали в фильме, то в этот момент ракурс был бы таким: камера взяла общий план сверху, - Купер, эмбрионом свернувшийся в ванной, и я под раковиной, весь в слезах и соплях.

Во всем виноваты грибы. На меня они скорбно действуют на отходняках. На самом деле мне не нужен отель и бассейн. Понимаете, даже если я все это получу, я останусь собой. Если кто-то из нас наберет достаточно кирпичей, чтобы построить свой дом, то всегда будет ощущать гулкую пустоту под ногами – пустоту фундамента, не заполненного ничем. Лёвушка с блеском заканчивает свой строяк, его дипломная работа снесла мозг каким-то крутым архитекторам… у него будут проекты, будут деньги, будет блондинка, и пара тачек в гараже с автоматической дверью.
Но он никогда не ощутит почвы под ногами, и самое хреновое – никто не будет об этом знать.
И тогда он тайком позвонит кому-то, кто вообще не имеет к нему никакого отношения – проверит сто раз, - и возьмет вес или пару колпаков… Для того, чтобы снова прикоснуться к привычной пустоте.

Я все прыгаю с одного на другое – никак не могу сосредоточиться. Вернусь к тому дню, когда Купер предложил мне пару плюшек. Мы пошли на запретку, по пути взяв в рюкзак несколько бутылок пива. Запретка – черт те где, туда не пропускают машины, там не жгут костры и, говорят, там водятся лоси. Лосей я не видел, зато знал озеро – перевернутую туманную чашу в окаймлении сероватого песка. Там мы с Купером устроились – в тишине, с шумящими за спинами елями, пили пиво и смотрели на отражение неба в воде.
Я немного успокоился, а Купер болтал напропалую: о динамке, которую в детстве прикрутил к велику, чтобы горела фара, о малолетнем химике, который варит отличный порох и надо бы у него взять на релиз… О том, что ему снился крейсер «Аврора» - херня какая-то, Андрюх… Ведь в песне все наоборот: что тебе снится, крейсер «Аврора», а не «не снится ли Куперу крейсер «Аврора»…
Он мне последний мозг вынес, но злость ушла, и я лег на спину, на жестковатый песок, а Купер сидел, лакал пиво и чудил.
Он все не давал мне рта раскрыть, и в итоге я хватанул его за коленку и прижал. Он умолк и посмотрел серыми своими глазищами – они у него какие-то огромные были, какие-то… притягательные.
- Делать-то что будем? – миролюбиво спросил я, надеясь, что Купер сейчас скажет что-то вроде: ты о чем? И не о чем уже будет…
Но Купер сказал:
- Ты или туда – или сюда. Мне тоже жить как-то надо, Полоз.
Полозом назвал. Редкость для него.
Я молчал. Думал. Думал…
Ничего не сказал, но выбрал его сторону.
Это не значило, что я собирался до гроба с Купером шарашиться, не значило, что я его люблю, что буду с ним. Это значило, что я не буду лезть ему в глаза со своими приключениями, и всего-то… Ну, я тогда так считал.
На самом деле это значило, что я боюсь его проебать, отдать какой-нибудь шлюхе.
Был заключен пакт о ненапряжении, и я его практически не нарушал за исключением одного раза – это уже зимой, когда появилась Любаша.
В эту стерву я впилился, как девятиклассник, увидевший на выпускном кружевные стринги на жопе самой сексуальной одноклассницы. Любаша эта на самую сексуальную не тянула – были у нее и жирненькие бочка, и ручки с рыхловатыми плечиками, но как-то она вся извивалась, изгибалась, мурчала и скользила, что просто башню сносило. Она особо не употребляла, просто пила коктейли и иногда курила гаш, но была вполне в теме и чтением нотаций не озадачивалась. Носила куртку с огромной меховиной на воротнике, выставляла из-под меха курносый носишко и пищала оттуда. Джинсы на бедрах. И пухлые-пухлые губы.
Не знаю, что у нее там было с мозгами – где-то она училась, что-то она читала, но ничего серьезного никогда не говорила, предпочитая обходиться приколами и подъебками.
Я встретил ее зимой – к тому времени я почти постоянно жил у Купера, и он мне уже несколько осточертел.
Это неправда. Просто чем дольше я с ним жил, тем больше его боялся – боялся, что когда-нибудь, обнимая его, не смогу отнять от него руки или следом поползут клочья его кожи.
Купер меня куда-то вовлекал, в какую-то странную жизнь, где можно было молча смотреть фильмы, сидя вдвоем в темноте. В жизнь, где бабло как-то незаметно становилось общим, и я, не задумываясь уже, покупал долбаный стиральный порошок, потому что утром, уходя на работу, видел в хлам грязные джинсы Купера, в которых он ночью наебнулся с какого-то забора.
В жизнь, где я его иногда томительно ждал вечерами, периодически заглядывая в холодильник и проверяя, как там пиво…
В жизнь, в жизнь. Заладил…
Я злился на Купера. Он не имел права сбивать меня с толку. Он меня подставил – под пресс самого себя. И я рад бывал ему отомстить.
Примерно из этих соображений я приперся домой – к Куперу домой, - и выложил ему все о Любаше.
Купер все-таки связался с малолетним химиком, мотался к нему, брал порох на релиз и банчил понемногу, как-то умудряясь ограждать квартиру от осады желающих приобщиться личностей.
И в этот вечер он сидел на кухне и распределял порох на веса. Делил карточкой, точными геометрически-точными движениями, отсыпал колпаками и запихивал в бисерные пакетики.
Несколько пакетиков у него уже лежали готовыми, остальные – пустые, перевязанные резиночкой, стопкой громоздились рядом.
Он молча отделил мне трек, спихнул его в мою сторону и снова занялся фасовкой. Я свернул сотку, принял трек, продышался и сказал:
- В этой бабе есть что-то очень охренительное.
Купер поднял глаза, неопределенно склонил голову и промолчал.
Меня понесло: я рассказал, какая у нее мордочка, когда смеется, какая жопа, когда нагибается, какие губки, когда курит… Какая она вся прям.
Рассказывал и наслаждался своими словами, как первым снегом.
- Ну все, короче, я влюбился – подвел итог я, сцапал из-под локтя Купера еще горку порошка и выровнял под трек. – И обошелся без многонедельного анализа прикрепления ног к телу. Купер… - Меня осенило. – А ты ко мне тоже месяцами присматривался и проверял, подходит ли моя голова к телу, прежде чем полезть ко мне на хуй?
- Нет, - ответил Купер. – С тобой получилось сразу.
- Ага, - сказал я и ушел читать башорг – под порохом я мог его часами тралить.
Как раз через несколько часов, зависнув на какой-то особо тупой цитате, я кое-как пришел в себя и отправился отлить. Из коридорчика заглянул на кухню – Купер так и сидел там, под желтоватой лампочкой, держась за виски обеими руками и голову опустив. Перед ним так и валялись пакетики – пять полных справа и пустые, стопкой, слева…

