Лучший макси-фик

День рождения Санта-Клауса (светский пасьянс в трех действиях)

Автор:  Соня Сэш

Номинация: Лучший макси-фик

Фандом: Original

Бета:  Чжан

Число слов: 67758

Пейринг: ОМП

Рейтинг: NC-17

Предупреждения: Нецензурная лексика

Год: 2009

Число просмотров: 297

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: -

Мир абсолютно другой, чем наш, мир абсолютно магический,
где все вопросы решаются магически.
Но мой любимый Патрик остается Патриком, я остаюсь мной.
Мир магии – мир внешних обстоятельств.

С. Калугин


Они наигрались со словом «смерть»
И взялись за слово «любовь»

«Несчастный случай»


ПЕРВАЯ ПЕРЕТАСОВКА КОЛОДЫ

Я спросил, интересуется ли он дзен-буддизмом, а он ответил:
-Я интересуюсь тем, как бы тут выжить.

Скотт Фрост



«Здравствуй, приятель – да, теперь все-таки, пожалуй, приятель. Почти брат.
Это письмо ты прочитаешь в день своего совершеннолетия. Скорее всего, его доставят тебе из фамильного замка (я так и не удосужился там побывать) с помощью магической почты. Обычное перемещение вещей или, как сказал бы некто нам обоим очень знакомый, «отклонение объектов от первоначального состояния».
Элементарная материальная магия. Деформировать пространство по трем векторам – Святая Троица, это так банально, что не нужно становиться бакалавром, чтобы выучить этот нехитрый фокус! Правда, зачет я так и не сдал, но это – не совсем моя вина. А вот с четвертым вектором всегда была напряженка – порой сама природа Единого сопротивляется творческим изыскам наших профессоров, сдвинутых на Знании или о чем еще они твердят нам со школьной скамьи. И только иногда в какую-нибудь светлую (или совсем даже наоборот) голову вдруг приходит отличная мысль – и Единое уже ничего не может поделать с тем, что очередной простой и банальный фокус будет записан в анналы искусства под названием «магия». На том испокон веков стоит и держится наша славная «альма-матер» Зурбаган.
Видишь, все до великолепия просто.
Порой, чтобы все стало просто, нужно всего лишь хорошенько разозлиться.
Вообще, совершеннолетие – веселая штука. Надеюсь, ты получил свой праздничный торт с двадцатью и одной свечкой? Маги мы или нет, но некоторые традиции не переделать даже великим умам в наших Школах и самой Академии Пантеона.
Например, Рождество и Санта-Клауса. Кажется, на твоей родине его называют Пьер Ноэль. Меня всегда удивляло, почему тебя назвали не Пьером?
В том месте, где я сейчас, ни того, ни другого еще не существует – тринадцатый век полностью языческий, а многочисленные Боги воюют здесь за более выгодное расположение храмов и клиентуру, порой не брезгуя и самыми нелицеприятными методами. Честно говоря, я и за нами не наблюдаю особой брезгливости, а ведь мы – Причастные к Знанию – одновременно есть основная конкурирующая сила Властителей Мироздания. Я вовсе не уверен, что к их исчезновению в вашим настоящем (кроме, разумеется, Святой Троицы, да и им, боюсь, недолго осталось) не причастен кто-нибудь из тех, кто утверждает нам же, что перемещения по четвертому вектору невозможны. Маги вообще слишком много болтают, это своего рода профессиональная деформация, которая не раз меня спасала. И, надо признать, мы умеем говорить интересно – поди разберись, где в наших байках правда, а где - откровенная ложь.
В основном, конечно, ложь, сдобренная для вкуса крупинками правды. Но мы все старательно в нее верим. Или делаем вид, что верим. Верно, приятель?
Чтобы овладеть этим, безусловно, полезным умением, вовсе не требуется достигать совершеннолетия – нас учат псевдонаучной болтовне всю жизнь с несознательного возраста. Впрочем, некоторые сохраняют розовые очки и уже будучи взрослыми, опытными и поднаторевшими в казуистике магами. Но это ведь не мы с тобой?
В любом случае, я влип в эту историю из-за тебя, и хочу чтобы ты знал об этом. Здешние жрецы, правда, утверждают, что происки Судьбы напрямую связаны с тем, что человек в своей жизни сделал так, а не иначе – этакая месть за прошлые поступки. Но я все-таки предпочитаю думать, что во всем виноват ты – это помогает мне держаться в тонусе. Кто знает, может быть, именно злости на тебя я обязан тем, что еще жив – видишь, с некоторых пор ты мне даже больше, нежели просто приятель. И я много думал о причинах случившегося – в конце концов, я здесь уже довольно давно, и времени у меня хватило. Теперь вся мозаика настолько отчетливо вырисовывается в моей голове, что иногда впору заплакать от осознания того, каким чертовым глупцом я был все это время.
Какими глупцами были мы все.
Иногда, чтобы все стало предельно ясно, требуется всего лишь как следует испугаться.
Собственно, испугался я тогда, когда понял, что накопленные знания, мой опыт и даже то, что прежде скрывалось от меня за чарующей завесой фраз о «вариативности форм выражения фундаментальных законов магии» и «пределах множества возможностей применения заклинаний на практике» - весь этот груз, теперь бесполезно валяющийся в закоулках многострадального мозга, ничем не может помочь мне в долгой и пока что заведомо проигрышной битве против самого Единого. Проигрышной – потому что я больше не обладаю своим единственным оружием в банальной борьбе двух противоположных сил, отвечающих за причинно-следственную связь: я, заешь ли, с некоторых пор – не маг в том смысле слова, к какому мы привыкли. Хотя все еще продолжаю считать себя им, в конце концов, меня долго учили, что маг – в первую очередь «человек думающий».
А все, что мне остается – это думать, и чем мучительнее и напряженнее, тем лучше.
Позволь, поясню тебе суть этой борьбы: как известно (еще с первого курса Академии Пантеона), реализация законов всегда зависит от параметров среды. Грубо говоря - от наличия условий для обеспечения перехода следствий, вытекающих из закона, из сферы возможного в сферу действительного. А меня эти самые условия в последнее время никак не радуют.
Более того, создается ощущение, что любой закон, будь то физический или закон магии, частный или фундаментальный, всегда имеет свои границы применимости. В этом наши специалисты не ошибались – ошиблись они в другом: когда недооценили силу злости отдельных представителей своей же профессии. Способную, по моему опыту, свернуть горы – и, поверь мне, это еще не самое сложное.
Самое сложное – вернуть потом все на свои места. В моем случае – практически невозможно.
Попробую расшифровать эту мысль еще раз, для пущей ясности: все наши законы основываются на знаниях данного промежутка пространства и времени. Но они разом перестают работать, когда дело касается и времени, и пространства. Словом, мы ничего не знаем о той силе, которая по-настоящему движет миром, заставляя его изменяться и следя за качественной составляющей этого изменения. Хочешь, я назову его так, как мы привыкли делать это в Академии Пантеона – неким Всеобщим Законом, частью которого являются все остальные, даже фундаментальные закономерности.
Или как привыкли называть здесь – обычной Судьбой, присущей и человеку, и любому другому существу, и даже всему миру сразу.
Словом, хоть вампиром назови - только в гроб не клади, и, боюсь, справиться с этой «движущей силой» не под силу такому недоучившемуся одиночке, как я. Особенно если с ней уже не справились лучшие умы Зурбагана в течение множества веков. Такова грустная проза жизни, но и это – еще не вся правда, которую я намерен тебе открыть. О, у меня ее накопилось слишком много, чтобы молчать, - я пропил за эту проклятую зиму последние мозги, но все же додумался до пары интересных фактов. Думаю, ты найдешь их забавными – ты всегда был порядочным сукиным сыном, хоть и отпрыском вполне благородной фамилии…
Потому что еще больше, чем мы, в случившемся виноваты те, кто с самого начала вешал нам лапшу на уши такими дозами, что процесс снятия оказался довольно болезненным даже для меня - хотя первоначально мне казалось, что хуже, чем в самую первую ночь, быть уже не может.
Ужасную, страшную ночь, когда, приведенный в чувство с помощью нюхательной соли, полностью опустошенный и растерянный я опустился на постель с балдахином, тонким шелковым бельем и горностаевыми мехами, и на моих глазах впервые в жизни были слезы – слезы отчаяния и злости. Потому что, несмотря на все мои старания, у меня не получалось даже самое простенькое заклинание – вероятно, мой маленький фокус потребовал столько энергии, что я оказался пуст, как бочонок из-под бургундского, стоящий сейчас под моими ногами. Вызванные слугами лекари удалились по моей настоятельной просьбе, а свеча погасла почти сразу - и чтобы сотворить хотя бы маленький огонек, который мог бы разорвать темноту этой ночи, мне нужно было срочно кого-нибудь убить.
Лишить права на жизнь - во имя высших идеалов науки.
Пролить кровь - ради достижения Знания.
Просто тупо прирезать – для того, чтобы выжить…
Хотя бы одну из тех лощеных королевских кошечек, что так вольготно прогуливаются по саду между зелеными лабиринтами. Впрочем, кошечки надолго мне не хватит - тогда я еще не знал о пленных, смертность среди которых никто никогда не подсчитывал.
Но, чего скрывать, я был готов к этому. С самого начала.
Наверное, мне с самого начала было место там – среди творцов чудес от науки с их добрыми улыбками и привычкой каждый день отстирывать форменные хитоны от случайно попавших туда капель крови. Не знаю, что именно разглядел человек, который помог мне попасть в Зурбаган, в глазах маленького мальчика, но он не ошибся. Таким я появился на свет – и с тех самых пор старался стать лучшим среди многих. Так что не думай, приятель, я вполне смог бы воспользоваться доступом к пленным – или просто первым, кто подвернется мне под руку.
У меня не было Клинка.
И жизнь в ту роковую ночь представлялась мне – какой-то совершенно лишней, никому не нужной, вроде археологического мусора, штукой. Наверное, я не повесился только из-за упрямства. Или потому, что еще оставалась надежда – в конце концов, даже здесь есть маги. А значит, где-то существуют и Клинки, с помощью которых можно добыть столь необходимую энергию, даже если в этом времени их еще не носят совершенно открыто на поясе.
А может быть потому, что в каком-то странном отупении от нахлынувшего отчаяния, я никак не мог придумать, из чего мне сделать петлю».

РАСКЛАД ПЕРВЫЙ.
САНТА: НЕ ВСЕ СПОКОЙНО В ДАТСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ

Закройте обратно Америку
В нашей гавани паника
Когда ты идешь по берегу
Море волнуется раз

«Би-2»


Первый общий закон магии. ЗАКОН ЗНАНИЯ.
Это наиболее широко используемый закон, который охватывает все остальные законы. Основа этого закона в том, что понимание дает контроль. Чем больше известно об объекте, тем проще осуществлять над ним контроль. При создании заклинания необходимо иметь полное и ясное представления, с какого рода материей вы взаимодействуете. Знание - это власть над объектом, а отсутствие знания или невнимание к объекту, который потенциально может представлять интерес или опасность, неминуемо ведет к ошибкам.