Он пропал на две недели. С ним бывало – куда-то девался на два-три дня, но надолго – нет. Искать Купера было бесполезно, он просто уходил куда-то из нашей реальности. Но я и не старался его искать – у меня были дела поважнее. Любаша явно благоволила, явно хотела и только ради проформы ломалась. Я увлекся охотой, писал какие-то двусмысленные смски, получал такие же двусмысленные ответы и на полную наслаждался игрой.
Водил ее в кабаки, смотрел, как она пухлыми губками ловит трубочку коктейля, держал ее под ручку на скользкой дороге… Воспаленно следил за ней глазами, широко разворачивал и без того широкие плечи, держал руки в карманах и вспомнил о Купере только тогда, когда Любаша возжелала дунуть, а все знакомые оказались пустыми.
Проще и безопаснее всего гаш достать можно было через Купера, но его мобильный не отвечал. И тогда я потащил Любашу к нему – к нам.
По дороге мы чего-то жахнули, потом догнались, и к подъезду Купера прибыли готовыми и очень веселыми. У меня вообще мозг отпал, и светилась сигнальной ракетой только одна идея – застать Купера и уговорить его отдать нам синюю спальню на эту ночь в личное пользование.
Купера дома не оказалось, а ключей у меня тогда еще не было, поэтому мы ждали его во дворе, перекидываясь снежками и падая в сугробы.
Мы еще ходили в магазин… не помню. Помню – пили, мерзли, ждали.
И он пришел. Поздоровался, постоял… Я его увел в сторону и выложил свои пожелания. Купер молчал, размышляя, а я висел на его плече и сквозь морозный воздух ощущал запах – теплый, живой. Его запах.
Помню отчетливо: вот он стоит посередине дороги, на укатанном машинами снегу. В белых осенних кроссовках, с накинутым на голову серым капюшоном – поднимает голову, я вижу, что у него губы посинелые и сразу же говорю – да у нас коньячина есть, Купер! Посидим заодно, согреемся… Ну, хорош ломаться, это девушка моей мечты, блядь, Купер! Ну что ты за урод, а…
Он в ответ рассмеялся.

Я тогда подумал – гордости у него ни хера нет. Но теперь, вспоминая, понимаю, что ошибался. Гордости у Купера было выше крыши, иначе он нас бы не впустил. Он просто не знал, как бороться – потому что не было для нас, двоих мужиков, нигде прописано ни семейного, ни партнерского кодекса. Мы не могли принимать наши отношения всерьез, потому что не могли переступить через себя и признаться, что зашли слишком далеко и… и что это все-таки было серьезно.
Паршивая была ночь. Поначалу все шло отлично – Любаша запросила футболку, переоделась и уселась мне на колени мягенькой круглой жопой. На кухне мы пили коньяк, Купер вынул стратегические запасы и накурил… Я был почти счастлив, потому что исполнялась моя двухнедельная мечта, Любаша совсем раскраснелась и всем своим видом обещала феерический контакт… Купер особо не маячил, время не затягивал, хлопнул соточку и откланялся спать.
А когда мы остались с ней вдвоем в синей спальне с наглухо закрытыми шторами окнами и с белым циферблатом на стене, я вдруг понял – я у Купера дома.
И это осознание шибануло так, словно я собрался трахаться на Красной площади.
У Любаши оказался безвкусный, вялый, широкий язык. Она еще и лезла им куда ни попадя и складывалось ощущение, что по мне возят куском куриного филе. По системе Купера если – я в нее влюбился не целиком. Упустил деталь. И эта деталь все разрушила.
Любаша заснула, уже ощутимо дыша перегаром и выставив отекший жирненький бочок, а я долго лежал на спине и смотрел в потолок, хотя потолок этот кружило и носило из стороны в сторону.
Прислушивался и к трем часам – подсказал белый циферблат, - услышал скрип балконной двери в соседней комнате.
Высвободив руку из-под Любаши, я поднялся и, весь в синих тенях, вышел. Купер действительно вылез на балкон, где все висел одинокий полиэтиленовый пакетик, и курил, облокотившись голыми локтями о заснеженные перила.
Я на балкон вышел, только предварительно завернувшись в плед.
Вылез и встал на картонку, чтобы не примерзнуть к цементному полу.
Напротив – фонарь, а под ним черные провода зимней рябины. Внизу тропинка, ржавый бок мусорного бака.
Купер уронил окурок, наклонился и долго его высматривал, словно мог вернуть обратно силой мысли.
Он замерз явно – весь подтянулся, напрягся, на животе выступили мышцы, плечи потяжелели, волосы на затылке встали дыбом.
Я протянул руку и его за эти волосы потянул.
- Пошли примем тепленького.
- А осталось? – спросил Купер, не оборачиваясь.
- Если ты не дожрал…
- Я – нет.
Мы до утра пили на кухне коньяк, сожрали не только лимон, но и полчашки лимонной кислоты, сняли со стены календарь и порвали его вдоль и поперек, потому что оба не могли понять, куда подевалось на странице июля тридцать первое число и только потом нашли его на странице августа.
Я был просто в хлам пьян, и меня так и подмывало сказать Куперу, что я сотворил херню и мне жаль.
Собирался сказать ему… но не сказал и досыпать ушел к Любаше, потому что боялся – вдруг она что-нибудь заметит. Заподозрит.
Я зря переживал. От Любаши я быстро отслоился – в наших компаниях всегда так. Никто ни к кому не прикреплен, вы все плаваем, перемещаемся, не перемешиваясь, ничем никому не обязанные.
Неизменным для меня оставался только Купер.