Фуникулер, неуклюже подтягиваясь на ремнях, медленно полз вниз по одному из наклонных «крыльев» спиралеобразной посадочной башни. Башня ввинчивалась в небо верхушкой, с которой, как на ладони, был виден этот остров Зурбагана и те, что плавали между облаками и небом невдалеке. Навстречу движению мода на «крыльях» здания загорались силовые линии и гасли, когда он оказывался ниже. Каждый раз фуникулер ежился от удовольствия и гулко фыркал, стараясь не вздрагивать, чтобы не побеспокоить пассажира, уютно устроившегося в его надежных объятиях.
Моды, обитавшие в недрах посадочной башни университетского городка Алькала-де-Энарес, одного из многих подобных, что украшали летающие острова веселой россыпью, уже давно запомнили свою беспокойную клиентуру в лицо и по повадкам. И отзывались на появление одних с откровенной радостью, тогда как других заставляли подолгу торчать у облицованных грубым камнем стен.
При разработке фуникулеров возникали споры относительно зачатков интеллекта на уровне собаки, проявившегося у биоформы после создания. Интеллект было решено оставить для максимизации эффекта – их просто выдрессировали при появлении пассажиров подавать сигнал, указывающий, к какому отсеку посадочной башни направляться. Таким образом, пассажиры, поднимавшиеся на один этаж, группировались возле одного отсека и попадали к месту назначения быстрее, чем обычно.
Но никто из разработчиков даже не подозревал, что фуникулеры вдобавок окажутся настоящими пуританами – моды очень чувствительно реагировали на яркие цвета в одежде некоторых обитателей университетского городка. Их раздражали вечные затасканные свитера матмагов, которые порой обходились одной одеждой на сезон, зато могли за пару минут рассчитать в голове формулу подъема и перемещения булыжника на несколько метров в длину. Для этого им требовалось только поинтересоваться точной массой булыжника и собственными глазами проверить пространство на отсутствие видимых, вроде фонарного столба, и косвенных, вроде ураганного ветра, препятствий. Фуникулеры таких тонкостей, ясно дело, не понимали, а матмаги не понимали, почему при подъеме не посадочную башню их нещадно трясет и бросает во все стороны.
Клауса фуникулеры знали как человека, который никогда не станет распускать ноги, если они вдруг задержатся возле одного из верхних этажей, чтобы слизнуть случайно приземлившуюся на «крыло» башни секвойиную тлю. К тому же у этого молодого студента форменный хитон всегда был в идеальном порядке – чистенький, перехваченный широким поясом и ниспадающий на брюки двумя полосками красной ткани. На рубашке под формой были отглажены воротнички, иногда – повязан галстук, а глаза закрыты декодером, который многие псионики одевали, лишь только выйдя из кампуса. А некоторые – носили даже в собственной спальне.
Декодер Клауса был подобран в тон хитону – темно-красные стекла надежно закрывали взгляд, отражая солнечные блики, мягкий белый металл искусственного происхождения охватывал почти всю верхнюю часть лица, и неярко поблескивали два небольших самоцвета, инкрустированных в металл возле висков, на которых от напряжения вибрировала синяя жилка. В свободное от посещений Академии Пантеона время Клаус носил ирландские свитера из овечьей шерсти поверх отглаженных светлых брюк, практически не расставался с декодером и, в целом, никогда не позволял себе ничего легкомысленного. За что, в общем-то, и нравился фуникулерам, работающим в посадочной башне университетского городка Алькала-де-Энарес.
Впрочем, Клаус не знал, чем так приглянулся огромному моду. Он не испытывал ни малейшего неудобства, когда фуникулер вдруг начинал раскачиваться под порывами ветра. Ветер прилетал с Океана, был довольно холодным и приносил с собой соленые брызги – развоевавшейся стихии не было дела до магов и их желания находиться в максимально приятных погодных условиях. Клаус машинально стирал брызги ладонью с незащищенных скул и подолгу рассматривал пальцы, неосознанно удивляясь тому, насколько они гибкие и ухоженные.
Он еще помнил те времена, когда эти же пальцы были намного более грубыми от постоянной возни с лошадьми, которых требовалось почистить и привести в порядок к скачкам, проводившимся по воскресеньям в Освенбрюке, куда съезжались жокеи со всего Фриленда. Эти воспоминания не были неприятными, наоборот, от них вдруг теплело на сердце - ему нравилось работать вместе с отцом на конюшнях. Но все же, рассуждая здраво, Клаус был по-настоящему благодарен судьбе за то, что все же находится здесь, а не в родном Освенбрюке, и уже минут пятнадцать как опаздывает на пару по симпатической магии.
Фуникулер выпустил из чрева дополнительные ремни и осторожно, стараясь уберечь пассажира от лишней качки, перевалился за край посадочной площадки. Зафиксировав свое грузное тело за линией безопасности, мод выпустил Клауса наружу – на широкую платформу, где куски черного и белого мрамора образовывали точный шахматный узор. Гармоничное сочетание цветов понравилось фуникулеру, от удовольствия он совершил сложное движение противовесами и осторожно подцепил ротовой полостью кусок сахара с протянутой ему ладони.
У посетителя с материка это зрелище, наверное, вызвало бы легкий шок – как если бы кто-то очень тонкий и хрупкий кормил с руки огромного дракона, хотя Клаус в свои двадцать лет вовсе отнюдь не выглядел хрупким, да и фуникулер мог бы так назвать только тот, кто никогда не знавал ни одного настоящего дракона. «Видели бы они мой диван», - мысленно ухмыльнулся Клаус, доставая из кармана пальто портсигар. Как лучший студент на своем профиле он получал вполне приличную стипендию и посему предпочитал сигареты эйнджлендского происхождения и ручной скрутки. Вообще говоря, на самом деле он предпочитал сигары, но зачастую просто не имел времени их выкурить.
Академия Пантеона не терпела лентяев и требовала полной отдачи - совсем как красивая женщина, точно знающая, на что претендовать.
Клаус неторопливо закурил, точно зная, что до прибытия очередного дирижабля у него есть минут пять, но не испытывая ни малейшего желания вступать в диалог с кем-либо из стоящих на площадке людей – впрочем, среди них встречались и эльфы, а порой даже оборотни. Все это были, в основном, студенты – рабочий день и занятия в школах всех уровней и в Академии начинались в разное время, чтобы не создавать толкучку на проезжих и воздушных трассах островного города. Каждая группа разговаривала так горячо и оживленно, словно в данный момент на посадочной площадке происходило великое научное открытие, и любой из студентов так же, как Клаус, ни за что не променял бы обычный будний день в университетском городке и открытых аудиториях на скучную жизнь обитателя материка.
Экскурсии с материка случались примерно раз в пару недель. Их водили за собой улыбчивые практиканты Высшей Школы по давно проверенным маршрутам. Никто из жителей города попросту не обращал на них внимания. Было бы на что – даже если беглый взгляд Клауса, не лишенный мужского самодовольства, и падал на точеные ножки какой-нибудь экскурсантки во фланелевой юбке, то вряд ли он стал бы расходовать на нее хоть толику энергии. Он сумел бы просканировать ее психологическую матрицу без особого труда, еще даже не сдав БАКа – просто потому, что народ с материка не учили защищаться от псионического воздействия.
И не то, чтобы Клаусу мешала внутренняя этика - это было бы уже совершенно лишним, ни к чему не ведущим идеализмом. Имейся она у него в наличие – как бы он тогда вообще смог работать?
Просто такая простая задача не представляла для него ровным счетом никакого интереса.
Портсигар перекочевал в карман плаща. Отогнав новую волну сонливости и плотнее закутавшись в шарф, Клаус пригляделся – ни один из психомагов, чьи красные студенческие хитоны мелькали под плащами и пальто среди толпы, не принимал участия в разговоре. Все правильно, матмаги могут сколько угодно рассчитывать формулы, даже просто забавы ради. Техномаги и вовсе, если хотят, могут не вспоминать об оставленных ими в лабораториях питомцах - хотя Клаус еще не знал ни одного техномага-студента Академии, который бы назвал своих подопечных «питомцами», к ним привязывались разве что молоденькие лаборантки из Высшей Школы.
Но и тем, и другим в любом случае не придется сидеть по нескольку часов в камере отсечения внешних воздействий, работая напрямую с преподавателем. И потом весь день ходить с декодером на глазах и пульсирующей на виске жилкой. Нет, матмаги и техномаги всегда пользуются проверенными и надежными вербальными и двигательными схемами, у них все будет проще. Они даже смогут перекинуться парой слов за ланчем о предстоящем футбольном матче между кампусами или о вчерашних подвигах в Даунтауне, который ночью превращался в один большой, полный огней и вращающихся колонн, украшенных невероятными цветами, дискоклуб.
А вот каждый псионик заранее знал, что ему предстоит тяжелый день – возможно, настолько тяжелый, что к его концу в висках будет гудеть от перенапряжения. Значит, им же будет лучше, если они достигнут полного сосредоточения уже к тому моменту, когда переступят порог Академии Пантеона, построенной в форме ряда магически утепленных зданий-амфитеатров на центральном острове Аптауна.
Напрочь отбивает желание общаться. Ну и пусть, он найдет, чем заняться здесь, в ожидании дирижабля.
Клаус медленно, словно нехотя запрокинул голову и проследил, как вдалеке, в небе летит одинокий аэроплан, а гораздо ближе, над островами вспыхивают и гаснут хрустальными в лучах утреннего солнца каплями росы силовые линии. Улыбка сделала его скулы менее напряженными - Клаус не знал, что, по мнению Ледомира, улыбаясь, он становится чуть более «нормальным». Кстати о Ледомире – утро явно удалось. Интересно, для чего вообще нужны лучшие друзья? Неужели только для того, чтобы заваливаться в кампус в три часа ночи, выкуривать все сигареты, выпивать все кофе в доме и засыпать на диване в гостиной, забывая о том, что каждое новое утро – это очередной проблемный ребенок, которому нужны кофе, сигареты и здоровый сон, чтобы вырасти в приличный день?
Или все же для чего-то большего? Клаусу было трудно представить жизнь без Ледомира. Даже среди однокурсников с профиля материальной магии Ледь выделялся вечно сонным (по мнению Клауса – «очумевшим») взглядом. Он предпочитал самые простые рубашки, заправленные в неряшливые, пузырящиеся на коленях брюки. А из необходимых магу вещей обходился Клинком и манипулятором для щупа. Был еще, правда, совсем простой браслет – тонкая разноцветная нитка на запястье. На памяти Клауса он не использовался ни разу, хотя это довольно глупо – любой артефакт стоит не так уж дешево, чтобы приобретать его и потом забывать об этом.
Хотя на Ледомира похоже. Соленые брызги, принесенные ветром, попали Клаусу прямо в лицо, и он внезапно почувствовал приступ раздражения. Уже далеко не первый в это чудесное, будничное утро.
Ледомир. Это он был во всем виноват: и в том, что студент Клаус Миллер опаздывал на пару по симпатической магии, и в том, что в голове у него была та особая звенящая пустота, которую хорошо знают люди, спавшие слишком мало. В общем-то, если не считать зевоту, у Клауса не было особого повода злиться - опаздывать на пару по симпатической магии, которую преподавал Олень, окончивший лицентиатуру в прошлом году, стало уже традицией для всех, кто был с ним на дружеской ноге. Так что это вовсе не было проблемой - больше всего Клауса злил тот факт, что сегодня он делает это в гордом одиночестве, оставив соседа по кампусу благополучно отсыпаться после вечеринки с мартини и веселыми студентами-матмагами из университетского городка Дерри.
Вечеринка, которую закатили приятели Ледомира, удалась на славу – после долгого процесса укладывания боевого товарища в постель (а вернее будет сказать – на диванчик в гостиной) Клаус уснул уже только под утро. Ему снились обрывочные и смутные сны, в которых фигурировали лошади с крыльями, а на рассвете пришлось просыпаться снова – откуда-то снизу раздался страшный грохот. Глаза открывались так нехотя, будто решили окончательно отказаться служить своему хозяину, но нехорошее предчувствие все же заставило его встать. А когда чудовищно сонный Клаус, едва завернувшись в теплый клетчатый халат, спустился по лестнице вниз, то от неожиданности застыл еще на самой верхней ступеньке.
Открывшаяся ему картина больше всего напоминала поле боя или, что еще хуже, полностью разгромленную гостиную.
Собственно, это и была полностью разгромленная гостиная. Откашлявшись от удушливого дыма и разогнав плотную завесу перед собой руками, Клаус с изумлением воззрился на Ледомира, который сидел посреди гостиной в своей любимой пижаме. Вид у него был задумчивый, а запах, который распространялся вокруг, отнюдь не вызывало ассоциаций с левкоями. Сигарета в дрожащих пальцах приятеля давно потухла и не могла быть причиной плотной стены дыма, зато перепуганный ковер, на котором сидел Ледомир, тускло мерцал тревожным ядовито-зеленым цветом в том месте, где на нем образовалась горстка пепла.
Впрочем, Ледомиру было глубоко плевать на создавшийся его стараниями (а кто бы это еще мог быть?) беспорядок. Он просто сидел и тихо пялился на два комода. Уже появившаяся за ночь легкая золотистая щетина, почему-то всегда бывшая светлее русых волос, и большие отрешенные глаза с опущенными вниз внешними уголками, наполненные хмельным полусном, делали его похожим на изображения святых с Рыбацких Островов.
Комоды были одинаковыми.
Один из них Клаус хорошо помнил: комод не была модифицированным, как, например, ковер и стены, которые вели свое происхождение, кажется, от обычного плесневого грибка (хотя по таким вопросам – лучше обращаться к Джокеру). Он достался им обоим от прежнего обладателя комнаты - большого чудака, не особо симпатизировавшего «живой мебели», хотя та была гораздо удобнее в обращении и за свои старания просила только кормежки. Вероятно, комод когда-то очень давно изготовили на материке и привезли сюда грузовым дирижаблем. Тяжелое красное дерево и витые ножки указывали на его происхождение из приличной семьи со старыми традициями, а грубые следы перочинного ножа в двух дюймах от пола говорили о наличие в ней непослушного ребенка. Украшенное разводами чьих-то неаккуратных рук (вероятно, тоже Ледомира) зеркало бесстрастно отражало глаза приятеля - покрасневшие и печально-добрые, как у пившего всю ночь мартини, а затем не выспавшегося бассета.
Переведя взгляд на второй комод, Клаус убедился в том, что следы на зеркале были абсолютно идентичными. Следовательно, это действительно были – два совершенно одинаковых комода.
Разумеется, он ни на секунду не поверил, что у него двоится в глазах. Не требовалось напрягаться и использовать заклинание, чтобы понять – здесь только что была израсходована добрая порция энергии. А дым, вероятно, - результат погрешности, то бишь рассеивания части атомов в пространстве. Если Ледь и хотел скрыть следы своего утреннего буйства – с таким же успехом нерасторопная жена могла бы попытаться спрятать от вернувшегося с работы супруга сгоревшую к его приходу яичницу. И хотя в целом разгром все же оказался далек от тех, что все еще творился в некоторых городах на материке после Мировой войны, Клауса подобная непродуктивная деятельность с утра пораньше окончательно вывела из себя.
Все еще не протрезвевшему Ледомиру пришлось выслушать много хорошего про методы ведения совместного домашнего хозяйства, потом Клаус купился на покаянное выражение лица приятеля и уже спокойно поинтересовался, на кой лад им сдались два комода. «Я уже даже не спрашиваю, зачем ты вообще все это затеял!» - закончил он свою гневную речь, чувствуя, как ресницы снова начали слипаться, будто были намазаны густым слоем меда.
«Может, я заберу один себе в комнату?», - голос у Ледомира был действительно расстроенным. Кажется, до него начал доходить смысл ситуации. Не без помощи Клауса он добрался до дивана и завернулся в плед, всем своим видом демонстрируя готовность к долгому сну. Проследив, чтобы его сосед по кампусу действительно закрыл глаза, пошатывающийся от недосыпа Клаус пару раз тихо выругался сквозь зубы и тоже отправился в свою комнату досматривать сны.
И, разумеется, проспал. А потом - впервые встретил Санту.
Случилось это так: проснувшись слишком поздно и обнаружив рядом с собой модифицированный будильник, который тщетно пытался разбудить его в течение всего утра и теперь мирно спал, обхватив себя лапками, Клаус все-таки решил посетить пару. Впрочем, он не мог припомнить ни одного случая, когда бы его решение было другим – как ни странно, ему нравилось учиться. Нравилась мысль о том, что он добивается всего за счет своего собственного ума и умения находить нужный язык с преподавателями (с некоторыми, как с Оленем, он даже завел что-то вроде тесного приятельства). А еще ему нравилось быть лучшим на своем профиле из тех, кто допущен к сдаче БАКа этой осенью. И Клаус вовсе не собирался терять свое положение только из-за того, что одному идиоту приспичило напиться мартини в компании таких же беспутных разгильдяев.
Он без особых приключений пересек Сад Надежды, сияющий свежей весенней зеленью. Стайка еще не окончивших Нормальную Школу птенчиков в свитерах, украшенных стразами, и соблазнительных юбочках до середины икр увлеченно играли в мяч. Казалось, мяч сам по себе летает от одной к другой, словно пружиня на невидимой воздушной подушке возле самых кончиков изящных пальчиков. Над газоном, который был выбран игровой площадкой, повисло сосредоточенное молчание - только иногда, после удачного броска юные лица озарялись открытыми, невинными улыбками. Должно быть, школьницы совмещали игру с отработкой домашнего задания.
Несмотря на то, что у некоторых из них были вполне развитые, по-спортивному подтянутые фигурки, у Клауса не возникло даже мысли настроить декодер и просканировать их психологические матрицы – вряд ли там можно найти что-нибудь интереснее утренней шипучки. К тому же, они еще не владеют защитой в достаточной степени, и у каждой в свитере наверняка есть «тревожный камешек», реагирующий на приближение агрессивно настроенного взрослого. В конце концов, даже в Зурбагане порой встречались любители неоперившихся пташек, и мало кому из родителей хотелось иметь неприятности со своим внезапно расцветшим потомством. Так что Клаус просто свернул на Улицу Рейдеров и остановился у посадочной башни, завинченной в небо крутым серпантином.
Фуникулер отвез его наверх, и он еще с полчаса проторчал на посадочной площадке, как и все, периодически задирая голову и высматривая в небе дирижабль. Неизвестно, кто первым назвал это создание дирижаблем – на самом деле оно было больше похоже на паука, быстро перебирающего тонкими, с виду ненадежными щупальцами по силовым линиям, опутавшим город сверху. Вероятно, это случилось потому, что, как и летательному аппарату, собранному на материке из железа, этому «пауку» требовалась специальная мачта, возле которой он терпеливо ждал, пока пассажиры взойдут по винтовым лестницам и займут уютные кресла на двоих внутри гондолы. Едва Клаус прикоснулся спиной к мягкой обшивке, как кресло-мод сразу же заметило его настроение и отреагировало легким массажем. Он и впрямь немного расслабился, но очень не вовремя бросил взгляд в окно, где в утреннем неясном свете на секунду мелькнуло холодно-красивое женское лицо с завитушками модной подростковой стрижки. Золотистые завитушки выбивались из-под кокетливой шляпки и падали на нежно-розовые скулы, но внимание Клауса привлекло совсем не это.
Обладательница красивого лица левитировала между облаков и обрывков постепенно рассеивающегося тумана с таким самоуверенным видом, что становилось ясно - у нее достаточно денег, чтобы посещать Резервный Центр хоть по нескольку раз за день. И Клинок у дамочки вполне соответствовал ее атласному хитону, небрежно спущенному на бедра и закрепленному там широкой золотой цепочкой. Это был не обычный Клинок, а – нечто весьма изысканное, с волнообразным лезвием из адамантита и огромным, сияющим изнутри самоцветом на рукояти. Вероятно, самоцвет и пояс--цепочка тоже были полезными артефактами, а не обычными безделушками, но без Джокера Клаус вряд ли сумел бы определить их назначение.
Клаус презирал шикарные Клинки, потому что у него не было такого же. Вернее, он очень старался их презирать и ни в коем случае не завидовать их хозяевам. К тому же дамочка была самой обычной студенткой – иначе зачем ей одевать форму, пусть даже в таком уточнено-богатом стиле, и что ей делать на воздушной трассе города, ведущей к Академии Пантеона, в столь ранний час? И наверняка дура – только полные дуры тратят драгоценную энергию на левитацию в городе, расположенном на летающих островах, которые вполне можно за короткое время пересечь на общественном дирижабле или с помощью планера.
Но все же – у нее явный перевес в финансовом плане перед большинством себе подобных – а, вероятно, и со связями все было в порядке. Досадливо хмыкнув, Клаус резко отвернулся от окна – для того, чтобы случайно откинуть назад руку невысокого парня, сидящего рядом и как раз пытающегося засунуть ладонь в карман кожаной куртки с меховым воротником.
Очень похожей на те, которые носили авиаторы еще со времени Мировой войны – большая, надо сказать, редкость. Чтобы заиметь такую нужно было, как минимум, обзавестись родственником в войсках одного из расположенных на материке государств.
Но еще прежде, чем оценить по достоинству доставшуюся по блату (а как же иначе?) куртку, Клаус неожиданно заинтересовался предметом, сверкнувшим у парня в руке металлическим блеском. Предмет был ему хорошо знаком – вернее, почти знаком, потому что форма привлекала своей необычностью. Такого он раньше не видел и даже не успел сообразить, что, в общем-то, не следовало бы приставать к людям с глупыми вопросами с утра пораньше.
Впрочем, заинтересоваться необычным проявлением привычного объекта – для мага любого возраста было вполне нормальным.
-Это еще что? - вырвалось у Клауса, и он нахмурился под декодером, особенно яростно засверкавшим темно-красными отблесками.
-«Зиппо», - не без удовольствия объяснил хозяин вещи. – Используется пока что только в армии. Зато одобрена военным министерством Лиона – зажигается при ветре, дожде, выносит повреждения, короче, прекрасный источник огня. Я лично могу гарантировать - отменная вещица!
Что-то в голосе попутчика окончательно сбило Клауса с толку. Тот говорил так, словно ничего не боится и, собственно, никогда не боялся. Было и еще что-то странное: бросив оценивающий взгляд из-под надежной защиты декодера на фигуру, устроившуюся рядом, Клаус вдруг с удивлением отметил некоторые небезынтересные детали: во-первых, перед ним явно сидел молодой человек примерно его возраста, но гораздо меньшего роста, и даже был одет в синие джинсы, пришедшие с материка в молодежную моду Зурбагана вместе с черно-белыми фильмами про брутальных ковбоев и золотодобытчиков.
И тем не менее, он заправлял эти джинсы в мягкие высокие сапоги, кажется, эльфийского покроя, будто и не пытаясь подчеркнуть свою мужественность. Обтянутые джинсами и сапогами ноги смотрелись в меру худощавыми и, пожалуй, приятно стройными.
Во-вторых, сделав вдох, Клаус вдруг с удивлением обнаружил, что его чувствительный, как и у большинства псиоников, нюх прямо-таки наслаждается волной аромата, окутывавшего фигуру парня в куртке летчика невидимым облаком. Это казалось странным.
Ну, и в-третьих, его стрижка была - точь-в-точь как у обладательницы красивого лица за окном дирижабля: выкрашенная в иссиня-черный цвет челка и веселые завитки волос, будто приклеенные к скулам. Клаус никогда не одобрял подобных причесок – они делали девушек слишком похожими на мальчиков-подростков.
А молодых парней – соответственно, на девушек. Может быть, мягкий и подвижный, но все же – явно мужской голос все-таки принадлежал существу противоположного пола? Дальнейший осмотр заставил Клауса задумчиво дернуть уголками губ: нет, он не ошибся. Рядом с ним сидел парень – у женщин более гладкие лица и менее широкие плечи. Впрочем, шея у парня тоже была изящной, как у девушки, а капризные губы – растянуты в спокойной, чуть дурашливой улыбке. Клаус снова нахмурился. Не помешало бы увидеть глаза, но их закрывали – нет, не декодер. Авиаторские очки, специально защищенные от солнца. Еще одно изобретение, пришедшее с материка – и совершенно лишняя деталь. Где он сегодня видел солнце?
Да и потом, любой маг на его месте обошелся бы простейшим бытовым заклинанием, защищающим кожу от лучей…
Но – не Дорогая Куртка. Клаус понял это, увидев универсаторы – несколько тяжелых браслетов, обвивающих тонкие запястья и частично прикрытые рукавами. Такие штуки стоили баснословную цену, но зато сочетали в себе сразу множество функций. Клаус толком не приценивался, но в народе говорили, что обладателю универсатора вовсе незачем таскать на себе декодер – активизация процессов мышления и так вложена в браслеты изначально. Надо же, этот тип переплюнул даже Лаки с его огромными белоснежными крыльями, которые придавали облику студента профиля материальной магии почти неземную красоту, но в остальном - были практически бесполезны.
Здесь уже действительно стоило сдохнуть от зависти и, Клаус, подумав, решил так и сделать – тем более, что в довершение всего один из пальцев Дорогой Куртки оказался украшен массивным перстнем с повернутым внутрь камнем. Если Клаус хоть что-нибудь помнил из того, как люди живут на материке, такие перстни могли свидетельствовать только об очень древнем происхождении предков их обладателя – как правило, они переходили из поколения в поколение к старшему сыну. Клаус перевел посуровевший взгляд на лицо парня, как-то совершенно забыв, что тот тоже не видит его глаз из-за отливающего красным декодера.
-Нравится? Хочешь, возьми себе, - все так же дружелюбно предложил хозяин перстня и вытянул по направлению к нему широко раскрытую ладонь с лежащей на ней зажигалкой «Зиппо». И тут Клаус увидел Клинок, пристегнутый к поясу джинсов.
О черт, Святая Троица, да обладательница красивого лица за окном тоже наверняка бы сдохла о зависти! Он замер, занятый приступом классовой ненависти, и чуть не пропустил следующую реплику своего случайного попутчика.
-Знаешь поговорку: «Дают – бери, бьют – беги»? - легко рассмеялся Дорогая Куртка. – Так что бери, пригодится. Если я попрошу, дядя привезет мне еще. Он офицер воздушных сил ЛА, там таких полно.
Это было уже слишком. Теперь Клаус от души ненавидел Дорогие Куртки, которые тратят папочкины (или дядины – какая, в общем-то, разница?) деньги на обычный выпендреж, вместо того, чтобы, как он, сын конюха из Освенбрюка, выгрызать себе место в науке собственными зубами и жить на одну стипендию. Поэтому улыбка у Клауса вышла довольно мрачной:
-Нет, спасибо, оставь себе, - он отвернулся к окну и закрыл глаза, напоследок оценив то, как парень, пожав плечами, кладет модную зажигалку себе в карман. Осторожно так кладет, вот почему на ней ни царапины – кто-то явно умеет обращаться с хорошими вещами. Не иначе, профиль технической магии. Оно и понятно, туда можно попасть и обычному человеку, если, конечно, иметь большие средства – даже в Зурбагане наука нуждается в постоянных вливаниях. А вот психомагом может стать далеко не каждый: здесь идет тщательный отбор, и это Клаусу повезло оказаться в числе счастливчиков, успешно защитивших квалификационную работу после окончания Высшей Школы.
А значит, можно расслабиться. У него все еще в будущем – конечно, после Мировой войны маги разослали всему миру ноту, в которой объявили, что граждане Зурбагана впредь не будут участвовать в военных конфликтах, исключая нападение на летающие острова. Но ведь если нельзя стать боевым магом и работать на поле боя, то всегда остается дипломатия, разведка, формирование общественного мнения… Ну, и кому, как не псионикам, рассчитывать на будущее в этих экономически развитых сферах?
Впрочем, дело даже не в деньгах. Согласитесь, обидно, когда одним достается многое и за просто так, а другие вынуждены коротать время до сдачи БАКа со старым и порою жутко заедающим декодером?
Согретый подобными размышлениями, Клаус даже задремал, тем более, что кресло-мод предприняло недюжинные попытки привести своего пассажира в хорошее настроение. Когда он снова открыл глаза, парня с девчоночьей стрижкой уже не было рядом – собственно, он уже и забыл о нем, пытаясь сосредоточиться перед парой по симпатической магии, после которой, как он знал, им всем придется перейти к индивидуальным упражнениям в камерах отсечения внешних воздействий. Возможно, как в прошлый раз, придется решать в уме сложные математические задачи, требующие дифференциальных расчетов. А он и так не выспался из-за Ледомира и его безумных – или все-таки гениальных? - идей.
Словом, ничего удивительного, что Клаус выкинул случайного попутчика из головы. Ровно до того момента, как увидел его снова – все еще без декодера, но входящим в ту же аудиторию, что и он.
Олень опаздывал на собственную пару – это тоже не было удивительным, потому что Академия Пантеона состояла из целого ряда зданий, замыкающихся на огромный амфитеатр в центре, и тот мог просто не успеть дойти из одного корпуса в другой до звонка. Или просто забылся, распивая горячий кофе с другими имеющими право читать лекции бакалаврами где-нибудь в одной из уютных комнат для преподавателей. Ходили слухи, что в таких комнатах есть даже диванчики для того, чтобы немного поспать – Академия совмещала функции обучающего заведения и научно-исследовательского центра, и некоторые из преподавательского состава не покидали ее даже по ночам.
Случайный попутчик обогнал Клауса возле самой двери, на ходу стягивая кожаную куртку с меховым воротником. Теперь Клаус точно знал, что перед ним псионик – такой же красный хитон и сосредоточенный вид ушедшего глубоко в себя человека. Солнцезащитные очки он, правда, так и не снял, а декодер, как уже упоминалось, был ему совершенно не нужен по причине наличия на руках тяжелых браслетов-универсаторов…
Клаус вновь разозлился – уже на себя: на черта, спрашивается, он позволяет первому попавшемуся пижону сбивать себя с толку перед самой парой? Чтобы не думать о том, какого же цвета все-таки глаза у этого странного типа, он уткнулся в листок стенгазеты, сунутый в руки молчаливой однокурсницей. Из него Клаус узнал о том, что преподаватель по коррекции психологической матрицы заболел жутким насморком, который, как известно, неизлечим даже с помощью магии. Поэтому его пара перенесена на завтра и заменена дополнительной работой по активизации процессов мышления.
Честно говоря, Клауса новость только порадовала – он любил бывать в камерах отсечения внешних воздействий, где всегда испытывал полное расслабление после того, как их наполняли водой, чтобы отсечь любую сенсорную подпитку окружающей среды. Ощущение легкого дискомфорта пропадало буквально через минуту – и вот уже Клаусу казалось, что он находится не в маленькой камере, а посреди бескрайнего Океана. В совершенно новом, чудесном мире внутренней информации и разноцветных мыслеобразов, каким-то образом поступающих извне через толщу воды и стекла.
Порой его задача состояла в том, чтобы определить психологическую матрицу преподавателя, находящегося снаружи, и послать ему ответный импульс. Порой требовалось совсем иное – скажем, за пять минут решить задачу, над которой вне камеры он ломал бы голову пару часов. Когда ты находишься внутри камеры, то способен творить прямо-таки чудеса… Иногда, если преподаватель по каким-то причинам был рассеян, а Клаус, наоборот, максимально сконцентрирован, можно было даже позволить себе отвлечься, поиграв с Дэном Уоллесом из соседней камеры в «морской бой» с помощью разработанной ими системы сигналов: они просто меняли цветовую гамму мыслеобразов, узнавая, какой ход сделал противник. Но надо признать, случалось это редко, поскольку и тот, и другой мнили себя вполне серьезными людьми. Ледь, конечно, мог бы сказать чего-нибудь по этому поводу, но, к счастью, этот рассеянный «гений» был достаточно корректен, чтобы не трепаться перед многочисленными приятелями насчет маленьких слабостей его соседа по кампусу.
А, несмотря на статус «лучшего на профиле», слабости у Клауса все-таки были. Например, он был бы счастлив бултыхаться в теплой воде камеры отсечения внешних воздействий часами и искренне расстраивался, что им не позволяют находиться там слишком долго. Конечно, психически неуравновешенный человек в такой камере почувствовал бы дезориентацию или даже галлюцинации - но ведь для этого сразу после Высшей Школы существует тщательный отбор из общей массы выпускников тех, кто способен управлять собственным мозгом. Лично Клаус после таких сеансов чувствовал только прилив жизненных сил, и ему даже хотелось улыбаться Ледомиру, встречавшему его в кампусе с сонным видом.
Также из листка Клаус узнал имя новичка – и только тоскливо поморщился под декодером. Ну все, теперь об этом осталось узнать остальным, и его имя точно присобачат к имени этого папенького сынка, залюбленного Судьбой. Хотя, может, и забудут – у психомагов всегда был особенная, отличающаяся от других профилей жизнь. Например, приятели Ледомира, матмаги, еще на первых курсах решили, что имеют склонность к совместному распитию спиртных напитков. Это называлось у них «пойти отклонится от изначального состояния». А порой они собирались всей толпой просто так - чтобы совместно посетить Резервный Центр или какую-нибудь выставку древних артефактов заговорной магии.
Да и те, кто учился вместе с Джокером на техномагов, тоже частенько объединялись в стадо. В частности, чтобы сообща соврать преподавателю про то, что у них на этой неделе два экзамена и зачет, а соответственно, им никак нельзя ставить в расписание пятое талисманостроение подряд. Или, опять же, для того, чтобы устроить редкую, но буйную вечеринку в одном из кампусов.
За все время совместной учебы Клаус не мог припомнить, чтобы его хоть раз приглашали на вечеринку между студентами-психомагами. Собственно, за все это время у них не было ни одной общей вечеринки. Они даже не менялись учебниками и не одалживали конспекты. Видимо, постоянная необходимость ставить жесткую защиту от сканирования своими же соседями по аудитории как-то не располагала к близкому общению. Если псионику хотелось пообщаться – он шел за этой роскошью к представителям других профилей, и в стенах Академии Пантеона это считалось вполне нормальным.
Сейчас каждый в аудитории был настолько защищен, что Клаус не видел цвета их психологических матриц, только какое-то колебание вокруг головы субстанций, похожих на плотный туман и надежно скрывающих таинства процесса рождения мозгом его детищ. Кроме одной из девушек на первом ряду – помещение аудитории, как и почти всех аудиторий Академии, предназначенныех для лекций, было круглым, без крыши, хоть и теплым, и ничуть не скрывало от взгляда великолепия неба, все еще по-утреннему серого, но уже розовеющего на востоке. Девушке, одетой в подобие брючного костюма а-ля-Коко Шанель, явно было не до красот природы – сквозь ее защиту то и дело прорывались нечеткие, но вполне определенные мыслительные процессы багрового, нехорошего цвета, похожие на гневные огоньки. Если Клаус правильно понял, то утро у нее не задалось.
И мстительно порадовался - когда-то, курсом раньше, она отказалась встречаться с ним, тогда еще не самым лучшим, но уже подающим большие надежды студентом, совершив, по его мнению, крупную ошибку. Клаус мог радоваться сколько угодно – его собственная защита, усиленная декодером, была безупречна. Он не выдал бы себя ничем, даже если бы уже сходил с ума от злости или ревности.
Привычка видеть мир в цвете, а вместо людей - расплывчатые сгустки мыслеобразов – да, это действительно заставляло психомагов держаться обособленно даже от других профилей. Но даже выключая декодеры, зачастую они не снимали их только потому, что остальные начинали говорить им про «странный взгляд» или недоуменно интересоваться, откуда взялась информация о том, что кто-то идет в гости, если человек еще даже не зашел на порог.
В ответ они молча пожимали плечами – как объяснишь, что часы в камерах отсечения внешних воздействий, терпеливая работа с собственными мыслями и специальные упражнения, позволяющие контролировать функционирование мозга во избежание негативных последствий, неизбежно ведут к обострению интуиции и сенсорной чувствительности. Последняя могла проявляться по-разному: Клаус, например, всегда готовил сам – его рецепторы с трудом выносили грубый вкус пищи, которую с удовольствием поглощали неразборчивые и вечно занятые матмаги в студенческих забегаловках. Так что можно сказать, Ледомиру с ним – просто повезло.
Впрочем, Клаусу повезло тоже. Его сосед, несмотря на рассеянность, оказался общительным парнем и сумел без труда собрать разношерстную коллекцию приятелей, гостившую по вечерам в их приветливом кампусе «Дельта-В». Иногда, правда, Клаус сам подталкивал Ледомира к более короткому знакомству с тем или иным студентом – если ему это было для чего-то нужно. Так в их компании появился Джокер, оборотень и талантливый будущий техномаг, способный починить любого мода за пять минут, даже если он видит такой тип биоформы впервые в жизни. Но все же Клаус старался не слишком раздражать приятелей карьеризмом – на примере своего курса он знал, что его считают одиноким, замкнутым маньяком-заучкой.
Клауса вполне устраивала такая легенда и полное отсутствие контактов с однокурсниками – ну что ж, ему хотя бы не приходилось выслушивать, какие гадости они говорят друг про друга. Знакомство с Оленями, например, было гораздо важнее.
Единственный, с кем Клаус чувствовал некоторую близость, весьма далекую от трепетного дружеского общения, так это Дэн Уоллес – и то потому, что тот обладал скептическим взглядом на жизнь и тоже являлся типичным ботаником. Они даже были чем-то похожи: Клаус был выходцем из провинции, любил учиться и считал Академию Пантеона своей «путевкой в жизнь». Дэн родился в Зурбагане, но полагал, что жить приходится всем, но с путевкой - по-любому легче. Стало быть, учиться все равно нужно. Клаусу доставляло искреннее удовольствие видеть, как Дэн на какую-то долю секунды теряет самообладание, опять и опять оказываясь вторым после самого лучшего студента на профиле. Дэн каждый раз не менялся в лице, хорошо контролируя свою мимику, и только над верхней губой у него дергалась сведенная напряженной судорогой мышца. Клаус уважал Дэна за его упорство и самообладание. Дэн уважал Клауса за святую веру в легенду, что всего можно добиться собственным трудом.
Оба искренне не любили друг друга, но признавали силу могучего разума соседа по скамье.
А вот кто был совершенно непохож на Клауса, так это парень с дурацкой челочкой, который занял место у колонны где-то позади. Клаус машинально обернулся и поискал его взглядом среди одетой в стиле «микс всех эпох» толпы, еще сам не понимая, зачем это делает. Понял только когда увидел глаза, с любопытством уставившиеся на рыжую голову девушки впереди – той самой, психологическая защита которая сегодня утром была далека от идеала.
Очерченные в форме правильной миндалины неожиданно светлыми ресницами, глаза были неоспоримо голубыми – и Клаус, сразу успокоившись, пренебрежительно подумал, что почему-то так и знал. Он не любил голубой цвет глаз, считая его на редкость пустым, словно кто-то взял два куска стекла и вставил в глазницы. И никогда не стал бы доверять их обладателю… Неожиданно Клаус всерьез испугался того, что не помнит цвета собственных глаз – помнит лишь неяркое красноватое свечение декодера в зеркале.
Успокоив вздрогнувшее сердце решением о том, что во всем виновато перенапряжение и недостаток сна, Клаус попытался вспомнить. И облегченно вздохнул – все правильно, они были карие. Наверное, и сейчас карие. Нормального, человеческого карего цвета. Он собирался отвернуться, чтобы, наконец, сосредоточится – ни на парня с самым идиотским именем (назвать ребенка Сантой – наверное, у него и впрямь древний род, раз уж там полно сумасшедших) и, увы, самым красивым Клинком на свете, ни на явно приглянувшуюся ему рыжеволосую девушку (черт, а ее-то как зовут, он же когда-то был в нее влюблен?) не стоило обращать внимания. К тому же не у нее одной было неудачное утро. Итак, Клаус уже собирался отвернуться…
Но так этого и не сделал, от удивления чуть не забыв дышать. Потому что таких чудес еще не видели практически отсутствующие стены этой аудитории.
Действие развивалось как в кинозале, разве что не было черно-белым. Сперва Санта внезапно рывком подался вперед, скрестив руки на дубовой столешнице, отполированной локтями многих поколений студентов. Серая субстанция вокруг его головы начала странно клубиться - если бы Клаус не поставил декодер на режим сканирования, он бы этого не увидел. Но, как и все остальные, он автоматически сделал это еще у двери, поэтому прекрасно разглядел, как от психологической матрицы Санты, окутанной защитной дымкой, неожиданно отделилась вполне четкая и открытая мыслеформа – вибрирующий от непонятной нежности комочек розового цвета, с виду похожий на сладкую вату, которую продают в кинотеатрах Даунтауна, только приплюснутую по краям и словно покрытую шевелящейся бахромой. «А он не лишен фантазии», - некстати посетила голову Клауса завистливая мысль.
Когда мыслеформа достигла спины девушки и буквально погладила ее защитный слой бахромчатыми краями, та даже взвизгнула, совершенно не ожидая атаки в собственной Академии. С возмущенно сжатыми губами обернулась (Клаус представил себе ее мысли: мы же все-таки не дети, чтобы так глупо шутить!) и растерянно разомкнула их - мыслеформа чуть отпрянула, укоризненно покачиваясь: мол, какая хорошенькая, а так расстраивается, было бы из-за чего…
Вокруг стало тихо, будто все разом перестали дышать, наблюдая за происходящим – впрочем, на то они и псионики, чтобы заметить изменение в чьей-то психологической матрице рядом с ними. Головы с декодерами на глазах, одна за другой, медленно и бесшумно поворачивались в сторону вскочившей девушки.
Изумрудные стекла декодера псионички скрыли выражение ее глаз в тот судьбоносный момент, но Санта удовлетворенно улыбнулся – гневные огоньки, еще минуту назад прорывавшие защиту рыжеволосого создания, вдруг принялись затухать. Словно бабочки, которые сложили крылья и приготовились заснуть навсегда. А затем девушка сделала то, что заставило Клауса судорожно сжать пальцы левой руки на спинке скамьи, а Дэна рядом - тихо и изумленно вздохнуть.
Она нерешительно улыбнулась в ответ - и сняла декодер.
Просто отстегнула его от висков и небрежно, без колебаний бросила перед собой на стол. «Это круче, чем стриптиз», - тихо пробормотал Дэн с коротким смешком, но Клаус только толкнул его плечом – он не хотел, чтобы ему мешали досмотреть до конца. Тем более, что он вспомнил – точно, ее звали Патрис, и тогда, курсом назад, он смертельно влюбился потому, что у нее были абсолютно роскошные глаза - такого же сияющего изумрудного цвета, как и стекла декодера. Сейчас, правда, чуть припухшие, будто все это время она всерьез пыталась не заплакать. Клаус впервые почувствовал что-то вроде жалости – а у нее, наверное, и впрямь плохой день, если ей никак не справится с собой… Но тут же зачарованно уставился на защиту, которая уже практически растворилась в теплом воздухе, обнаруживая всем присутствующим весело-желтые, смешливо-оранжевые и нежно-пастельные мысли с почти исчезнувшими багровыми отсветами гнева.
Как бы то ни было, теперь Патрис находилась в отличном настроении и еще, кажется, была слегка влюблена.
«Совсем сдурела, она же ему открылась! Она открылась всем нам! Неслыханно!» - поразился Клаус и от волнения сжал правую руку на столешнице, уронив на пол кристалл для записей. Это было ошибкой – повернув голову на звук, прозвучавший очень громко в притихшей аудитории, парень с черной челкой трогательно прищурил глаза бессмысленного голубого цвета, в которых промелькнуло узнавание.
И еще что-то глубокое, задумчивое, словно со дна озера на спокойную поверхность готовилась выплыть какая-нибудь опасная тварь…
Защита над головой Санты снова всколыхнулась, будто готовясь родить новую мысль. «Не надо!» - ужаснулся Клаус, потому что осознание того, что все это утро пыталось скрыться от него за окутавшей мозги поволокой сонливости, вдруг стало очень отчетливым и ясным. И если веселье Патрис заметили все, то сейчас он, кажется, увидит что-то, предназначенное ему одному.
А Клаус вовсе не был уверен, что хочет это видеть.
-Как знаешь, - от чужого голоса, тоже кажущегося слишком громким, а еще – мягким и спокойным, Клаус вздрогнул и поразился: он что, просканировал мысли?
Да нет, это же невозможно, таких форм магии не существует, никто еще не придумал такого заклинания – да хоть почитайте учебники! Скорее, промах самого Клауса – на секунду ослабил защиту под влиянием воспоминаний о Патрис и сегодняшнем утре, вот и результат: теперь Санта знает, что Клаус знает то, что не знает эта девушка, у которой так мило раскраснелись щечки и взгляд уже – по-идиотски восхищенный.
«Я потребую у Ледомира, и он тебя атомизирует. Они это уже проходят», - конечно, мысли читать невозможно, но Клаус сознательно ослабил защиту, чтобы Санта мог по цвету определить настроение обладателя декодера с жутковато-красными стеклами. Но Санта только равнодушно пожал плечами:
-Сожалею, я не собирался никого заставлять. Как тебя зовут, красавица? – обернулся он к девушке, не обращая больше на Клауса никакого внимания. Тот только изумленно кашлянул, глядя на вызывающе гибкую спину: ну надо же!
Дорогая кожаная куртка с меховым воротником. Солнцезащитные авиаторские очки. Приятный запах и женская стрижка. Фамильный перстень на пальце, повернутый камнем к ладони. Новомодная зажигалка «Зиппо» и едва уловимый, кажется, лионский акцент…. Ах да, у него же дядя в лионских вооруженных силах. И еще кое-что необычное…
Приятель Санта, сколько же в тебе сюрпризов!
-Что случилось, партайгеноссе? Могучего Следопыта испугал маленький Вождь Краснокожих? – низкий лоб должен был указывать на недостаток ума, но Дэна даже Клаус не стал бы называть глупым. И голос у него тоже звучал довольно напряженно:
-А наш новенький не так прост. Да я глазам своим не верю! И декодеру тоже. Что, этот парень действительно только что заставил Патрис снять защиту? И заметь – он не воспользовался магией, ну, почти не воспользовался, и все-таки - она сделала это добровольно…
-Вот и не верь, - резко оборвал его Клаус, наклоняясь за кристаллом. Ему почему-то совершенно не хотелось обсуждать увиденное. Положение спас, наконец, появившийся и ненормально оживленный после кофе Олень, а позже Клаус ничего не рассказал даже отоспавшемуся и виновато выглядящему Ледомиру – а ведь тот подспудно накопил о нем больше информации, чем вся Академия Пантеона вместе с преподавательским составом взятые.
А когда на следующий день Клаус вернулся в ту же аудиторию, то увидел, что все его однокурсники уже собрались вокруг Санты.
Герой прошлого дня сидел прямо на кафедре, возвышаясь над толпой и непринужденно раскачивая ногами в узких джинсах, заправленных в высокие сапоги. Он оживленно нес какую-то чушь про сексуальную жизнь леммингов, а остальные – законченные снобы, мрачные ботаники, странные создания и начинающие социопаты с вывернутыми наизнанку мозгами (чего только Клаус не наслушался о психомагах, бродя неслышной тенью по курилкам Академии) – побросали декодеры на столы и хохотали над его бредом.
И Дэн - вонючая подлиза Дэн, очень боявшийся лишиться статуса «второго лучшего студента на профиле» – стоял чуть ли не ближе всех.