Наверное, мне пора заканчивать с воспоминаниями и впустить, наконец, реальность. Она такова: мои уговоры не помогли. Пожилая врачиха, задрав очки на синеватую головенку, спросила, сколько мне полных лет, и я ответил. Она сказала:
- Как же ты так… ухайдокался.
Отличное слово подобрала. Лучше и не скажешь.
У меня теперь в кармане направление в больницу, и я заранее знаю, что меня там ждет. Я знаю свой диагноз без дополнительных проверок – так бывает, когда понимаешь, что твои пути уже не бесконечны и перестали ветвиться.
Мне себя пока что не жаль, я еще не осознал. Я понимаю, что теперь сложно будет ночами – раньше я засыпал, ожидая тысячи «завтра», но теперь вынужден буду переходить на сотни, а потом на десятки. В какую-нибудь из ночей я впаду в истерику и буду орать, вытравливая из себя голос.
Детальные описания я опущу – просто представьте. На моем плече все еще пыльца с крыла той бабочки. Я иду по улице. Я есть.
Но вскоре мои шаги утихнут, и не станет ни воспоминаний, ни слов, ни даже тени.
Кто-нибудь из вас пройдет тем же маршрутом – по этой же улице, будет видеть те же самые дома и ломоть солнца, лежащий на бетонной стене.
Кто-нибудь пройдет таким же маршрутом – и тоже остановится на точке невозврата, с направлением в больницу, свернутым аккуратно в кармане джинсов.
Мы все так делаем – идем путями ушедших, просто не видим их, не можем услышать, но идем след в след. В самом начале я сетовал на то, что у меня отбирают мир – березу и лестницу.
Последние два года они для меня самые осознаваемые среди всего – каждое утро я прихожу на платформу, преодолевая девять ступеней, жду электричку, глядя на эту березу.
Они бессменны. Остальное движется, ускользает и уходит, не задерживаясь.
У меня больше нет Купера – целых два года нет, потому что если он куда-то сваливает, то искать его бесполезно. У меня остались ключи от его квартиры, но я туда не прихожу. Его номер не отвечает, его никто не видел, мы не сталкивались даже случайно.
Сначала я ждал – думал, он снова появится и снова сделает вид, что ничего не произошло, но Купер не появился.
Я перешел в фоновый режим ожидания, ожидания случайности – высматривал его всюду, бродил по самым невероятным местам, надеясь на то, что угадаю ход его мыслей и обнаружу там, где он уверен в своей безопасности.
Мы не ссорились, не выясняли отношений, даже не прощались.
Он просто исчез.
У меня осталась к нему уйма вопросов, например: как его зовут?
Никто не знал.
Еще хотелось бы вернуть все-таки ключи…
Наверное, Купер свалил к родителям или бабке. Где они живут – неизвестно. Я даже не знал, в нашем ли городе.

Два года – это значит, что мне сейчас как раз тридцать. Тот возраст, которого я когда-то боялся. А Куперу, значит, двадцать семь. Может, он укатился в монастырь, полол там помидоры, вылечился от бескайфии, женился и завел детей. Может, он по-прежнему делит на кухне треки или уже умер – раньше меня.
Я ничего не знал, и решил – раз уж судьба так со мной обошлась, то должна чем-то отплатить. Значит, я сегодня поймаю Купера любым путем, просто заставлю его появиться.
В ларечке-фонарике под его домом я купил бутылку советского шампанского. Подумал, добавил денег и взял еще одну. С этими припасами разместился на узкой лавочке напротив подъезда, с громким хлопком вскрыл шампунь, чем навлек ропот мимо шествующих бабуль, и принялся Купера вызывать. До ломоты в висках представлял – вот он появляется на углу и идет по тропинке. Он был неведомо где, но именно в этот момент неведомая сила сдернет его с места, он нацепит кроссовки и кинется сюда, назад. Пройдет девять ступенек с платформы, мимо моей березы к остановке – перейдет дорогу, глядя на светофор, и сюда, сюда.
Я представлял его так отчетливо, что в глазах начало плыть. Я звал его, точно зная, что не промахнусь – я должен был получить отступные от мироздания.
От пары глотков алкоголя моментально завелась и заныла печень, и так вылезшая из-под ребер бугром. Плевать я на нее хотел – со мной или по-хорошему или никак.
По-хорошему она не хотела, значит, пошла на хуй.
Вечерело. Летние сумерки бывают зелеными, как будто мир влип в прозрачный леденец. Запах листвы становился все свежее, зажегся первый фонарь.

Почему Купер исчез?
Потому что Лизергин. Эта дрянь как-то заставила меня провести ночь с полным ощущением того, что я яичница, распятая на дыбе.
То есть, заставил-то меня просто лизергин, а Лизергин – так я называл Куперова кореша, который банчил в «Тандеме».
К тому моменту, как Купер увлекся новым кайфом и нашел новые просторы для релиза, мы с ним проваландались вместе уже года два. Второй год шел, точно.
Купер перестал резать руки, отрастил косую челку, стал немного пошире – отъелся. Все наши проблемы остались при нас – я по-прежнему не понимал его, он по-прежнему отмалчивался, но острые края более-менее сгладились.
Его пару раз выгоняли с работы, меня тоже, и я с удивлением приметил – у нас не возникало семейных разборок на тему, кто на чьи деньги живет. Наверное, потому, что тратили мы их вместе и на одно и то же. Я отшвартовался от прежней тусовки, маман завела себе дядю Сережу (на мой взгляд, тетю Сережу, потому что оно пищало и шевелило тонкими пальчиками, а тачку свою всегда выравнивало только в автосервисах).
Мы с Купером научились отвечать на приколы, связанные с нашим совместным проживанием, и напрочь ушли от всех подозрений – расслабились.
Он расслабил меня и в сексе – я больше не винил себя за то, что каждый вечер укладываюсь в постель тощего пацана. Точнее, не винил его – раньше весь мой гнев по этому поводу был направлен только на Купера.
Каждый вечер-каждая ночь. Купер мне не надоедал. Он был как вода, которую невозможно не пить – ее требует организм и точка.
Мой организм требовал Купера, и я так приноровился к нему, что созрел до экспериментов – вернее, Купер созрел.