Второй общий закон магии. ЗАКОН САМОПОЗНАНИЯ.
Маг, не имеющий знания о себе, не может иметь знания о своей магии и, соответственно, власти над ней. Создание заклинания, требующего большего расхода энергии, чем есть у мага, может привести к его гибели, а недостаток уверенности в правильности своих действий – к крупным ошибкам во время действия. Опытный маг должен прежде всего знать, чего ему ждать от самого себя. Этот закон - иллюстрация того, почему не существует «злых» магов - преданность "злу ради зла" обычно ведет к потере самосознания. Трудно нести вред другим, когда полностью понимаешь, какой вред это бы нанесло тебе.



Это был тысяча девятьсот тридцать третий, славный и вполне счастливый год.
Материк корчился в судорогах экономического кризиса, что-то там, внизу, снова не ладилось, и небо то и дело прочерчивали тревожными белыми сполохами одинокие аэропланы. А для Зурбагана это было – самое время расцвета биомагических технологий, благодаря которым летающие острова целыми днями сладко нежились среди слоистых, перистых и кучевых облаков, которые иногда заслоняли солнце, создавая над городом таинственный ореол из цветных колец. Технологии базировались на закодированной в живой материи информации и использовались исключительно для создания комфорта, к которому, как известно, стремится человек. Да и не только человек - как утверждал тот же оборотень Джокер, в конце концов, можно заставить заговорить и камень. Только вот ничего хорошего он не скажет. Поэтому модифицированные биоформы выращивались в Диком Лесу (местечко где-то посреди материка, полностью отданное под контроль магов, потому что больше с его проявлениями не могла справиться ни одна армия) из всего, что передвигалось, издавало звуки и виляло хвостом, а техномаги, обслуживающие модов по всему миру, были одновременно кем-то вроде ветеринаров.
Под Островами, подернутый светлой пеленой туманов, нес свои воды в никуда величественный Океан с его глубокими впадинами и непредсказуемыми течениями. Иногда он бывал очень красивым, иногда – становился опасным для проплывающих по нему военных крейсеров и авианосцев. Именно тогда ветер приносил счастливым обладателям собственных летающих островов соленые брызги. В Начальной Школе еще совсем юных детишек, но уже на какую-то часть магов, учили, что месторасположение Зурбагана в небе выбрано отнюдь не случайно: во-первых, в этих местах часты грозы и всегда много облаков, а огромные, пронизывающие почву насквозь секвойи любят влажность, которую приносит океанский воздух. В их корнях клубится туман – это испарения воды питают высокие, гордые деревья. Редко какое из них достигает меньше ста метров в высоту, а за их огромными листьями, похожими на чешуйки, прячутся тли, которых не стоит бояться, ребятки, потому что их выделения вызывают легкую эйфорию, подобно наркотику, если капнуть немного в стакан мартини.
А нет ничего прекраснее, чем стакан прохладного мартини с нанизанной на шпажку оливкой в прекрасный летний день…
Во-вторых, Океан велик – и обладает бесконечной энергией, рожденной гневным бурлением его волн. Часть энергии забирает гигантский вихревой насос, ведущий прямиком к Резервному Центру. Над этим работают проживающие в городе эльфы, потому что только они умеют безвозмездно пользоваться природой – замкнутой системой, где живая энергия сохраняется во времени, лишь переходя из одной формы в другую. Не спрашивайте, почему вы так не можете, ребятки - природе трудно устоять под натиском человеческого знания, однако она тоже не сдает свои позиции без боя. Вы еще узнаете, что есть множество вещей, которыми не управляет магия: например, невозможно сканировать мысли, перемещаться во времени, предсказывать будущее или конвертировать человека в неразумный объект и обратно с сохранением его первоначального психического состояния.
Лучше подумайте о том, почему мы хорошо относимся к эльфам, если они были нашими главными противниками во время Мировой войны? Правильно, потому что эльф и маг одновременно – это, конечно же, совсем другое дело. Все, кто носит за поясом личный Клинок, является гражданином Зурбагана и охраняется этим государством от любых посягательств на свободу и достоинство личности. К тому же без вихревого насоса город просто не смог бы функционировать. Разве что по-прежнему освещался бы – старинными масляными фонарями с их чудесным, поистине волшебным светом.
А работа фонарщиков, до сих пор зажигающих их без магии, с помощью лестницы и конопляного масла – вполне уважаемый труд, основанный на древней традиции нашего города, такой же, как мостить улицы булыжниками и крыть крыши красной черепицей. Большинство из фонарщиков – маги с научными степенями, которые устали от бесконечной борьбы с природой и ушли на отдых, одновременно продолжая выполнять свой долг перед городом.
Примерно так говорили преподаватели в форменных хитонах поверх строгих рубашек и галсутков, которые тоже пользовались услугами Резервного центра и имели где-то свой собственный дом на одном из островов, плывущих над Океаном. Островов было много, они могли располагаться один под другим или вовсе дрейфовать в сторонке: чуть покрупнее – с прекрасными зданиями Академии Пантеона, Начальных, Нормальных и Высших Школ, университетскими городками и наукоградами, чуть поменьше – с жилыми домами Аптауна и увеселительными кварталами Даунтауна. Между островами была растянута сложная паутина силовых линий, по которым перемещались пассажирские дирижабли и вдоль которых летали планеры и те, кто предпочитал левитацию всем другим способом передвижения.
А на центральном из них - день и ночь безо всякого перерыва, функционировал Резервный Центр. Там всегда был слышен шум бегущей по вихревому насосу воды, напоминающий грохот водопада о камни, – гигантское замысловатое здание, казалось, созданное из цельного бриллианта, до того нестерпимым был порой блеск на солнце его многочисленных граней, постоянно требовало подпитки, как ребенок требует пищи от заботливой матери. Туда же неизбежно стягивались все пути - и наземные, и воздушные. По первым путям, преодолевая ступени наведенных между островами лестниц, мимо зданий с черепичными крышами и вечнозеленой растительности, никуда не спеша, прогуливались счастливые люди. В разноцветных хитонах – если они шли на работу или учебу, или же в самой обычной одежде, более привычной взгляду экскурсантов с материка – если они наслаждались отдыхом.
Кое-кто, впрочем, не прогуливался – а пересекал воздух на быстром планере, пользовался крепящимися к ступням портативками новой модели или даже специальными модами-рикшами, ловко прыгающими по стволам деревьев. Последнего сильно не одобряли держатели Даунтауна, поскольку моды распугивали тлей, а те приносили немалый доход увеселительным заведениям. С чьей-то легкой руки любой спиртной напиток с добавлением их выделений был назван «корнеплодкой» - и опять не в тему, потому что ни к корням, ни к плодам секвойи не имел ровным счетом никакого отношения.
Осенью и весной над островами пролетали кочующие стаи больших ярких птиц с блестящим оперением – ослепительно красивая вырождающаяся материя. А может быть, просто беглецы из Дикого Леса. Они безудержно роняли на почву перья – этот редкий наркотик стоил очень дорого, потому что вызывал необычайно живые галлюцинации, зачастую сопровождающиеся самыми невероятными сексуальными фантазиями. Их называли «Источниками» под номером таким-то в зависимости от цвета и размера, и щекотать ими у себя в носу рисковали разве что самые экстремально настроенные маги – в отличие от корнеплодки, каждый прием пера сопровождался долгим пост-ощущением тоски и серости окружающего мира.
В обыденной жизни маги зачастую не сильно отличались от народа с материка – они посещали кинотеатры, внимательно следили за развитием стилей в одежде и следовали мировой моде, одевая под прямые длинные и укороченные хитоны классические и спортивные рубашки, а также свитера с геометрическими узорами. Экспериментируя с поясами и закрепляя их то на талии, то на бедрах. Кое-кто из дам позволял себе увлечься окончательно и использовать в гардеробе меха, длиннополые шляпы, ленты, превращая строгую форму в подобие изысканного шелкового вечернего платья, украшенного вместо пояса утонченной витой цепочкой. А кое кто наоборот - демонстративно одевал брюки, не переставая от этого выглядеть женственно и привлекательно.
Мужчины, особенно подраставшая после Мировой войны молодежь, как один, покупались на модный здоровый образ жизни – их тщательно выбритые лица сияли ровным загаром, из сумок торчали тщательно завернутые в чехлы ракетки для бадминтона и клюшки для гольфа, а развитая безо всякой магии мускулатура аппетитно поигрывала под рукавами рубашек. Словом, образ «чудаковатого старичка-волшебника» окончательно ушел в прошлое, отступив перед новыми веяниями. Танцполы Даунтауна работали всю ночь, на громадных площадках с элегантной отделкой самые разнообразные оркестры, иногда даже приглашенные с материка, исполняли бессмертную музыку, а энергичные парочки с блестящими от мартини, корнеплодки и азарта глазами танцевали сальсу, танго и другие бешеные танцы, зачастую непонятные пережившим Мировую войну родителям.
И становилось совершенно неважно, кто ты – профессор или еще не закончивший Нормальную Школу птенец, а важно – как ты танцуешь, поэтому многие из студентов зачастую отправлялись на учебу в аудитории, так и не сомкнув за ночь глаз. Здесь их поджидал особый мир – вернее, полным ходом шло освоение уже существующего мира, и великолепные умы пытались создать свои собственные модели его коррекции с помощью расчетов, формул, заклинаний, вербальных и двигательных схем. К тому времени уже удалось сделать многое: к примеру, камеры отсечения внешних воздействий позволяли исследовать самые глубины человеческого мозга. Модифицированные биоформы фактически исполняли обязанности слуг. Артефакты и талисманы расходились по всему миру, собирая Зурбагану неслыханные финансовые урожаи в виде налогов с проживающих на материке магов. И даже погода стояла всегда хорошая – когда нужно, слезливая из-за легкого весеннего дождя, а когда того хотелось девушкам, желающим пощеголять в купальных костюмах, наполненная раскаленным, жарким маревом.
Но на сложной карте магических знаний все еще оставались угрожающе черные пятна, поэтому молодое поколение училось старательно, зная, что когда-нибудь им перейдет вся слава первооткрывателей сути мирового устройства.
Словом, как и на материке, на летающих островах жили люди – самые обычные люди, непохожие друг на друга и занятые своими собственными проблемами. Всех их объединяло лишь одно – за поясом у каждого искрился на весеннем солнце личный Клинок.
Клинки тоже были разные – у кого попроще, из обычного металла, у кого побогаче, из серебра, платины или даже адамантита. Короткие, длинные, волнообразные, раритетные, словом - всякие. И все же это были – самые настоящие Клинки, по которым маги с легкостью определяли себе подобных в любом, даже самом людном городе. Клинки, которые ни один маг никогда не оставил бы дома или не забыл бы в дирижабле.
Клинки, без которых стало бы невозможным любое «чудо от науки» и ради которых Резервный Центр слепил глаза блеском своих граней, вызывая у экскурсантов с материка неописуемый восторг.
То ли из-за того, что в стенах Академии Пантеона не держали непрофессионалов, то ли потому, что у погоды самой по себе было хорошее настроение, но весна в тот год пришла во всем своем великолепии – теплая, немного влажная и грозящая больным горлом. Но зато - насыщенная запахом набухающих почек, с перебранками птиц, использовавших нижние ветви огромных деревьев для отдыха во время своих перелетов с севера на юг. От переизбытка кислорода в неожиданно посвежевшем воздухе кружилась голова, мысли приобретали безумную легкость, и даже учеба была уже не в тягость, а скорее – развлечением, после которого неплохо бы и как следует отдохнуть.
Собственно, этим они и занимались в свободное от аудиторий Академии время, уже пережив увлечение танцполами на первых курсах. Их компания кочевала по студенческим городкам Алькала-де-Энарес и Дерри от одного кампуса к другому, проводя ночи на разных, но одинаково уютных модифицированных диванах и креслах. Популярностью в зависимости от достатка пользовались эйнджлендское золотистое виски с натуральным солодом, сухое анжуйское в ведерках со льдом, которым сопровождался любой мало-мальски торжественный случай, бургундское цвета запекшейся крови, особенно популярное в Даунтауне как отличное дополнение к десерту, мартини, смешанное в шейкере из равных частей джина и вермута и превращенное в корнеплодку с помощью пары капель зеленоватой жидкости из специального резервуара.
И, наконец, дорогой лионский коньяк, который они предпочитали распивать с крепкой сигарой, сидя у горящего камина.
Кое-кто, правда, не брезговал и другими видами развлечений – например, знаменитым «Источником номер пять», да что там говорить, все они попробовали его пару раз для смеху, но все же предпочитали не пользоваться тяжелыми стимуляторами, ведущими свое происхождения от вырождающейся материи. Все прекрасно понимали, что рано или поздно ночь пройдет, и утром им снова предстоит очередной день в Академии, а поэтому - желательно сохранять ясный взгляд на вещи.
Нездоровые излишества не были самоцелью, но добавляли специй в блюдо свободного существования.
Той весной им едва стукнуло двадцать, а в таком возрасте в голове еще не бродят тяжелые мысли - они просто там не удерживаются, и ничто особо не притягивает к грешной земле. Поэтому в этих вечерах не было ничего навязчивого или пафосного, способного отпугнуть. В модифицированных гостиных студенческих кампусов, чуждых пагубной атмосферы родительского влияния, под легкую музыку радиоприемника велись бесконечные, ни к чему не обязывающие разговоры. О ночных кошмарах, дневных заботах, о способах раздобыть и потратить деньги, рассказывались старые байки и свежие анекдоты, проходили целые философские диспуты о сферах соприкосновения материальной магии и психомагии - впрочем, только в том случае, если Клаус выпивал лишний бокал коньяка.
Смысл таких вечеров состоял в том, чтобы просто жить и делиться впечатлениями о том, как они это делают.
А жить было - удивительно просто. Требовалось лишь небрежным жестом раскрыть в ладони палантир и предложить: «Как начет собраться вечером у нас?». Больше всего компания любила их с Ледомиром кампус «Дельта-В» – должно быть, из-за того, что он был построен на самом краю острова и частично выходил за него, игнорируя все мыслимые законы притяжения. Поэтому из гостиной через большое, на всю стену, окно можно было разглядеть Океан далеко внизу – безбрежный, переменчивый, в некоторые дни – весь в белых барашках пены.
Другие кампусы тоже представляли собой забавнейший сплав магии и фантазии их создателей. Но зрелище Океана завораживало почище «Источника номер пять».
Первым приходил, как всегда, взлохмаченный и похмельный Джокер в небрежно застегнутой армейской рубашке. Под мышкой оборотень нес очередной мод, нуждающийся в срочной техподдержке. Джокер обладал беспокойным характером и за годы жизни в Зурбагане обзавелся огромным количеством друзей. Правда, непонятно, с какой целью – иногда Клаус подозревал баска в излишней практичности: никто кроме него не мог заставить заупрямившийся ковер работать или зарядить палантир в обход специалистов. Правда, это было не вполне законно, но чего не сделаешь ради друзей и за деньги, поэтому Джокер то и дело плевал на законы или же умело обходил их, работая под прикрытием отцовской мастерской.
Брал он по дружескому тарифу и, в целом, был в компании незаменим.
Такие, как Джокер, всегда находили свое место под солнцем после окончания Академии Пантеона – либо открывали собственные мастерские в Зурбагане, либо шли работать в Резервный Центр – например, настраивать индивидуальные каналы между Клинками и их хозяевами. Или же отправлялись на практику в Дикий Лес для создания новых биоформ и наделения их несвойственными изначально функциями.
А иногда - разбредались по миру, потому что живые стиральные машины и палантиры были нужны всем, а не только магам, и пользовались на материке бешеной популярностью.
И вот Джокер приходил, беспечно закидывал принесенный мод куда-нибудь под диван в гостиной, раскрывал рот - и кормил Клауса бреднями о своих подвигах, хитро жмурясь раскосыми медовыми глазами с точечным, как у животных, зрачком. Например, в последний раз он рассказал о лунных рыбах, которых якобы можно увидеть только при полной Луне. Клаус уже слышал эту байку, но впервые узнал версию о том, что лунных рыб создала и запустила в Океан группа студентов с профиля технической магии. Техномаги вообще были горазды на подобные истории. Так что отличить правду и вымысел в россказнях Джокера не представлялось возможным, поэтому Клаус просто вполуха слушал, потягивая корнеплодку и постепенно расслабляясь после учебного дня.
А чужие моды, забытые Джокером с утра, равно как и причесаться, потом все равно давали знать о себе жалобным голодным писком, заставляя Клауса каждый раз вздрагивать от неожиданности и в течение получаса шумно материться по поводу некоторых алкоовощей и растяп.
Затем появлялась неразлучные Лапочка и Серж, постигающие таинства материальной магии на одном курсе с Ледомиром. Одетая в длинную, до колен, юбку и блузку с мягкими складками на воротнике, с короткой стрижкой-каре, всегда уложенной и для надежности покрытой силовым полем, Лапочка выглядела невероятно женственно - удивленные тонкие брови, темные от теней веки, пушистые ресницы, большие сочные губы и загадочная дымка в ярко-синих глазах. Что и говорить, она умела приковывать к себе внимание, и Клаус считал, что Сержу очень повезло с подругой.
Кроме ореола женственной красоты, Лапочка приносила с собой неизменный запах хороших духов и домашнего уюта и уносила все это в кресло у камина. Модифицированное кресло обожало красивую и ласковую гостью, поэтому сразу же заботливо укутывало ее ножки пушистым пледом. После этого Лапочка глубоким голосом просила Сержа налить себе коньяка и почти весь вечер молчала, наслаждаясь уютом и не мешая мужчинам разговаривать. Ее собственный мужчина в светлых брюках и белой рубашке-поло, каждый день бравирующий на спортивной площадке и в бассейне точеным торсом, а также носящий в ухе артефактную сережку, как-то совершенно не вяжущуюся с остальным обликом, примыкал к Джокеру и Клаусу. Серж пил много и с упоением, но очень редко напивался. Еще он много курил и тоже глубокомысленно молчал, словно признавая за остальными несомненное превосходство в таком сложном искусстве, как словесная эквилибристика, хотя в честном поединке он бы их, конечно, положил одной левой.
На запах Лапочкиных духов из комнаты, неуклюже переступая по лестнице босыми ногами в домашних тапочках с безнадежно стоптанными задниками, спускался Ледомир, опять просидевший всю ночь за радиоприемником со щупом на запястье, общаясь при помощи азбуки Морзе с магами из самых разных уголков Ойкумены. А когда его спрашивали, что он от них хотел – студент профиля материальной магии только растерянно моргал серо-голубыми глазами печального бассета.
Они безоговорочно прощали Ледомиру его рассеянность и принципиальное пренебрежение к форме одежды – среди матмагов Академии он еще на первом году обучения заслужил звание «гения» и, видимо, изо всех сил пытался поддерживать имидж. Правда, что конкретно он натворил – в общем-то, никто уже и не помнил, но, глядя на не выспавшуюся и посему загадочно отрешенную физиономию с легкой золотистой ночной щетиной (у Ледьки раньше всех начала расти борода, и иногда просто он забывал побриться), в гениальность ее обладателя невольно верилось.
Как и в рассеянность – в частности, это Ледь умудрился однажды пролить на ковер виски, после чего мод обзавелся дурной привычкой – он не только угодливо менял цвет и структуру в зависимости от настроения гостя, но еще и изо всех ласкался к ступням и лодыжкам, прося выпить.
Матмаги были непревзойденными специалистами по операциям с физическими законами – они могли запросто что-нибудь деформировать, испарив все лишнее в окружающую среду, как это сделал Ледомир с комодом – как выяснилось позже, в тот день они лишились буфета со всем его содержимым. Могли отклонить объект от изначального состояния – обратить старение, превратить падение в полет, изменить линейное движение или еще чего похуже – к примеру, вовсе атомизировать. Впрочем, Клаус редко разговаривал с матмагами на специфические темы их профиля, ибо, входя в раж, они начинали сыпать такими терминами и формулами, что увядали уши даже у самых терпеливых слушателей.
Позже вваливались толпой остальные. Смеялись, разбредаясь по кампусу, заставляя отвыкшие от табака стены светиться тревожными сполохами. Хлопали, вылетая, пробки от анжуйского, переливалось в бокалах бургундское, а язык начинало щипать от натурального солода в виски. Позже начинались глупые шуточки, переходы из одной комнаты в другую, оттаивал даже Ледомир и тоже начинал шутить – так же глупо, как и другие. Бесшумно появлялся высокий, киношно-красивый Лаки, медленно и торжественно взмахивал над головой ослепительно белоснежными крыльями (Клаус сильно подозревал, что крылья были не чем иным, как артефактом, вживленным в тело и отвечающим за киношную красивость их обладателя) и где-нибудь тихонько засыпал - чтобы вскоре встать, оставив на ткани обшивки белый пух, выпить вместе со всеми коньяка и исчезнуть.
Никто точно не знал, где их общепризнанный красавчик с полными серого пепла глазами проводит ночи, но поскольку его часто видели в городе с разными девушками, то следовало предположить, что свое прозвище он заслужил не зря.
Неизбежно наступал момент, когда с возгласом победителя Джокер доставал из своего неразлучного кейса, где он носил «набор юного техномага», бутылку коньяка «Филипп XVI» из отцовских запасов. Заглянув в холодильную камеру, Ледомир с кухни сообщал об отсутствии в доме еды, все перекусывали принесенными Лапочкой пирожками, а появившихся последними, как и полагается степенным, никуда не торопящимся преподавателям, Оленей отправляли в ближайший магазинчик за закуской безо всякого уважения к их научной деятельности и публикациям.
Потом они всю ночь допивали оставшееся вино и бесконечно болтали – обсуждали лекции, семинары, экзамены, любовь, выпивку, приключения, жизнь университетских городков и лунных рыб. А шторы и стены переливались разными цветами, диванные подушки издавали похожие на мурлыканье звуки, требуя, чтобы их погладили по бархатным бокам, ковер под босыми ногами шелестел зеленой травой или щекотал пятки ледяными холодом мрамора – словом, чуткие моды, выдрессированные на эмпатию, были столь же довольны, как и хозяева кампуса «Дельта-В».
И чем меньше оставалось времени на раздумья, тем больше они смеялись и подтрунивали друг над другом: над загадочными ночными похождениями Лаки, над деловитостью Джокера, над научной карьерой Оленей, над суровым видом Сержа и аристократической хозяйственностью его подружки, которая готовила пирожки всегда сама, не то чтобы не доверяя модифицированной плите, а просто потому, что так требовала ее гордость. Над сонной рассеянностью Ледомира и вечной зубрежкой Клауса, который даже в кресле у камина раскрывал на колене книгу.
Иногда Клаус, словно просыпаясь от глубокой спячки, обводил вокруг себя тяжелеющим взглядом и думал о том, чем они, собственно, занимаются и кем ему приходятся все эти люди?
Этих редких приступов мизантропии никто не замечал – темно-красные кристаллы надежно скрывали выражение глаз, а в остальном Клаус отлично контролировал выражение лица. Но ощущение все равно было неясно нехорошим, будто предвещавшим какую-то беду, и, чтобы отогнать его, Клаус встряхивал волосами и задумчиво ввязывался в общий разговор с помощью ничего не обязывающего вопроса, вроде: «Не понимаю, каким образом можно сдать экзамен, если готовится всего три часа?».
На что кто-нибудь так же непринужденно отвечал: «А я не понимаю, как вообще можно готовиться по-другому». Обычно это был Джокер, который вообще любил демонстрировать незаинтересованность результатами учебы. Хотя учился оборотень при этом вполне успешно, получал вполне приличные баллы и на своем профиле имел репутацию умного парня. Вероятно, заслуженную.
Все считали, что Клаус их достает. Клаус знал об этом, и его это устраивало. Вообще, всех все устраивало - думать не особо хотелось, виски, смешанное с корнеплодкой, наконец, давали необходимую степень легкости мышления, и мизантропия отступала, сменяясь вполне насущными проблемами: как сдать очередной зачет, где разжиться сотней золотых до стипендии, у кого собраться завтра вечером и чем заняться, если не захочется просто угощаться продуктом отходов жизнедеятельности секвойиных тлей?
Так было до тех пор, пока в их жизни не появился Санта.


Третий общий закон магии. ЗАКОН ОТРИЦАНИЯ СЛУЧАЙНОСТЕЙ.
Два или более события, случающиеся одновременно, - это не просто совпадение. Если вы переместили объект, а вместе с ним переместился другой объект, значит, в вашей схеме закралась ошибка – возможно, при дальнейшем изучении она позволит сделать важное для магической науки открытие. Очень редко одни события происходят изолированно от других. Это - всегда не чистая случайность, и к ней необходимо внимательно присматриваться.



В тот же вечер, когда Клаус окончательно убедился в том, что весь его курс сошел с ума, они собрались всей компанией поиграть в Мир. Мир был открыт великими выдумщиками Оленями где-то в самом начале их обучения в Академии Пантеона и с тех пор так и назывался – Мир.
За столько лет Мир оброс различными вариантами песвдогеографических карт, кристаллическими табличками с правилами, списками ситуаций на дорогах и в лесу, рисунками населяющих его бестий, набросанными ловкой рукой Оленя. У каждого из приглашенных в Мир игроков уже давно были именные игральные кости, снабженные простеньким заклятьем неотчуждаемости, дабы не потерять в горячке игры. Они хранились в украшенной бисером шкатулке, стоящей на письменном столе между радиоприемником Оленя, вычислительной машиной, отсеком для щупа и стопкой неряшливых кристаллических табличек с конспектами студентов Олениных групп.
В тот злопамятный день Олень, одетый в легкий домашний халат из шелка и в трансляционном усилителе, скрючился возле стола, с трудом скрестив длиннющие ноги в позе размышляющего древнего божка. Он не играл в Мир, потому что вбивал в вычислительную машину входные данные для программы, позволяющей быстро высчитывать необходимые для практических заклинаний формулы.
Работу нужно было успеть доделать к завтрашнему дню, модель машины, похожей на большой чемодан на ножках, являлась экспериментальной, собранной им совсем недавно, поэтому Олень периодически связывался с более опытными магами, чтобы посоветоваться. Щуп на его запястье сладко вздыхал и начинал вибрировать, когда Олень подносил его к радиоприемнику – вероятно, радиоволны каким-то образом вызывали у мода ассоциации с брачным сезоном. Если вдуматься, то это казалось весьма странным, но таковы были правила игры в реальность, поэтому Олень шевелил пальцами, сосредоточенно вглядываясь внутрь небольшого экрана на верхней крышке «чемодана», и старался не обращать на остальных внимания.
И только напряженная спина молодого преподавателя, недавно закончившего лицентиатуру, выдавала его желание бросить все к чертовой матери и примкнуть к партии приключенцев, беспорядочно путешествующих по Миру. Тем более, что желанием Олены в Мире все еще были самые настоящие средние века с их полным отсутствием знаний о том, что такое биомагические технологии и вычислительные машины. Формы магии там бытовали самые примитивные, и это почему-то казалось ужасно забавным.
Устроившись на диване, Олена вязала мужу, который был младше ее лет на десять, шарф из ярко-красных ниток, периодически заглядывая в кристаллы со списками. Оставалось непонятным, для чего вязать шарф, когда можно попросту сотворить его из тех же ниток – заурядная метаморфоза, ничуть не затратная с точки зрения использования энергии. Это мог бы сделать тот же Олень, быстро произведя необходимые расчеты с помощью своей вычислительной машины. Но у Олены, видимо, были свои принципы – например, она никогда не пользовалась косметической магией, чтобы скрыть свой возраст, а на занятия приходила исключительно в старомодном длинном хитоне с широкими рукавами. Преподавателем она была неплохим, и на ее лекции записывалось множество студентов, особенно девушек, желающих узнать об опасной науке любовных заклинаний из разряда почти исчезнувшей, древней, как мир, заговорной магии.
-День проходит, мои дорогие, - сказала Олена ласково, как говорила всегда. - Кидайте события на ночь.
Клаус лениво привстал с дивана, дотянулся до лежащих на полу игральных костей и резким броском швырнул их куда-то на самую середину комнаты. Ковер страшно удивился, но Клаусу было все равно. Сегодня был не его день – с утра раздражало абсолютно все, в особенности то, как Ледь заворожено следит за поворотами сюжета и полетом кубиков.
Олень – к слову, бывший Оленин студент – на секунду перестал двигать рукой и скосил глаза в сторону кубиков. Олена улыбнулась, как обычно, мило:
-Дорогой, ты просто молодец! Все дружно кидаем на замечание, и я бы посоветовала все-таки заметить первыми.
-Клаус в своем репертуаре, - заметила Лапочка и хихикнула.
-А чего еще от него ожидать? - проворчал Серж, сердито хмурясь. Остальные кинули по кубику, отыграли бой и вышли из него живыми, но изрядно потрепанными.
-У кого-нибудь осталось зелье от ран? – живо поинтересовался Лаки, выглядевший на удивление бодрым и довольным жизнью. Должно быть, очередная студентка первого курса оказалась интереснее остальных – а может быть, виновато какое-нибудь перо из тех, что продаются на полузаконных основаниях (если не запрещено – значит, разрешено) в барах Даунтауна.
Рубашка Лаки была небрежно расстегнута – в комнате и впрямь было душновато, слишком громоздкие крылья он осторожно сложил за спиной, а татуировки в виде переплетшихся змей на худощавом, но идеальном с точки зрения изгибов и линий теле яростно поблескивали красными глазками. При этом они кровожадно молчали, хотя Серж утверждал, что лично слышал, как Лаки с ними разговаривал, и якобы они ему отвечали. Но это, скорее всего, - из разряда «остроумие Сержа»… С трудом сосредоточившись на игре, Клаус вспомнил:
-Да, у меня, кажется, что-то было. Сейчас, погляжу, - он повертел в руках светящиеся кристаллы с собственным четким ровным почерком. – Ну да, белый цветок. Э-э-э… Мы завариваем его в чай и пьем?
-И как, вкусно? – не выдерживая, фыркнул Олень. Кристаллы на его трансляционном усилителе жалобно мигнули, вся конструкция, чудом держащаяся на голове, нехорошо звякнула, а из динамиков радиоприемника вдруг донесся оглушающий треск атмосферных помех. Олень болезненно поморщился и машинально потер виски подушечками пальцев. Все правильно, нужно было одеть обычный декодер, а не брать под честное слово дорогое лабораторное оборудование. Клаус мстительно ухмыльнулся:
-Давно не пробовал такой отравы.
-Устраиваемся на стоянку где-нибудь на спокойном месте, - Ледомир играл вдумчиво и, казалось, получал удовольствие. - Найдем какой-нибудь овраг или пещерку какую…
-Да? Ну тогда кидайте события на ночь.
-А чья, собственно, очередь?
-Ледь, не спи, а? Твоя.
-Воля ведущего, - Олена улыбнулась, но на сей раз это была улыбка средневековой придворной герцогини, собирающейся подсыпать отраву конкурентке в постели короля. На время даже Клаус отвлекся от весенней хандры, затаив дыхание перед лицом грядущей Судьбы.
-На вас нападает пещерный демон, - сделав эффектную паузу, торжествующе произнесла Олена. - Он голый, мокрый, мерзкий, весь в грязи…
-Голый? Достала уже эта порнография! Ну, и что ему надо?
-Он голодный, - сказала Олена, и это почему-то всех устроило.
-Достаю меч, - решительно и веско заявил Серж.
-А я натягиваю лук, - сказал Ледомир. – Кстати, я не промахнусь - мне деревенская ведьма перстень отдала, помните?
-В качестве оплаты? – игриво съехидничал Лаки, но Ледомир, обычно человек мягкий и беззлобный, не отвел твердого взгляда:
-Это твоему герою девушки за ночь платят, а Мартин – человек чести. На память, разумеется.
-У меня есть серебряный кинжал от нечисти. Олена, можно убить демона кинжалом? – опасливо уточнила Лапочка.
-Попробуй, дорогая. Только учти, что это все-таки демон, а не какой-нибудь оборотень. Джок, дорогой, извини, к слову пришлось…
-Не парься, мне, в общем-то, наплевать, - равнодушно ответил Джокер, который никогда не стеснялся в выражениях и в данный момент возился в углу с испорченным журнальным столиком Оленей. Возиться ему помогали выуженные из кейса инструменты – знакомый им всем до боли «карманный набор юного техномага». Аппаратура негромко гудела, весело подрыгивала, переливалась всем цветами радуги, пыталась уползти и выглядела подозрительно. Особенно та ее часть, которая больше всего напоминала ярко-розовый в фиолетовую крапинку куб с торчащими во все стороны иглами. Глядя на него, у Клауса возникала только одна мысль – Святая Троица, и как Джокер вообще эту гадость в руки берет?
-Может, просто убежим? – с умным видом предложил он. Герой Клауса не обладал достаточным уровнем воинской подготовки по сравнению с другими, за что тот его втайне презирал. Зато он еще раз порадовался обстоятельствам, занесшим его в Академию, быть обычным человеком, оказывается, не так уж весело.
-Да, на что он нам сдался?– поддержала миролюбивая Лапочка, играющая грозного война.
-Пока вы спорите, демон направляется прямо к вам… - Олена умолкла, потому что фразу прервала дверь, протянувшаяся через прихожую тонким отростком и нерешительно коснувшаяся ее лодыжки. Сразу вслед за этим раздался звонок старинного дверного колокольчика. Со всех сторон обложенная подушками, вязанием и списками, преподавательница вопросительно посмотрела на спину мужа. И, поскольку спина не реагировала, исхитрилась пнуть Оленя по ноге каблуком домашних туфель.
-За что? Больно, дорогая, знаешь ли, - досадливо фыркнул Олень, отрываясь от манипуляций с вычислительной машиной, и тут же сообразил: - Я открою.
С видимым облегчением сняв усилитель (радиоприемник снова попытался умереть в страшных судорогах от удушья) и стащив с запястья недовольно вздохнувший щуп, Олень скрылся в прихожей. Клаус невольно проследил за тем, как он выходит – высокий, стройный, узкий в талии, ловкий и вальяжный одновременно. Шелковый халат сидит, как парадный костюм на каком-нибудь крон-принце. Изысканный бродит Олень… Удивительная грация. Это у него природное или что-то магическое? В конце концов, почти у каждого мага-профессора идеальная внешность, обычная косметическая магия - только повыше уровнем, чем удалить вскочивший к свиданию прыщ. А Олены - большие связи среди преподавателей и научной братии.
Да, сообразил Клаус, и вот еще что забавно – Олена преподает спецкурс по составлению приворотных заговоров временного действия. Интересно, какое это может иметь отношение к нежности, питаемой Оленем к жене, которая старше его на целых десять лет? Не желая ломать голову над чужими проблемами, Клаус зло хмыкнул, заслоняясь кристаллической табличкой с рисунками и проигнорировав взглянувшего на него с искренним недоумением Ледомира. Обидевшись, тот отвернулся к Олене:
-А можно Олень и меня графически смоделирует своей машинкой? В смысле, не меня, конечно, а моего Мартина? Я хочу знать, на кого он похож.
-Почему бы и нет. Спроси у него сам, дорогой, - Олена настороженно прислушалась к радостному шуму в прихожей, как будто друг друга встретили два веселых щенка, только и ждущих, что устроить какую-нибудь возню. Наконец, в комнату, ступая по радостно всколыхнувшемуся ковру, вошел сияющий Олень. В длинных руках он нес два маленьких кристалла с яркими буквами внутри. Джокер осторожно, как кошка, перебрался поближе к нему (аппаратура мигом расползлась по всей комнате) и тоже начал их рассматривать.
Того, кто появился следом, Клаус узнал сразу – эту дурацкую прическу, похожую на Лапочкино каре, только более волнистое, не узнать было невозможно, хотя сейчас на парне не было куртки с меховым воротником. Зато теперь на нем была одета пестрая рубашка с короткими рукавами, которую даже на материке пока что рисковали носить только большие модники. Кажется, она называлась в честь одного из южных островов-бывших колоний, но Клаус в упор не мог припомнить, как именно.
Он снова взглянул на шикарный Клинок и тонкие запястья, кажущиеся еще более хрупкими из-за тяжелых универсаторов. Теперь, когда Санта наглым образом открыл руки, стало заметно, какой он тощенький, уступающий остальным в росте и весе. Впрочем, люди растут до двадцати пяти лет, может, еще и догонит свое.
Клаус нахмурился, машинально поправляя декодер, но поскольку он не собирался тратить энергию, а на лице Санты не было написано ничего, кроме вставленного напоказ спокойного дружелюбия (может, и естественного, черт его знает), то Клаус ничего через декодер и не увидел.
Так, а этот что здесь делает? Мало ему учиться на одном профиле и курсе с Клаусом, так еще вздумал к Оленям примазываться? Ловко, ничего не скажешь, и когда только успел. Клаус поморщился, как-то совершенно упустив из виду факт, что он сам затесался в компанию приключенцев по Миру из-за связей в Академии. Это только Ледь играет абсолютно искренне, вот уж кто явно живет совсем не в этой реальности… Но только пусть кто-нибудь другой посмеет сказать это при Клаусе – получит по носу или в глаз, а может, если настроение срочно не исправится, и туда, и туда сразу.
Клаус не допускал даже мысли о том, что может ревновать Ледомира к какой-то игре – еще чего не хватало, пусть себе наслаждается, а ему нужны только связи среди преподавателей. Но он ничего не мог с собой поделать, привязанность Ледомира к своему персонажу бесила его до невероятности.
Вероятно, и этого Клаус тоже не хотел знать, потому что этот персонаж был ничуть не похож на него.
-Дорогая, нам Санта достал билеты в «Коттон Клаб» на «Горячих шоколадок»! И это, заметь, в пятницу вечером, я ему же только с утра сказал, что не могу туда попасть! - возбужденно проговорил Олень с явным восторгом в голосе и посмотрел сперва на Санту, а потом на Олену.
И взгляд у него при этом был в обоих случаях – самый что ни есть влюбленный.
Преподавательница заговорной магии заметно помрачнела, оценивающе пробежав глазами по тощей фигуре гостя. И видимо ей что-то (вероятно, те самые дорогущие браслеты-универсаторы, которых у нее тоже не было, несмотря на заслуги перед Академией) очень не понравилось, потому что в обычно ласковом тоне Олены мелькнули неожиданно сухие нотки:
-Именно сегодня? Ну и что же нам теперь делать? Дорогие мои, придется демону кушать вас завтра, - сдалась она при виде того, как Олень ломает брови в трагической гримасе.
-Завтра у нас выходной, значит, я заменяю отца в мастерской, - напомнил Джокер, не отводя заинтересованного взгляда от кристаллов в руках Оленя. При упоминании работы Лаки неудержимо зевнул, а Ледомир предложил:
-Может, у нас в понедельник? А что, пригласим остальных. Клаус, ты ведь не против? Кстати, Джокер, посмотришь мне щуп, хорошо?
Техномаг с трудом отоврался от созерцания пригласительных кристаллов, доставшихся не ему:
-А что у тебя с щупом?
-Хандрит, а у меня одних расчетов листов пятьдесят, - заметно погрустнел Ледомир. – Представления не имею, что с ним творится. Мартини я на него точно не проливал… вернее, не помню такого, - виновато посмотрел он в сторону фыркнувшего Клауса.
-Да, моды – это вам не вино из растительного масла накастовать. Попробую в понедельник забежать... Троицу мать, не смогу, - сообразил Джокер. – У меня военная кафедра. Опять будем весь день защитные круги на полигоне строить. Я после таких штук выжатый, как тля. У нас инструктор – зверь.
-Не понимаю, зачем нам вообще сдалась эта военная кафедра? От огнестрела круги все равно не помогают, - скривил пренебрежительную физиономию Лаки. Как и все другие физиономии из его репертуара, она получилась киношно-красивой, а крылья вдруг вздрогнули и приподнялись, будто готовясь к полету. Лапочка тихо чихнула, отмахнувшись от белого перышка.
-Счастливчик, убери это! – возмущенно попросила она. – У меня на тебя аллергия!
-Они вживленные, не снимаются, - гордо ответил Лаки и величественно встряхнул кончиками крыльев. – Так что там насчет защитных кругов?
-А это чтобы так, без огнестрела, по морде не дали, - популярно объяснил Джокер и обернулся к Ледомиру. – Даже прямо не знаю, как нам с тобой быть… Знаешь, пожалуй, свяжись со мной на днях. Только если палантир возьмет мать - сразу отключайся. Она консерватор, ее от новомодных штучек с души воротит, даже с отцом ссорится, а ты ее характер не знаешь. Не огненный сгусток, но догонит.
-Может, я посмотрю? – вдруг спросил парень в гавайской рубашке с волнистой черной челкой, оставшийся стоять возле двери и рассматривающий всех голубыми, подозрительно блестящими глазами.
-А ты кто? – на всякий случай уточнил Ледомир, которому этот тип вдруг кого-то очень сильно напомнил. Но он вот так, с ходу, не смог сообразить, кого.
-А я с ним на одном профиле учусь, - парень кивнул на Клауса. – Меня Сантой зовут. Санта Сен… а неважно, просто – Санта.
-Это мы уже поняли. Забавно, Клаус у нас уже есть, - заметил Лаки. И провел рукой по длинным, волнистым волосам, откидывая их назад с небрежностью героя мелодрамы (и, кстати, силовым полем вокруг прически, защищающим от ветра, он тоже не брезговал). – Ну и как ты собираешься лечить ему щуп, если учишься на психомага? Это же две разные специализации!
-Я знаю. Но я только что перевелся из лионского отделения Академии, с профиля техномагии. Мне сказали, что способности к психомагии у меня есть, а программу можно дополнительно нагнать. Но я успел кое-чему научиться, за три-то года, - улыбнулся Санта, и эта улыбка уже не была вежливо-приветливой, как тогда, в дирижабле.
Нет, судя по ней, они все вполне искренне ему понравились. И первым среагировал, как ни странно, Ледомир, вдруг почувствовавший, как от улыбки незнакомого человека по комнате вдруг разливается неясное тепло, словно в гости пришел старый и давно знакомый друг. Клаус ревниво проследил, как его приятель заинтересованно прищурился – потому что, наконец, понял, кого напоминает ему этот парень со странной прической и добрыми, только чуть шальными голубыми глазами.
Он был действительно похож на Мартина. Заядлого приключенца, очаровательного бабника и рубаху-парня, ведомого по Миру рукой Ледомира. Которую он с задумчивым видом и обгрызенными ногтями протянул Санте, чтобы представиться:
-Очень приятно. Я тут у них – самый гений.
От неожиданности Санта обалдело хлопнул пушистыми, совсем как у девушки, ресницами:
-Э-э… Мне тоже. Я никогда не имел дела с гениями…
Все еще скептично настроенный Клаус злорадно рассмеялся. И был очень удивлен, когда к его смеху неожиданно присоединилась Олена, глаза которой нехорошо сузились. Говорят, у женщин – отличная интуиция… Санта недоуменно обвел взглядом компанию, застывшую после выходки Ледомира в веселом ожидании, и вдруг совершенно спокойно улыбнулся снова:
-Да, согласен, немного смешно вот так сразу… Но я обычно легко схожусь с людьми, а среди ваших у меня пока что знакомых нет, я только вчера приехал. Так что, приходить чинить щуп? Кстати, я ни разу не играл ни во что подобное, - неожиданно сменил он тему, кивнув на разбросанные по полу игральные кости. – Меня Олень обещал поприключать, еще когда в Лионе гостил, но все никак не соберется.
-Извини, дорогой, дела бакалаврские заедают, - рассеянно кивнул Олень, уже прикидывающий, что ему одеть на премьеру «Горячих шоколадок» и куда положить пригласительные кристаллы, чтобы, упаси Троица, не потерять. Ошивающийся рядом Джокер с завидущими глазами помогал ему советами, а потом обратился к Санте.
-А… сможешь еще как-нибудь для меня достать? Взамен могу тебе чего-нибудь из зверья починить. Просто так, безвозмездно. То есть – даром. На халяву, в общем.
-Не стоит, у меня все работает, - беззаботно отмахнулся тот. – Я сам техномаг, помнишь? Конечно, достану, я места знаю, там таких штук – полным полно. Администрация клуба называется… Не бери в голову, найдешь меня в Академии, и я тебе передам. А делать для меня ничего не надо.
-Никогда в Мир не играл, говоришь? Многое теряешь… Приходи к нам в понедельник, будешь приключатся с нашей командой, - великодушно предложил Ледомир, а Клаусу вдруг расхотелось смеяться. Даже злорадно.
Остальные вели себя, как идиоты, но он прекрасно понимал, что происходит. Судя по прическе и одежде, этот тип – тот еще придурок, но природное обаяние и фамильярное поведение, словно он ничего не боится, действительно работают на него. Не прошло и пяти минут с тех пор, как он появился в комнате, а Ледомир уже пригласил его на следующую игру, Лаки почему-то не сводит пристального взгляда и бессознательно поводит крыльями, а Джокер с Оленем без памяти от пригласительных кристаллов. Вернее, последние без памяти от вечерних даунтаунских мюзиклов, но это – без разницы… Так что теперь у Санты есть один благодарный ему преподаватель, а скоро будет и должник-техномаг с золотыми руками. Ледь туда же – добряк нашелся, да и Лапочка как-то чересчур заинтересованно поглядывает в сторону новичка своим особенным, дымчатым взором.
А вот тебе, девочка, похоже, ничего не обломиться. Если он все правильно понял… Клаус ехидно ухмыльнулся и открыл рот, чтобы озвучить свою гениальную догадку, но не успел, потому что Санта вдруг приложил палец к губам и то ли вспомнил, то ли сделал вид, что вспомнил:
-Да, я же себе в Аптауне дом снял. Там два этажа, так что все поместимся. Если хотите, можно собраться у меня – в любой день, когда всем будет удобно.
-Целых два этажа? – глаза Лапочки широко распахнулись. – А ты – нефтяной магнат или кинопродюсер?
-Ни тот, ни другой, - усмехнулся Санта, а Клаус вредно заметил:
-У него дядя в воздушных войсках лионской армии.
-Дядя здесь не при чем, у нас в семье традиция – все сыновья идут в армию. А я вот в маги подался… Просто у меня трастовый фонд в банке. Достался от родителей, - юный нарушитель семейных традиций почему-то вздохнул и добавил:
- Конечно, я мог бы снять и три этажа, но зачем мне одному столько места?
-Действительно, незачем. Так значит, у тебя своя берлога в городе? – вдруг активизировался Серж. – Удачно, а то, сам знаешь, у нас тут комендантский час. Если захочешь по бабам пройтись – сперва придется с дежурными подраться, а они потом еще в спортклуб настучат. Проблем не оберешься.
-Ты ходишь по бабам? Без меня? То есть… А поподробнее? – заинтригованно подняла тонкие брови Лапочка, а остальные, как по команде, уставились на Олену. Которая вздохнула и зябко пошевелила закутанными в вязаную шаль плечами:
-Ну что ж. Можно, наверное…. Если будете себя хорошо вести, мои дорогие.
-Будем, - чересчур серьезно пообещал Олень, а Клаус окончательно перестал улыбаться. И все же, в этой партии Санта умудрился выиграть. Но, чувствовал Клаус, это еще только начало. «А мне-то что? Не мое дело, пусть Олена беспокоится, а Ледьку я к нему и на пушечный выстрел не подпущу», - вдруг успокоившись, подумал он. И, поймав вопросительный взгляд Ледомира, пожал плечами:
-Вот сдадим зачет в понедельник, тогда и соберемся. Чего смотрите, должен же хоть один из нас об учебе думать!…