Он никогда не стремился сменить роли, а я никогда не пытался его на эту смену подвигнуть, но в процессе все чаще обнаруживалось, что я тяну его руку к своей заднице, и он в конце концов сообразил и начал меня подстегивать – сначала просто терся между ягодиц, потом начал добавлять пальцы, по одному заряжая их в меня, и в итоге получилось, что я трахал его членом, а он меня руками, но за смену ролей это не считалось.
У него были свои привычки – он ложился сверху, прижимался ко мне так плотно, как мог, и раскачивался, потираясь членом о мой живот, и в это время сосредоточенно целовал меня нежным, обожженным всякой дрянью языком – мне иногда казалось, что Купера можно поить из миски, как кота, он бы вылакал все, не прикладывая никаких усилий, потому что языком всегда работал настойчиво и очень изобретательно.
Я любил тормошить его соски – маленькие и всегда тверденькие, прикусывал и зализывал, но только несколько секунд, потому что сначала Куперу нравилось, а потом начинало бесить.
К его члену ртом я никогда не подбирался, но точно знал его ритм и силу нажатия моей руки, с которыми он быстро добирался до финиша, вися у меня на плече.
Я с ним любил рядом спать – лбом утыкаясь в его затылок, закрывал глаза, обнимал его и засыпал моментально, потому что Купер ночью не ворочался, не метался и меня не тревожил.
В общем, он вывел меня из состояния вечного страха за всю эту пидарасню, и за это же и поплатился…

«Тандем» - клуб, тогда открывшийся только-только. Его еще не пасли менты, он не был поделен между барыгами, и был чистой и славно накрытой поляной. Купер такие вещи за километр чуял, поэтому быстро наладил связи со столицей, дернул оттуда канал, и почти что успел застолбить участок, но оказалось, что в то же время его уже застолбил еще один опричник – тот самый Лизергин.
Звали его на самом деле то ли Дима, то ли Фима. Не помню. Помню точно, что этот Фима являлся ходячей рекламой всех пидарских примочек: головенку свою красил и мелировал, татуировочку на хребте набил, в ухо впилил серебряную цепочку, и футболки носил голубенькие с улыбающимися рожицами. Он был невысоким и как-то странно сформированным – сверху, по торсу – парень, снизу – пухлозадая девка. Впрочем, жопой своей он очень гордился и обтягивал ее всякими нежными штанишками.
Этого урода давно уже кто-нибудь кончил бы, если бы не его братан, гориллоподобная хрень, души в братишке не чаявшая.
Купер не стал с ним плечами толкаться и заключил пакт о ненападении: в «Тандеме» банчим вместе. Фима-Лизергин согласился. Многого он не терял, а подхват себе обеспечивал.
И понеслись деньки в «Тандеме»…
Клуб этот был вынесен за городскую черту, торчал у шоссе, и туда собирались непонятно где живущие личности, знакомые попадались редко, и потому я там чувствовал себя совершенно спокойно, даже когда приходилось сидеть с этим Лизергином за столиком в то время, когда он, картинно изгибая плечико, рисовался перед охранником.
Купер обычно шнырял туда-сюда, надолго за столиками не задерживаясь, а пухложопый предпочитал отваливаться за коктейлями и банчил как с прилавка.
Мне нравилась атмосфера – свеженькая, динамичная, непритязательная – «Тандем», в отличие от столичных клубов, без проблем вмещал под своей крышей и конченых метрасов с накрашенными губами, и сисястых хохлушек, заработавших на веселую ночку на дневной продаже помидоров. Метрасов, правда, была всего пара, и геями они не были, просто намазывали на себя что-то в стиле мальчиков из Токио Хотель, и пьяные малолетки отдавались им прямо в сортирах, вопя что-то типа «ах, Билл, как мне с тобой заебись». Были там и простые трудяги, пришедшие полюбоваться на гладких стриптизерш, и показать всем, что не такие уж они и отбросы, раз способны оставить в заведении пять кусков за ночь. Попадались какие-то феи, с грустным таблом восседающие за единственным стакашком – эти ждали, что явится принц и угостит пойлом и любовью до гроба.
Вся эта разношерстная компания объединялась непременным желанием хватануть модной кислоты, а если кто-то и не особо стремился, то Купер, демон-искуситель, впаривал без проблем – всем подряд, начиная от грустных фей, заканчивая грузчиками, собравшимся просто жахнуть водки в компании жирных своих баб.
У Купера не было присущей барыгам назойливости, просто он улыбался, смотрел своими серыми глазищами, и становилось понятно, что именно этот чел принес на землю рай.
Рай был крайне сомнительным, кстати. Я уже упоминал об яичнице. У самого Купера однажды было еще хуже – он всю ночь просидел под столом в ожидании ядерного удара, и я смог его оттуда вытащить только под утро.
Хотя, если вдуматься… бывает ли рай сомнительным? И часто ли мы ожидаем атомного грибочка, выросшего в центре нашего города?
И часто ли утром вздыхаем с облегчением, осознавая, что живы, и взрыв так и не прогремел…
Если в моем раю не будет дури, я обижусь на бога. Знаете, почему? Потому что под моими ногами всегда останется пустота, и даже если меня отмоют, посадят на облако и вручат арфу, я буду чувствовать ее в себе и под собой.
И искать в складках белоснежных одеяний мобилу, чтобы позвонить Куперу и спросить, нет ли у него чего-нибудь интересного в цену вопроса – полтора-два рубля?