Четвертый общий закон магии. ЗАКОН ВАЖНОСТИ НЕВАЖНОГО.
Самые выдающие магические акты кажутся происходящими сами собой. Так кажется, потому что набор обстоятельств, создающих их успех, остается незамеченным. Так, чтобы создать модифицированный дирижабль, предварительно потребовалось открыть левитацию и биомагические технологии, а только затем объединить их в одно. Приворотное заклинание не было бы создано, если бы не появилось большое количество желающих им воспользоваться. Не видеть причинно-следственной связи, а также мотивов в поступках людей – лучший способ позволить важным вещам случиться незамеченными. Неумение создавать необходимый набор, используя уже существующие элементы, - лучший способ позволить им никогда не случиться.



Золотистый день превращался в бежевый вечер.
Именно в такие вечера Клаусу очень хотелось выпить чего-нибудь крепкого, потому что ощущения и обрывочные мысли, ничуть не мешавшие в обычные дни, вдруг начинали сами собой замыкаться в логические цепочки. И что-то в этих цепочках ему смутно не нравилось.
Например, он вдруг остро понимал, что он – это не то, что он играет перед людьми, не то, что сам о себе думает, а что-то иное – порой непонятное и пугающее. И ему становилось страшно от мысли, что на самом деле его нет – есть только зерно, застрявшее в мельничном колесе времени среди других таких же зерен. А колесо – бежит и бежит по кругу, который прервется только в момент такой же бессмысленной смерти…
И все его надежды и устремления – просто растворятся в вечности, так и оставшись никому не нужными устремлениями и надеждами.
Они уже около часа сидели на скамейке в тени огромного раскидистого дерева, чьи странно скрюченные, узловатые ветви были жилистыми, как руки исхудавшего, но не потерявшего силы человека. Ели остывающий фаст-фуд из бумажных пакетиков, приобретенных по дороге, и запивали вином из прихваченных с собой бутылок. Лаки вынул откуда-то из-под кашемирового свитера «Источник номер пять». Задумчиво запихнул перо в рот. Снова вынул, облизнулся, его глаза медленно разгорались подозрительно сверкающим огнем. Впрочем, они и без того сверкали – а еще он весь вечер смотрел на Санту.
Только на Санту, как будто никого другого рядом и не было – ни Клауса, ни Джокера, ни Ледомира. Так, словно пытались пронзить его насквозь своим сиянием. И постепенно Клауса начинало от этого тошнить.
-Разговаривал с Лапочкой, - непонятно зачем сказал Джокер, отрешенно понаблюдав, как Лаки принимает стимулятор. – Шла домой с «Мстителем» в одной руке и учебниками в другой.
-У нас завтра семинар по деформации, - объяснил Ледомир, блаженно улыбаясь. – Правда, я не понимаю, каким образом к этому относится «Мститель»…
-Наверное, тем, как он превращает негодяев в кровавую кашу, - съязвил Клаус, вовсе не чувствуя себя вполне трезвым. Просто – не мог удержаться, чтобы не съязвить. – А что, чем тебе не материальная магия? Так раз – и из чего-то одного получается что-то совершенно другое!
-Вот так раз – и энергия тю-тю, Резервный Центр по тебе плачет, а денег нет, и сам ты уже атомизировался, - передразнил Ледомир. Речь у него тоже была далеко не столь уверенной, как раньше. – И вообще… Думаешь, перекомбинация элементов – так просто? А сопротивление материи? А вариативность? А радиус погрешностей? Тут хоть один атом попробуй потеряй! Это вам не по мозгам проехаться.
-Сознание – тоже, знаешь ли, материя, и очень хрупкая, - не остался в долгу Клаус. - Не тот импульс дай – такое нервное раздражение в мозги заработаешь! Больше в жизни декодер одевать не захочется.
-Лапочка читает «Мстителя»? Совсем с ума сошла, он же глупый! Ладно бы еще «Тарзана», это я понимаю - вещь, – разочаровался Джокер, а Лаки пригладил волосы своим любимым изысканно-небрежным жестом:
-А я комиксы терпеть не могу. Дешевка, - попытался объяснить он свою точку зрения, но, видимо, после «Источника» это было трудно. Внезапно потеряв интерес к диалогу с накачавшимся стимулятором приятелем, Джокер перекинул концы шарфа назад, засунул руки в карманы пальто и повернулся к Санте:
-Где такой Клинок отхватил, дружище? Ах да, кстати, насчет декодеров - у меня друг один такой продает. Совсем новый, с яшмовыми покрытиями. Декодер, а не друг… Ты бы с универсаторами завязывал, дружище, чего зря людям глаза мозолить. У нас не у всех преподавателей такие есть.
-Откровенно, дружище, - фыркнул Санта слишком уж весело. Еще бы, после полбутылки бургундского. Клаус воззрился на свою бутылку и с удивлением обнаружил, что она уже пуста на две трети.
-Знаете, почему Лапка обожает «Мстителя»? – вдруг поинтересовался Ледомир. – Она считает, это очень стоящий комикс. Про то, что зло должно побеждать добро. То есть, наоборот, конечно. Но не насилием.
-А как же «око за око, зуб за зуб»? Кажется, это говорили ваши предки – ну, с Рыбацких Островов, – уточнил Клаус, затягиваясь сигаретой и выпуская клубы дыма в вечереющее небо. Он почти не принимал участия в разговоре, размышляя о том, как за два дня выучить симпатическую магию, чтобы не подводить Оленя, и почему это Лаки так странно смотрит на Санту, не отводя сияющего взгляда?
-Зло нельзя победить с помощью зла, - уверенно сказал Ледомир, на секунду ушел в себя, но сделал над собой героическое усилие и вынырнул обратно. Как и большинство гениев, он совсем не умел пить.
-Сколько? – коротко спросил Санта. Тонкая «Лаки страйк» в длинных пальцах бывшего техномага смотрелась вполне эстетично, а улыбка по-прежнему источала дружелюбную готовность к любому контакту. Клаус презрительно сощурился, а Джокер с деланным спокойствием пожал плечами:
-Пара тысяч золотых. Но у тебя же есть деньги, я правильно понял?
-Точно годный? Отвечаешь? Декодирует без помех?
-Да совершенно новый, его только пару раз в руки и взяли!
-А зачем тогда покупали? Это часом не Лохматый продает? Я уже про него слышал, – усмехнулся Санта, а Ледомир вяло заметил:
-В общем, в «Мстителе» такая философия – если тебя ударили по щеке, подставляй вторую. Герой всех спасает, но и сам постоянно в какой-то заднице. Герои – они такие… не как все… они, в общем-то, ребята неплохие, только беспокойные.
-Очень мило. Весьма. Думаешь, что будет, если кто-то ударит меня по щеке? – холодно поинтересовался Клаус, а Санта неожиданно бросил на него веселый взгляд:
-Нарвется, - с глубокой убежденностью в голосе сказал он, заставив Клауса окончательно потерять мысль.
-Если бы его продавал Лохматый, я бы не предлагал, - сказал Джокер, таинственно мерцая в вечерней синеве раскосыми глазами. – Я что, сам себе враг - с Лохматым связываться? Нет, его продает один мой приятель с младших курсов. Так берешь? Дешево ведь.
-А себе сколько оставляешь? – предположил Санта. Джокер скромно опустил глаза.
-Коммерческая тайна.
-Прикончи его, - неожиданно предложил Лаки, разомлевший от перышка и безделья. Его глаза уже не сияли, они мечтательно затуманились и были устремлены – как бы вы думали, куда? Ну а куда же еще. Говорят, перышки вызывают в том числе бурные сексуальные грезы… Клаус бросил на крылатого красавчика злой взгляд. Он-то еще надеялся, что ошибся. Тогда Клаус бросил злой взгляд и на Санту. А этому придурку как с гуся вода - стоит, будто диковинная статуя, и спокойно курит, словно его это ничуть не касается!
«Не мое дело», - решил Клаус, вдруг остро и пьяно понимая, что все временно. Просто - иллюзия единства.
И неизбежно наступит момент, когда эти люди (и оборотни) вдруг встанут и уйдут по своим делам, решать какие-то свои проблемы, совершенно других не касающиеся. Все маги индивидуалисты, как, впрочем, и полагается настоящим ученым, влюбленным только в свою науку.
Наверное, это будет страшная потеря, а может быть, и нет, но пока они пили вино под ветками старого, по-человечески скрюченного дерева, обо всем можно было забыть.
Только Ледомир не уйдет, Клаус был готов отдать под залог свою голову, что никуда Ледька от него не уйдет. Потому что без него – просто не сможет, он хоть и гений, но такая мямля…
-Нет, серьезно, были бы деньги, сам бы купил.
-Джок, сделай лицо попроще, тебе не идет, - серьезно попросил Санта и, не выдержав, весело улыбнулся. – Я подумаю до завтра. Ты палантир давно подзаряжал? Можно в Академии пересечься, если ты, конечно, собираешься там появиться.
-Да, ко второй паре подойду. К лабе все равно готовиться надо, а я еще даже задавальник в глаза не видел, - ответил Джокер абсолютно равнодушным тоном. Впрочем, неудивительно: его родители были – потомственными техномагами, владельцами собственной мастерской и большими друзьями ректора профиля технической магии. Это давало Джокеру право относиться к учебе с напускной беззаботностью.
-Нет, я серьезно, - никак не успокаивался Ледомир, которого явно несло. – Знаете, что я думаю? Я думаю, добро – это вода. А зло – ну, соответственно, предметы, которые в эту воду попадают. Утюги, холодильные камеры, дребедень всякая. А вода – она не сопротивляется, верно? Она просто пропускает их через себя, оставаясь водой. Поэтому добро побеждает зло, не насилием, а - пропускной способностью.
-И все утюги, стало быть, остаются валяться внизу? Ну и загаженное там, должно быть, дно! И вообще, добро и зло – понятия, к магии совершенно не относящиеся. Так что можешь не ломать голову ни себе, ни мне, – парировал Клаус без особого интереса, а Джокер спохватился:
-Пора, а то последний дирижабль пропущу. Мне на другой конец города, а портативки сдохли, я в них далеко не улевитирую. Разве что до ближайшей секвойи. И мать убьет. Она меня за ребенка держит, а переубеждать лень… Ну все, еще увидимся.
-Держи палантир под рукой. Как Клинок. В четверг у нас в кампусе…
-У меня в пятницу семинар, надо готовиться, и еще купить в Центре кролика. А то этот, в дурацком длинном хитоне, как начнет: «Настоящий маг должен уметь точно рассчитать энергию… бла-бла-бла». Вот кого бы я Клинком в задницу ткнул, да боюсь из Академии вылететь. Потому что тогда мать – точно убьет. И собственноручно зароет.
-Троицу твою, точно, я и забыл, мне же тоже туда надо. В смысле, не туда, куда тебя мать зароет, а в Центр сгонять. Черт, опять все рукава в кровище будут. И почему обязательно резать кроликов? Неужели нет другого способа?
-Лаки, не глупи. Был бы другой способ – все бы на него давно перешли. Разрешаю тебе зарезать не кролика, а морскую свинку. Только с казуистикой завязывай.
-Клаус, не выражайся при…м-м, дамах? И вообще, где носит этот дирижабль? Так я точно опоздаю и прибуду ровнехонько на свои похороны.
-Сам ты дама. Можно же энергию по-другому получать. Эльфы как-то справляются…
-Так то эльфы, у них вообще с головой не все ладно. Было бы ладно, не стали бы с нами воевать, сразу же было понятно, кто победит. А так – сколько народу полегло. И ладно бы только эльфы. Ну, и много их теперь осталось? Наша-то магия, получается, надежнее.
-Но есть божественная сила. С ней-то все по-другому.
-Рано торжествуешь, птичка ты наша. Есть артериальная кровь, а есть венозная. Одна в другую все равно не превратиться. Ледь, молчи, я не о деформации объектов.
-Да я вообще уже не понимаю, о чем вы.
-Не обращай на них внимания. Вот я как-то вместе с Лапочкой в Центр сходил – никогда не видел, чтобы девчонка так с Клинком управлялась. Она потом сказала, что специально тренировалось - чтобы им не больно было. А сама «Мстителя» читает. Вроде на вид не дура, я бы на месте Сержа уже давно того… Женился, в общем.
-Женись, тебе будет полезно. И нам тоже – вдруг тебе отец на свадьбу мастерскую подарит? А Серж, думаю, не пропадет, такие не пропадают…Сопротивление материи преодолевается за счет энергии. Энергию получаешь, когда посещаешь Резервный Центр. Нет энергии – нет магии. Вот и все, зачем еще усложнять?
-Да, тебе хорошо говорить - за тебя Ледь хитоны стирает!
-Лаки, ты идиот! Я за него не стираю! Ну ладно, стираю иногда. А он зато готовит – ты бы попробовал его булочки. И вообще, он имеет в виду, что передвижение пешком и, скажем, перемещение в пространстве – почти одно и то же. И энергии тратиться эквив… эквева… В общем, определенное количество. Только разной, дошло? А без энергии далеко не уйдешь. И не переместишься.
-Слушайте, может хватит, а? Троицу мать, какие тут все умные! Один я – просто кроликов режу. Хотя и сам наполовину животное.
-Поэтому на техномага и пошел. Точно животное.
-Нет, на техномага я пошел потому, что материальную магию не понимаю, а психомагов не люблю. Вы – ребята странные, уж не обижайся, Клаус. Почему ты всегда знаешь, когда я смотрю на твою спину?
-А какого черта ты туда пялишься? Джок, ты же техномаг, должен соображать. Вот почему стены меняют цвет, когда у меня меняется настроение?
-Твои стены я могу настроить. Или отключить. Собственноручно. А вот кто настраивает тебя? И вообще, чего радостного – копаться в чужих мозгах?
-Дурак ты, Джокер. В чужих мозгах копаться невозможно. Это тебе в любом учебнике написано. Черным по кристаллу.
-Ага, а эту штуку у себя на голове видел? Чем ты, по-твоему, занимаешься? Ах, усиливаешь мозговую активность? И заодно переводишь символы в привычные? Начиная при этом говорить на любом языке, если его знает собеседник, я не ошибаюсь? Это не называется «копаться в мозгах»?
-Это называется «конвертация психодуховной материи». Обычная ментальная магия, а что такое «конвертация материи» - вон, пусть тебе Ледька объясняет, я не нанимался. А мысли читать невозможно.
-В средние века так не считали. Ты же в Мир играл, что, уже не помнишь?
-О Троица, да там же одни психи жили! Жратвы нет, войны постоянно, смертность повышенная - вот и виделось дьявол знает что! Или как Счастливчик – перышками всякими баловались, ну или чем там…
-Парни, обязательно сейчас об учебе? Может, лучше в «Дохлую кошку» и погуляем до утра? Там вчера свежую корнеплодку завезли, я знаю. Раз уж у нас тут сегодня – полное чмо.
-Прикончи его.
-Лаки, я имел в виду не тебя, а - чисто мужское общество.
-Санта, есть что-то, чего ты не знаешь? И вообще, у тебя что, правда денег много? Тогда одолжи! А лучше, подари.
-Рубашку видишь? Паучий шелк, живая вытяжка, ручная работа, большие бабки… С виду и не скажешь, верно? Так вот, я еще только родился, а предки уже для меня трастовый фонд открыли. Правда, потом оба погибли – один на войне, вторая поехала в Лихтенштейн кататься на лыжах и докатилась – до ближайшей лавины. А когда нашли – оживлять уже поздно было. Не парьтесь, давняя история. Меня дядя воспитывал, вернее, как воспитывал… Ну, он же военный, к тому же офицер, летчик, ему дома не слишком-то сиделось. В общем, жизнь коротка – надо успеть все прогулять. А буду один прогуливать – сопьюсь.
-Ты и так сопьешься. И кто еще из нас счастливчик?
-Не завидуй. Я же согласен честно поделиться. Ну, кому тут еще бургундского? Или все-таки в «Дохлую кошку»?
-Прикончи себя.
-Да все хорошо, расслабься…