В общем, нам отлично в «Тандеме» жилось. Бывали инциденты, но крайне редко, потому что Купер был кристально честен во всем, что касалось кайфа. Он поступал по принципу: не делай людям того, чего не хотел бы получить сам.
Купер не хотел получить разбодяженный аспирином порох, поэтому никогда не бодяжил его сам.
Ну и так далее.
Я знал об этой его особенности, поэтому всегда впрягался, если обстановка накалялась. Я знал, что не попаду в дебильную ситуацию, что мы с Купером всегда правы. Он, правда, обычно пытался разобраться сам, но я шестым чувством ощущал, что у Купера проблемы, просто чувствовал и все, поэтому всегда подходил вовремя, а там обычно редко кто оказывался хотя бы схожей со мной комплекции, а если даже оказывался, то все равно пасовал – убедительный я очень, когда дело касается Купера.
Мне нравилось на него смотреть, когда он передвигался по клубу: складывалось впечатление, что он слушает ему одну понятную музыку, и движется в такт, но эти движения вплетены в мир и служат для преодоления препятствий, а не для красоты.
Еще у него был шепот, от которого я просто немел. Если Купер принимался шептать мне на ухо, то создавалось впечатление, будто в моей голове перетирают осторожно сухие круглые камешки… или пальцами медленно перебирают волоски на затылке.
Пока Купер метался туда-сюда, Фима Лизергин восседал напротив меня и общался. Я его слушал обычно кое-как, потому что мне было абсолютно параллельно на то, как он варил в ковшике золотое кольцо, пытаясь его состарить, а потом у него кровь носом пошла.
Еще больше мне было насрать на Фимины трагедии с поиском сиреневой куртки в птичку.
А он все мямлил, возводил глазки, хлопал по столу ладошкой и ржал. Хохот у него был дикий – так мог бы хохотать варвар над поверженным и освежеванным врагом, и с Фиминым летальным для мужественности обликом он никак не вязался.
Слушал я его кое-как, значит, и все приглядывал за Купером, и тогда Фима вдруг сделал ход конем, и я даже в первую секунду не знал, как поступить: сломать ему нос или все-таки не пачкать руки о малахольного.
Он сказал:
- И давно ты его покачиваешь?
Слово еще такое выбрал, сразу не придерешься.
Я молчал и его рассматривал, а он откинулся на креслице, отсалютовал стакашком и мне подмигнул:
- Мне, Андрюша, по хер, что ты мальчик формата два на два и не во все двери пролазишь… У меня глаз-алмаз. Радар. Так давно?
В двери я пролазил, это он зря. Правда, иногда приходилось голову наклонять. В хрущевках всяких.
Первый порыв - нос ему сломать, - прошел быстро – у меня вдруг чувство какое-то азартное загорелось. Черт, я два года все это прятал и скрывал, но это была моя жизнь, и мне хотелось об этом хоть с кем-то поговорить – Купер меня такими темами не баловал, он вообще о постели вне постели молчал, словно и не было ничего.
А этот блядский Фима зацепил за живое, и место было такое… где никого знакомого нет, и не было у нас с ним общих знакомых…
Пока я думал, этот чертов пидар уже все для себя решил, наклонился и спросил:
- Не пробовал внести разнообразие? А то я бы тоже… покачался.
Я до сих пор считаю, что во всем виноват Купер. Он никогда не выказывал ревности, никогда не пытался как-то меня контролировать. Любаша пролетела мимо, о ней не вспоминалось, еще какие-то случайные бабы воспринимались Купером как неизбежное, и он опять же молчал.
У меня не было перед ним никакой ответственности – он мне ее не привил.
Мои же моральные устои никогда устойчивостью не отличались – просто потому, что я не видел смысла в чем-то себя ограничивать. Проще говоря: видишь апельсин – берешь апельсин. Потому что по рукам никто не даст.
Купер был виноват. Купер не смог донести до меня свои тщательно спрятанные эмоции, а я был слишком ленив, чтобы их раскапывать, да и зачем?
Не знаю, почему Купер так себя вел. Может, потому, что знал – надави на меня хоть немного не в кассу и не факт, что после этого очнешься. Но… нет, вряд ли. Он меня не боялся. Здесь было что-то другое.

Я три дня над Лизергиновым предложением думал. Купер ни о чем не догадывался, чудил и прыгал туда-сюда, притащил к нам блохастого тощего кота и весь вечер поил его молоком из блюдечка, сидя на корточках и следя, как этот кот языком машет.
Я наблюдал за ним и вспомнил: еловую ветку с желтым шариком.
Кот нажрался, и я попытался его выпихнуть. Купер сначала встал на защиту, а потом пошел на попятный.
- Ладно, - сказал он. – Я же не один живу. Могу и без кота обойтись.
Кота мы выперли, и ночью Купер заснул на мне сверху, что с ним редко бывало – обычно он отворачивался и ложился на бок.
Он лежал на мне, руки распластав… а я почему-то не мог уснуть и очень осторожно, чтобы не спалиться, гладил его ершистый затылок и перебирал отросшую челку.
Купер все-таки проснулся, я по дыханию понял, но он не стал шевелиться, чтобы меня не смущать, и смирно валялся, изображая спящего.
Я его теплый висок губами чувствовал. Тонкая такая перегородка.
Наверное, уже тогда был запланирован мой печеночный пиздец. Уже тогда изменилась какая-то одна клетка, задолбавшаяся меня терпеть… Изменилась и распалась надвое. Но я еще не знал. Я просто лежал в темноте и обнимал Купера, и был даже счастлив… несмотря на то, что Купер не являлся загорелой блондинкой на крыше отеля, где номер стоит семь штук евро за ночь.

Пока я его жду и лакаю шампанское – а он придет, я уверен, - у меня есть время подумать. И вот что я думаю: наверное, есть смысл осознать, что я успел получить в своей жизни, и есть смысл понять, что большего мне и не нужно было.
Но тогда, в «Тандеме», я потянулся за «апельсином». Просто взял этого Лизергина за шкирку и вывел. В темном дворике, в припаркованной машине его брата, я его отымел, ни о каких высоких материях не размышляя.
Ощущения были – странные. Я привык к Куперу, к его молчаливым проявлениям вовлеченности. Ну, губы он кусал, закрывал лицо рукой, дрожал, пытался задержать дыхание… и все.
Фима же смахивал на порно-актера и чего только мне не изобразил – и облизывался, и старательно стонал, и в потолок стучал.
Я уж думал, мы эту тачку разнесем на хрен. Дырка у него была разработанной и жадной, он мой член ей почти что сосал, мягкими вспухшими краями как губами по нему шлепая.
Лезть ко мне ртом я ему не позволил. Что-то мне подсказывало, что у него пасть что жопа, такая же помойка.
Общее же впечатление осталось скорее положительным: все-таки Фима старался, прыгал на мне с подвывертами, да и морда его смазливая хорошо смотрелась.
После, когда он отлеживался и пыхтел, я стянул гандон и пихнул его в бардачок. Просто так, подарок горилло-братану.
Мы постояли, покурили и вернулись в «Тандем», за столик, и я вдруг начал страшно пить, словно во мне провал случился, словно можно было литрами заливать хоть бензин, хоть керосин. Водки выпил поллитра точно, с чем-то ее смешал, с чем-то смешал то, что смешал… И не пьянел. Просто провал становился все шире, и я ничем не мог его забить.
Мне еще и холодно вдруг стало, будто где-то разбили зимнее окно…
Фима сбоку балаболил что-то о том, что я его до нутра достал, но я его не слушал, тем более, что не знал, где находится нутро, и знать не хотел.
Я больше не искал глазами Купера, и он, словно учуяв, что связь прервалась, пришел сам.
Сел, посмотрел вправо-влево, оценил количество выпитого мной спиртного, и сказал:
- Мне хреново чего-то… траванулся, что ли.
- Запей, - сказал Фима и двинул по столу свой стакан в сторону Купера.
Купер потянулся было, но я перехватил стакан и сказал:
- Не трогай.
Купер внимательно посмотрел на меня, на стакан, на Фиму, встал и пошел куда-то, потеряв свое умение музыкально лавировать между, – натыкался на всех подряд, словно ослеп.
И я не пошел следом, потому что явственно ощущал теперь состояние Купера – и для этого не понадобились ни слова, ни скандалы, ни соглашения. Я не пошел за ним, потому что боялся – если я подойду ближе, то эти ощущения усилятся, и от боли я себе башку пробью.