Пятый общий закон магии. ЗАКОН АССОЦИАЦИИ.
Если две системы имеют общие элементы и взаимодействуют через эти общие элементы, то управление одной системой способствует управлению другой в зависимости от количества вовлеченных общих элементов. Если психомаг работает не конкретно с объектом, а с человеком, который общается с этим объектом, есть большая вероятность, что при умелом использовании «среднего звена» на объект все же будет оказано воздействие, которое было запланировано изначально.



Это была любовь с первого взгляда.
Он помнил этот запах – свежий и ароматный, ворвавшийся в очищенное от лишних мыслей сознание откуда-то из далекого детства, когда он мог по цвету определить, из чего состоит скошенное для лошадей сено. К примеру, золотистое – значит, из злаковых трав, чуть подмокших во время уборки, а иногда, после долгого стояния в скирдах на солнце, они приобретали белесый, но все равно приятный оттенок.
Впрочем, из всех лакомств Принц предпочитал обычный сахар – и он специально останавливался возле магазинчика, чтобы принести крылатой лошади ее любимое лакомство. А потом – долго-долго поглаживать вспотевшей от волнения ладонью лошадиную морду и смотреть в умные и печальные, кажется – все понимающие глаза. А может, Принц действительно понимал – если бы он в тот, первый раз не снял с себя Клинок и не отбросил его подальше к стене, то тот вряд ли подпустил бы его к себе ближе, чем на безопасное расстояние.
Кажется, Принцу не нравились люди с Клинками. Но он ничего не имел против них же, но без Клинков.
Когда-то он был специалистом по общению с лошадьми. Знал, как ее чистить, кормить, ухаживать за копытами, придать нарядный вид и осмотреть на предмет заболеваний. Должно быть, поэтому Принц беспрекословно дал себя оседлать – хотя, какое там седло, он попросту вцепился напряженными руками в мягкую гриву и уже через секунду почувствовал, как в ушах у него свистит ветер, под ногами ходят теплые бока, а перед изумленными глазами мелькает конструкция купола и белоснежные крылья лошади, совершающие взмах за взмахом, как еще не изобретенный ни людьми, ни магами вечный двигатель.
Это было прекрасно. Настолько прекрасно, что он второй раз за день совершил непростительную для будущего профессионала вещь: совершенно забыл про Клинок. Вместо того, чтобы поднять его и постараться уничтожить следы своего пребывания в этом ангаре, он без сил и единой мысли в голове упал лицом вниз на свежее сено, даже не пытаясь сосредоточиться.
И сразу почувствовал этот запах, в котором смешивались рожь и полевые травы, и от которого сердце вдруг забилось часто и сладко.
Тысячелистник, донник, незабудки, мята, душистый колосок – здесь, на островах, таких не росло и не могло расти, потому что они дрейфовали над Океаном в совершенно другой от родного дома стороне света. И сено. Коричневое – клеверное, зеленоватое – бобовое, совсем зеленое – значит, слишком много люцерны, цветущей в поле неприхотливыми желтыми пятнами…
Даже сквозь сон Клаус почувствовал неладное и нахмурился. Нет, дело было не в ностальгии, сейчас она была очень кстати. Просто чувствительные ноздри сами собой затрепетали, реагируя на новый запах, вторгшийся в до боли знакомую гамму. Не открывая глаз, Клаус медленно повел головой, инстинктивно принюхиваясь. Запах был приятным и тоже знакомым, а еще – очень сильным. Словно его источник находился совсем рядом – как если бы его обнимал кто-то, кого он очень хорошо знал. Например, Ледомир или…
Распахнув глаза, Клаус резким ударом в грудь заставил Санту испуганно отпрянуть. От неожиданности или боли тот закашлялся, сидя на корточках, широко разведя обтянутые джинсами тощие коленки и не сводя с однокурсника удивленного взгляда. Надеясь, что он еще спит, Клаус крепко зажмурился и пару раз встряхнул головой. Снова открыл глаза – Санта перестал кашлять и теперь просто разглядывал его так, будто увидел впервые.
-Ну, ты даешь, – хрипло произнес он и снова кашлянул. – Не завидую я тому моду, который будит тебя по утрам.
-Не трогай мой будильник, мы с ним отлично ладим, - голос Клауса прозвучал еще более хрипло, а горло вдруг словно оцарапало изнутри. Должно быть, виноват ветер, который он чувствовал, пока летал под куполом ангара на лошади с гигантскими белоснежными крыльями. Встревожено поискав взглядом Принца, Клаус успокоился – конь спокойно стоял в углу и с аппетитом жевал сено, кося в их сторону хитрым черным глазом. Кажется, он был доволен, и Клаус невольно усмехнулся.
-Уже лучше, - Санте не шел саркастический тон, но, оказывается, он был способен и на него. Ну, не человек – а сплошные сюрпризы. - Когда ты улыбаешься, то почти похож на нормального парня. Я бы посоветовал тренироваться по утрам перед зеркалом… Эй, постой, я ничего не сделал!
-Сделал, - прошипел Клаус, ожесточенно сверкая карими глазами (где он оставил декодер в этой бешеной скачке – оставалось загадкой даже для него самого). Теперь он стоял на четвереньках и одной рукой удерживал Санту за ворот рубашки. Той самой, из паучьего шелка, живая вытяжка и большие бабки. «Которых ты сейчас лишишься», - злобно подумал Клаус, сильнее сжимая кулак и не обращая внимания на ладони Санты, пытающиеся его разжать.
-Ну да, сделал, но не с тобой же, - попытался защититься тот, но Клауса это разозлило еще больше. Он рявкнул:
-Так какого черта ты здесь забыл?!
-Такого же, какого и ты! - вдруг рявкнул в ответ тот. Принц насмешливо фыркнул в опасной близости от обоих, и это заставило Клауса разжать кулак. На руке от перенапряжения вздулись вены, он сел на охапку сена, где еще пять минут назад спокойно дрых, вспоминая славное и далекое прошлое. Провел рукой по волосам, с ужасом обнаружив, что они больше похожи на небольшое гнездо, которое свили полевые пташки. Снова чертыхнувшись, Клаус принялся вытаскивать соломинки, не глядя в сторону Санты. Ему вдруг стало немного стыдно – ну и зачем, спрашивается, так распускаться? Взрослый же человек. А ведь если бы не Принц, возможно, он бы уже прижимал однокурсника к земле, одновременно превращая его лицо в кровавую кашу точными ударами кулака. А это было бы уже просто нечестно – в конце концов, они в разных весовых категориях.
Наверное, решил Клаус, я просто не люблю расписываться в своих небольших слабостях. Которые, кстати, на сей раз грозили большими неприятностями в Академии Пантеона. Впрочем, об этом следовало думать раньше – еще полгода назад, когда он впервые попробовал подойти к Принцу ближе, игнорируя размах крыльев и возможность получить неплохой удар копытом.
Теперь уже жалеть поздно – в таких вещах либо делать, а потом не раскаиваться, либо не делать вовсе.
-Как ты меня нашел? – мрачно поинтересовался Клаус, скосив глаза на Санту, который уселся поодаль и задумчиво вертел между ладоней какую-то несчастную травинку.
На пальце у него красовался почему-то на этот раз не перевернутый фамильный перстень. Невольно разбираемый любопытством, Клаус присмотрелся – потемневший от времени металл, драгоценный камень, летящая над морем чайка (видимо, герб) и какие-то буквы. Ничего особенного.
-Заметил Клинок, - сказал Санта, под тяжелым взглядом Клауса повернул перстень камнем внутрь и сунул травинку между капризно изогнутых губ. «Девушкой бы тебе родиться», - презрительно хмыкнул Клаус, сильно подозревая неладное, а Санта спокойно пожал плечами:
-Как видишь, у меня тоже его нет. Пришлось снять, он людей с Клинками на дух не переносит. Умный, скотина такая. А без Клинка все в порядке, опыт не пропьешь.
-Значит, ты тоже по его душу? - сообразил Клаус, кивая в сторону пегаса. - А я-то думал, что один вконец рехнулся. Где держаться в седле научился?
-Дома. В фамильном поместье, - Санта улыбнулся, но почему-то невесело. – На самом деле, это, скорее, целый замок. Я же говорил, у нас старая семья, традиции и все в этом роде. Ты даже не представляешь, что я еще умею.
-Почему не представляю? Например, ты умеешь доставать людей, - Клаус встал, потянулся и, запрокинув голову, сумрачным взглядом осмотрел ангар с огромной куполообразной крышей.
-Ты в курсе, что рано или поздно его убьют?- неожиданно для самого себя уточнил он. Санта все так же безмятежно кивнул:
-Знаю, столько энергии на дороге не валяется. Придет кто-нибудь вроде тебя или меня и перережет ему глотку Клинком. Скорее всего, это будет кто-нибудь из научников. Хотя я бы предпочел, чтобы это сделала Лапочка, у нее есть сердце, а здесь это такая редкость… Хочешь, признаюсь? Я до сих пор иногда морщусь. А ты?
-А я нет, было бы из-за чего. Хотя на Принца – рука не поднимется, - признался Клаус и, подумав пару секунд, снова сел рядом. Шея затекла, и понадобилось минут пять, чтобы как следует размять ее рукой. Весь злобный настрой пропал, будто бы развеянный в дымке тайны, которую они теперь будут хранить вместе – даже когда Принца уже не будет в живых.
Злиться на собственного сообщника – просто глупо. А вот предупредить его кое о чем следовало.
-Если ты хоть кому-нибудь заикнешься о том, что Клаус Миллер может по-глупому привязаться к животному, предназначенному в резерв, то я за раз тебе снесу башку и не посмотрю, что… гм, ведешь себя как девчонка, - замялся он в конце гневной фразы, а Санта только весело рассмеялся:
-Грозен, ничего не скажешь. Наверное, весело запугивать более слабых? Ладно, так уж и быть, давай обменяемся секретами, так ты сможешь быть уверен, что я буду молчать. Значит, так: я никому не скажу про Принца, а ты никому не скажешь, что я переспал с Лаки.
-Очень полезная информация, - едко заметил Клаус и потер переносицу. – Я не такой идиот, каким ты меня, похоже, считаешь. К этому все и шло, верно? Ну, а мне-то какое дело? Хоть с ректором, только…
Он хотел было добавить «держись подальше от Ледомира», но передумал – зачем подавать этому придурку такую интересную мысль? В его тихом омуте и так, похоже, водятся самые настоящие черти. Они немного помолчали, вдыхая запах свежего сена и слушая довольное фырканье Принца, а потом Санта пошевелился:
-Я все равно хотел тебе сказать.
-Зачем? – равнодушно поинтересовался уже расслабившийся Клаус, который занимался тем, что уговаривал себя встать и пойти поискать декодер. Уговаривал – и никак не мог уговорить.
-Потому что ты единственный, кто может за ним присмотреть. Сам я, боюсь, не справлюсь – я не такой уж хороший человек. Вернее, не хороший, не плохой. Какой получился, - Санта повернул голову и прищурился. Взгляд у него был внимательный и уж никак не бессмысленный. Но Клауса не так-то легко было сбить с толку.
-Я похож на няньку? – холодно уточнил он. – Если одному из моих приятелей хочется ломать себе жизнь, запихивая в рот всякую дрянь, вроде перышек и… ну, ты понял, то это – в любом случае, не мои проблемы. Запомни раз и навсегда – мне действительно все равно.
-Значит, придется тебе показать, может, тогда поймешь, - Санта решительно поднялся. Клаус утомленно посмотрел на него снизу вверх:
-Очередные фокусы? Можешь охмурять наш курс. Хоть всех сразу. Можешь даже прыгнуть в постель к Дэну Уоллесу. Только будь добр, оставь меня в покое, иначе…
-Я понял, снесешь башку, - Санта поморщился. – Святая Троица, и откуда такие выражения? Где тебя только воспитывали… Ладно, проехали. Раз уж мы здесь, завернем кое-куда по дороге?
-Нет, – коротко ответил Клаус и поднялся, отнюдь не собираясь никуда идти с этим голубоглазым придурком. Который только интригующе улыбнулся:
-Тебе понравится. Я уверен, ты не будешь болтать. Ты не похож на человека, который будет много трепаться.
Походя к огромной широкой лестнице уже с Клинком на поясе, Клаус с неудовольствием отметил, что при его появлении защитная арка начала переливаться розовыми искрами. Должно быть, уже успела привыкнуть к частому посетителю этой секции Центра. Что ничуть не польстило Клаусу, потому что в другой раз могло его выдать. Поднеся к ней кристалл доступа, он дождался, пока будет снята защита, а затем от души пнул стену арки ногой. Восстановившееся за ними защитное поле даже вибрировало от негодования.
Ну и пусть, лучше уж враждебность окружающих модов, чем явное указание на правонарушение, которое грозит если не отчислением, то, по крайней мере, строгой выволочкой в магистрате Академии Пантеона. Только представить, как будет доволен Дэн, если этот маленький секрет выплывет наружу. Клаус недоброжелательно покосился на Санту, который неожиданно дернул его за рукав свитера:
-Нам туда.
-Ох, ну ничего себе… Откуда у тебя это? – поразился Клаус, глядя на то, как Санта выуживает из специального кармашка на поясе целую связку мерцающих разными цветами кристаллов.
-Да здесь же доступы почти ко всем секциям на этом этаже! Ты что, из внешней разведки? Шпион с материка? - ужаснулся он вроде бы в шутку, хотя, честно говоря, при виде такого могущества в руках обычного студента, еще даже не сдавшего экзамена на бакалавра, испытал самый настоящий шок.
-Ну да, и дядя у меня летчик… Не говори ерунды, просто я очень любопытный, умею нравиться людям, и еще у меня есть деньги, - Санта хладнокровно выбрал из всех кристаллов тот, в глубине которого вспыхивала синяя искра, и, окинув настороженным взглядом пустое пространство лестницы, решительно повернул вглубь коридора. Освещения на этаже почему-то не было, и Клаус, которому уже стало интересно, чем закончится эта авантюра (в конце концов, он сам нарушил правила, и теперь оставалось только нарушать их дальше), молча последовал за ним, стараясь не шуметь. По пути Санта словно невзначай поинтересовался:
-Кстати, а ты где взял доступ? Я так понимаю, есть еще какой-то секрет?
-Нет никакого секрета, - ответил Клаус, начиная привычно злиться. Этот парень слишком много на себя берет. Впрочем, почему бы ради разнообразия не сказать правду?
-Мне дал его один фонарщик.
-Кто? – от изумления Санта даже остановился. Окинул Клауса недоверчивым взглядом и разочарованно скривился:
-А, ты шутишь… Не знал, что умеешь. Пожалуйста, не хочешь – можешь не говорить.
-Обиделся? Ну, точно как девчонка. Я же говорю, нет никакого секрета, - Клаус недовольно поморщился. Ну да ладно, сказал «а» - говори и «б»…
- Меня привез на острова один человек. Это было в далеком детстве, я даже не помню его лица. Помню только, что он был фонарщиком, но с тех пор никогда его не встречал. А перед тем, как отдать в Начальную Школу, он дал мне этот кристалл. Сказал, чтобы не терял ни в коем случае. Я и не потерял.
-Занимательная история, - Санта провел рукой по лбу, к которому от пота прилипли черные завитушки челки. Должно быть, тоже волновался. – Хотя мне равно кажется, что ты пошутил. А если нет… Случайностей не бывает. У магов, во всяком случае, точно. Может, он хотел, чтобы ты попал к Принцу? Или даже чтобы встретил там меня, и мы вместе пошли смотреть то, что я тебе сейчас покажу?
-Это было бы возможно, если бы маги умели предсказывать будущее, - Клаус саркастически хмыкнул. – А так как это невозможно, то я предпочитаю думать, что кто-то действительно пошутил. Только не я, а этот фонарщик. Жаль, я не помню его имени.
-Я читал, такое бывает. Называется «частичная амнезия». Слушай, а тебя по голове в детстве никто не бил?... Ну вот, пришли, - каким-то чутьем Санта нашел в темном коридоре нужную арку. Подрагивающими от напряжения пальцами поднес кристалл и, полыхнув синими искрами, защита исчезла, открыв путь в новое помещение. Судя по отсутствию легкого ветра – гораздо более меньшее, чем ангар, в котором содержался Принц.
-Может, зажечь свет? – не слишком уверенно предложил Клаус, заглядывая внутрь. Он почувствовал, как рядом в кромешной темноте тяжело дышит Санта.
-Я не уверен, что это безопасно, может остаться след. В прошлый раз я не рискнул, воспользовался обычной зажигалкой, - предупредил юный нарушитель семейных традиций. Клаус подумал и решил:
-Если бы здесь кто-нибудь бы, он бы работали при свете. Значит, никого нет. Заклинание простое, излучение рассеется быстро. Мог бы и сам догадаться, - он сложил пальцы в нужную комбинацию и удовлетворенно полюбовался, как магический шар, получившийся приятно-золотистого оттенка, делает все вокруг гораздо менее мрачным.
-Вот видишь, я прав. Я всегда прав… Ну, и что там внутри?
-А ты зайди и посмотри. Я пока здесь подожду, хочу, чтобы ты сам понял, - в голосе Санты прозвучало глухое ехидство, и Клаус, хмыкнув, переступил высокий порог.