Больше Купера я не видел. Я даже не знаю, вернулся ли он в тот вечер домой, потому что сам я остался в «Тандеме» и пил ночь напролет, а утром обнаружил себя в чьем-то долбаном подъезде, и за мной стоял какой-то мужик в тапках на босу ногу, протягивал кружку и говорил:
- Вот… похмелись. Только потом иди отсюда, ладно?
В кружке оказалась теплая дешевая водка. Я ее выпил, поблагодарил спасителя и снова куда-то пошел – но не к Куперу. Меня гоняла по кругу странная тоска, странное чувство, заставляющее меня ощупывать свои руки и ноги – казалось, что я ампутант, который чувствует их просто по ошибке мозга.
Зайти к нему я решился только пару недель спустя. Его не было, но все осталось по-прежнему: мыло, плед, наклоненный экран монитора… На стене давно уже висел новый календарь. Я посмотрел на него и вспомнил, что у Купера пару дней назад был день рождения – двадцать седьмое июня.
У меня день рождения был в августе, и я его даже отмечать взялся: набрал кучу народа, всякой химии и водки, шашлыков и прочего дерьма, и все шло хорошо, пока умельцы не взялись за гитару, и не обнаружили в себе полное отсутствие памяти и навыков настройки. Тут и всплыло имя Купера: припомнили, как он охрененно играет – в любом состоянии! И все-то текста он помнит, и настраивает гитару, не глядя… Кстати, где он?
Это уже ко мне.
Полоз, а Купер-то где?
Я ответил в рифму.
Но не выдержал и все-таки набрал его номер: он был недоступен.
Потом я как-то жил целых два года. Считал ступеньки и смотрел на березу.

Подводя итог, наверное, нужно сказать, что я понимаю: в нашей с ним истории не было ничего, достойного высоких материй. Сплошной холод и мрак. Джа давно закрыл глаза, запутавшись в синем дыме. Его веселые опричники расползлись по больницам и зонам, а те, кто вырвался – ощущают только пустоту.
В самом начале я вспоминал фильмы – «На игле» и «Реквием».
Если бы мне дали возможность заявить последнее желание, я бы попросил невъебических умников – не снимайте подобной херни, не заставляйте нас думать, что мы герои этой жизни.
Меня не напугать херово отснятой сгнившей рукой, мне плевать на ползающих по потолку младенцев - я видел и не такое. У меня нет той части мозга, которая отвечает за сохранность жизни, а совести никогда не бывает больно, ей бывает муторно, но это лечится.
Эти фильмы – для вас. Способ прикоснуться к горяченькому, отдернуть руку, подуть на обожженные пальчики и сказать: как нехорошо. Способ снять с вас бабла, потому что вам очень хочется сказать: как нехорошо, - и за предоставленную возможность вы заплатите еще и еще раз. Эта внутренняя потребность живет во всех: потребность облаять то, что не вы, то, что кажется вам дуростью, бредом, опасностью. Как говорил Купер: тебе может казаться, что тебя тошнит, но ты не проблюешься. Так вот, вам просто кажется. Вы не проблюетесь, вы сожрете все, что угодно, чтобы заполнить нами свою пустоту.
А мне… мне плевать.
Меня волнует одно: придет ли Купер сегодня домой, услышит ли то, что я давно хотел сказать.

Совсем стемнело. Шампанское закончилось, правый бок исходил колющей болью. Ларек-фонарик закрыт, а мне бы догнаться. Я нащупал в кармане ключи и пошел в подъезд, вскарабкался на пятый этаж, открыл дверь и включил свет.
Все на своих местах – только тихо до одури. Оранжевая куртка на вешалке. Бабочка под стеклом.
Я прошел в комнату, но там свет включать не стал, потому что увидел – на диванчике, поджав ноги, лежит Купер, устроившись почти поперек. Я сел на корточки, лбом уткнулся в край диванчика и сказал ему:
- Я завтра уезжаю. Насовсем.
Он молчал и не шевелился.
- Извини, если что было не так.
Несколько минут я слушал биение своего сердца, а потом протянул руку, чтобы положить ему на плечо, но ощутил только край свернутого ворсистого пледа и под ним - пустоту.