Подсознательно он уже ожидал увидеть паутину по углам и низкий полусводчатый потолок, иначе к чему весь этот пафос? Но вместо этого словно очутился в театре – не слишком большое помещение будто делилось на две части невидимой преградой. Там, где стоял Клаус, не было ничего, кроме гладких белых стен, которые начинали фосфорически светиться, когда магический шар, повинуясь движению пальцев Клауса, подлетал ближе. И гасли, когда он удалялся. Вероятно, они были сделаны из материала, способного отражать свечение, но явно рассчитаны на нечто большее, чем простенькое бытовое заклинание.
Белый цвет стен доходил ровно до середины комнаты, а дальше начиналось пространство, как показалось Клаусу, полностью укутанное в ковры. Тяжелые, большие, явно теплые, с длинным мохнатым ворсом - как раз такие, по которым любят ступать усталые ноги. Бархатные драпировки на стенах, вероятно, превосходно глушили звуки. И множество подушек, разбросанных по коврам и словно приглашающих прилечь и отдохнуть.
Словом, эта часть больше походила на спальню в восточном стиле, чем на лабораторию, или на театральную сцену, подготовленную для выступления. А когда Клаус сделал шаг ближе, пытаясь разгадать загадку этой странной комнаты, то его сердце внезапно на какую-то секунду замерло, словно предупреждая. Оно могло бы и не стараться – лучший студент на своем профиле уже тянул руку к декодеру. Один поворот самоцвета, инкрустированного в металл возле виска – и он уже понял, в чем дело: хотя вокруг по-прежнему стоял полумрак, от второй части комнаты, несмотря на видимый уют, отчетливо исходила непонятная угроза.
Декодер беспомощно пискнул, пытаясь понять, какого рода магия была применена при оборудовании этой секции, и Клаус мрачно скривил уголки губ. Значит, если это магия, то такая, которая требует опыта, какого у него еще не было – ни чтобы ее создать, ни чтобы просто распознать.
Он мысленно представил себе, что находится в камере отсечения внешних воздействий, и глубоко вздохнул, привычно сосредотачиваясь.
Если нельзя распознать – значит, можно хотя бы проанализировать. Судя по данным, поступающим в его мозг с помощью декодера – довольно хитрого артефакта, который до сих пор его ни разу не подводил, в помещении не было никого живого, кроме него. Санта, мнущийся за порогом, разумеется, не в счет. Никто не прятался в коврах или в груде подушек. Переключив декодер на режим сканирования, Клаус озабоченно нахмурился: надо же, ни единой мыслеформы, ни намека на наличие здесь чужой психологической матрицы, словом, помещение казалось абсолютно пустым.
И все же что-то обладающее живой энергией здесь было.
Это чувствовал даже не Клаус, расстроенный фактом, что декодер не всегда помогает в таких экстремальных случаях (эх, сейчас бы ту штуку, которая болталась на голове у Оленя!). Это чувствовала его обостренная интуиция. Может быть, даже не совсем живое – потому что невозможно, чтобы живое существо не думало, не испытывало эмоций и даже не подчинялось инстинктам. Хотя они же – внутри Резервного Центра, в одном из его хитросплетенных лабиринтов, а значит, все возможно. Клаус облегченно выдохнул: должно быть, в этой секции держат пробную модель какого-нибудь артефакта из тех, что не купишь так просто в соответствующем магазине.
Но если это артефакт, то уж никак не биомагический, потому что даже у модов есть мысли - правда, очень нехитрые….
-Ну, теперь дошло? Она странная, правда? Сейчас она нас услышит, – мягкий голос Санты, почему-то говорящего с взволнованным придыханием, прозвучал в опасной близости от спины Клауса, но последний, которому декодер уже доложил о появлении в помещении новой психологической матрицы, не стал оборачиваться. Он, наконец, сообразил, вернее, заметил - драпировки, украшающие стены второй части комнаты, в самом верху едва уловимо шевелились, будто из-за сквозняка.
Но если здесь и мог быть сквозняк, то он, скорее всего, шел откуда-то из отверстия, которого Клаус не видел. А поскольку он уж осмотрел все, что можно, то вероятнее всего, в комнате не было только одного – потолка…
Это произошло так быстро, что Клаус даже не успел моргнуть. Просто что-то вдруг издало резкий свист, и ему все же пришлось зажмурить глаза, потому что так свистят рассекаемые с огромной скоростью потоки воздуха. Разумеется, Клаус ничего не почувствовал – невидимая преграда оказалась весьма надежной штукой. А когда открыл глаза, то, наконец, увидел то, что обещал Санта. В первый момент ему показалось, что он все еще спит на свежескошенном сене и проваливается все глубже в какой-то сюрреалистический сон – она действительно была очень странной.
Прекрасная, даже обжигающая своей красотой, обнаженная, сияющая белизной кожи, с похожими на живое пламя волосами и огромными, невыразимо печальными глазами, полными серого пепла и без зрачка.
И – с не менее огромным птичьим клювом, который тут же раскрылся, чтобы продемонстрировать острые зубы, насаженные по краям, как у акулы, и длинный, тонкий, раздвоенный на конце язык.
-Святая Троица! – Клауса передернуло. Он рывком снял декодер, не желая больше чувствовать отсутствие у этого существа хоть чего-нибудь человеческого. – Вот это мерзость!
-А по-моему, она очень красивая, - не согласился Санта. – Гораздо красивее многого, что есть в Центре, уж поверь мне. Ты мои кристаллы видел, я в этом крыле почти все осмотрел, интересно ведь. Удивлен, что ты сейчас не разглядываешь ее грудь. Если бы я предпочитал девушек, то не отказался бы с ней переспать.
-Ты вообще о чем-нибудь другом думаешь? Где тебя только воспитывали? – припомнил Клаус его же слова. – Мне отвратительна даже мысль о том, чтобы переспать с чем-то модифицированным!
-Она не мод, - возразил Санта. Он стоял очень близко, но едва дотягивался Клаусу до плеча. – Сам не чувствуешь? Так одень декодер!
-Черт. Дьявол, - поправился Клаус. Он вытер с висков выступившую испарину. – Действительно, у тех хотя бы пара мыслишек водится. И все - про жратву. Но это… Как думаешь, откуда она взялась?
-Из Дикого Леса? Вырождающаяся материя? Кто-то из древних существ? Из космоса или параллельного мира - я-то откуда могу знать, – закономерно пожал плечами Санта. – Я думал, ты что-нибудь поймешь. Ты же у нас лучший.
-Но не всемогущий, - рассеянно заметил Клаус. Он еще раз посмотрел на гарпию (так он уже про себя окрестил это создание с телом прекрасной женщины и головой чудовища), которая как раз занималась тем, что возила раскрытыми ладонями по невидимой преграде, словно пытаясь пробраться наружу. Ее глаза не изменили своего выражения ни на секунду, серый пепел в них заменял все остальное, и Клауса снова передернуло – теперь он, наконец, догадался, что Санта имел в виду.
По крайней мере, он точно знал, у кого еще был точно такой же цвета глаз. Клаус опустил голову, стараясь избегнуть пристального, но ровным счетом ничего не выражающего взгляда из-за невидимой стены.
-Крылья, - глухо сказал он. – Ты увидел ее крылья, верно? Я все время думал, что он вживил себе артефакт… Но как это может быть? У нее же нет разума. То есть, нет – вообще! Даже инстинктов, хотя я не понимаю, как такое может быть…
-Да, на редкость безмозглое создание. Видимо, ребенок пошел в отца, - отозвался Санта обычным безмятежным тоном. – Лаки хоть раз заикался о том, кто его отец?
-Н-нет… не помню. Кажется, нет. Думаешь, это случайность? Или… или они проводили эксперимент? Но зачем?
-Знание, - пожал плечами Санта. Его голос вдруг стал громче и уже не таким спокойным. – Наш культ. Наша вера. Наш гимн и флаг. То, ради чего мы живем и работаем. Ему повезло, что его просто не уничтожили – ты хоть представляешь, что будет, если кто-нибудь узнает, что в стенах Академии Пантеона находится вполне разумный гибрид человека – и вот этого? И ты думаешь, они оставили его в покое? Клаус, куда он уходит по ночам? Видел ли он хоть раз свою биологическую мать? Понимает ли он, что рано или поздно ее прикончат так же, как Принца и остальных? Он уже принимает перья и спит со мной – много ли ему еще осталось до того, чтобы окончательно сорваться? Сколько еще секций в этом чертовом Центре, к которым я не смогу получить доступ даже за большие деньги?...
Клаус позволил ему сказать все это на одном дыхании, а потом резко развернулся - и от души влепил оплеуху, про себя злорадно улыбаясь. Словно споткнувшись о последнюю фразу, Санта замолчал. Его голубые глаза на какое-то мгновение действительно стали удивительно бессмысленными.
-Прекрати истерику, - поморщился Клаус. – И давай серьезно. Ты привел меня сюда. Ты показал мне ее. И что, по-твоему, мы теперь должны сделать?
-Не знаю, - тихо ответил Санта, потирая щеку ладонью. Ожесточенно нахмурившись, он пояснил: - Я на самом деле не знаю.
-Зато я знаю, - Клаус сделал мимолетное движение пальцами, и светящийся шар погас. Одновременно с ним погасли и стены, и в мгновенно окутавшей их темноте они услышали недоуменно пощелкивание клюва разочарованной гарпии. Потом раздался знакомый свист – и глухое клекотание уже откуда-то верху.
-Клаус, ты в порядке? – первым нарушил тишину Санта. Он нервно сглотнул, а может, просто послышалось. Клаус собрался с мыслями:
-Ты высказался, а теперь послушай меня. Я все понимаю – благородство в крови, зов предков, комплекс героя и все в этом духе. Но спасать кого-либо здесь уже поздно. Да и за Лаки я присматривать не стану. Он – вполне взрослый человек, для того, чтобы принимать наркотики и заводить интрижки с мужчинами. Значит, сам разберется.
-А с виду ты не такой жестокий, - заметил Санта в темноте. - Долго учился притворяться?
-Да, потому что только так можно стать лучшим – если быть жестоким и уметь притворяться, - резко ответил Клаус. - Когда мы выйдем отсюда, не вздумай сказать мне ни слова о том, что мы видели. Я не хочу обсуждать это снаружи. Я вообще не хочу это обсуждать. Я предлагаю сделать выбор прямо сейчас – раз и навсегда. Вот что, друг мой Санта, парень с широкой душой, трастовым фондом, фамильным перстнем, который ты прячешь, и дядей-летчиком, ответь мне на один маленький вопрос: зачем ты вообще стал магом? Почему просто не пошел в армию, как все остальные в твоей семье?
-Я хотел… - Санта откашлялся и, прочистив голос, уже раздраженно заметил: - Черт, Клаус, это не так просто, как ты думаешь!
-А по-моему все просто, - Клаус заметил, что его голос тоже звучит довольно зло, но решил не обращать на это внимания. – Я был маленьким мальчиком, и я не помню его лица, но я очень хочу найти того, кто меня сюда привел. Чтобы поблагодарить. Потому что там я был – всего лишь человеком. Не магом. Не тем хорошим моряком, который спасает себя сам. Я мог вырасти и стать кем угодно, но никогда бы не получил того, что получаю здесь. Мир внизу катится в тар-тарары, ты хоть слышал, что скоро будет новая война? Все об этом говорят. Рано или поздно этот мир вообще пойдет ко дну, как прогнившая лодка, – и как ты думаешь, кто выживет?
-Крысы, - хмуро съехидничал Санта.
-Правильно. Крысы всегда знают больше, чем капитан корабля, хотя он думает, что знает про свой корабль все, - убежденно сказал Клаус. – А я собираюсь быть той крысой, которая покинет корабль в числе первых. Настоящей ученой крысой. Лучшей из крыс, понимаешь?
-Это мания величия, - все так же хмуро отразил издевку Санта. - Опасное заболевание. Боюсь, здесь этим больны все.
-Понимаю. Сейчас ты еще скажешь, что мы убийцы, - хмыкнул Клаус презрительно. А в ответ неожиданно услышал легкий смешок.
-Вот уж нет. Охотники добывают дичь, пастухи пасут стадо, крестьяне держат свиней и коров, чтобы ими питаться. Солдаты убивают других солдат на войне. Люди казнят убийц и насильников, чтобы защититься от опасности. Мы убиваем животных, чтобы получать энергетическую подпитку. Ни они, ни мы не делаем этого со зла или без необходимости, и я лично плюну в физиономию того, кто хоть раз назовет нас убийцами.
-Рад, что ты хоть это осознаешь, - Клаусу уже до смерти надоело стоять в этом странном помещении, словно они и впрямь ждут, чтобы их кто-нибудь нашел и наказал за излишнее своеволие. – Итак, твой выбор, герой?
-Как далеко мы можем зайти в своем стремлении к знаниям, Клаус? Всегда ли цель оправдывает средства? – Санта вздохнул и, судя по звуку, потер лоб. – Если бы они не оставили его в живых… Но они оставили. Потому что не хотели убивать разумное создание. По крайней мере, я старюсь в это верить. На самом деле, я сделал свой выбор, когда ехал сюда. И я коней на переправе не меняю. Это у нас семейное.
-Вот и славно. Может, тогда мы, наконец, выберемся отсюда? – Клаус решительно шагнул к порогу, смутно опасаясь, что их ждет какая-нибудь магическая ловушка, разгадать смысл которой ему пока не дано. Но ловушки не было, арка вполне свободно пропустила их обратно, и, уже оказавшись на лестнице, Клаус добавил:
-Что тебе делать с Лаки – решай сам. Я не собираюсь никуда ввязываться. Это - не то, что мне нужно.
-Да уже дошло, - отмахнулся Санта уже весело. – Ничего, разберусь. И он, надеюсь, тоже… А теперь, я так понимаю, мы забудем все, что здесь случилось, и будем спокойно жить и учится дальше? Разумно, я согласен – но только не все. Есть одна вещь, которую лично я забывать не стану. Ни за что, даже не уговаривай.
-Какая? – нахмурился Клаус, которому очень не понравилась игривость, мелькнувшая в голосе юного нарушителя семейных традиций. Он как раз успел обернуться, чтобы встретиться лицом к лицу с Сантой, который для этого специально встал на цыпочки и вытянулся всем своим худощавым телом. От него приятно пахло – вероятно, хорошими духами, взгляд загадочно туманился непонятной дымкой, а голос звучал вполне спокойно и дружелюбно, когда он выдохнул почти в лицо Клаусу:
-Оказывается, у тебя – карие глаза!
-Да пошел ты, - только и нашелся, что ответить Клаус, и больше они в этот день уже не разговаривали.



Шестой общий закон магии. ЗАКОН НАИМЕНЬШЕГО ДЕЙСТВИЯ.
Чем менее насильным является магическое действие, тем меньшее сопротивление материи любого рода оно вызывает. Поэтому магия оперирует всеми известными универсальными фундаментальными законами природы, стараясь не нарушать баланса, а приспосабливать изменения под уже существующие науки. Любой психомаг знает, что чем сильнее вы навязываете человеку свою волю, тем сильнее он ее отвергает, а вместе с отвержением сильнее и желание ее нарушить, поэтому необходимо точно рассчитать псионическое воздействие, чтобы добиться желаемого результата.


В последнее время Джокер учился и работал в мастерской как-то без души. Поэтому он решил уволиться и уехать из Зурбагана к мать твою Троице – но, к несчастью, ему пришлось бы иметь дело с работодателями в виде собственных родителей. Поэтому он все еще колебался. В конце концов, решил: скажу матери завтра, а то начнется: и когда ты определишься, учится не хочешь, работать тоже, посмотри на Клауса, дружи с Клаусом, от остальных только неприятности. А как, спрашивается, дружить с Клаусом, если у Клауса только одно на уме – как бы подкатить к преподам и получить высший балл. Даже доску после лекций вытирает, типа, добровольно – мне нетрудно, а симпатия обеспечена… Стратег. Особа, приближенная к императорским кругам. Нет уж, не надо Клауса. Мы, баски, народ гордый, задницы не лизали и лизать не будем. Лучше связаться по палантиру с Сантой, он свой парень – но Санта уже связывается с ним сам. Девушка, Смольный? Тогда - мне бы девушку… А не шел бы ты лесом, ворчит Джокер, прошаркивая в домашних тапочках отца на кухню – поставить кофе и немного отогреться от ледяных объятий сна. Расшвыривает по пути модов, своих и чужих, пинками обоих ног – достали уже, не дом, а зверинец какой-то.
По мнению Джокера, родители, как и все другие в этом городе, слишком сильно привязываются к коврам, диванам и холодильным камерам. У них ведь не может быть нормальных домашних животных, верно? Как можно любить тех, кого каждый день убиваешь? Ну, или через день, суть от этого не меняется. Вот и остаются живые ковры и сияющие обои – черные, голубые, серебряные, трехмерные, уходящие вглубь пластами, на любой вкус и цвет…. А он иногда не прочь вырубить излучение по всему дому и посидеть в пустой комнате, где по углам шевелиться какая-то невзрачная, безмозглая и лишь вечно голодная гадость. Поэтому техномаги обычно не любят модов, которыми занимаются. Посмотришь на них выключенными – отрезвляет. А другие просто не знают. Или не думают. Может, Клаус догадывается, психомаг долбаный, вечно с этой уродливой штукой на носу, никто уже и цвета глаз его не помнит.
Конечно, догадывается, иначе почему у него вместо любимых ковров – Ледь под боком, нашел ведь комнатного зверька, зараза.
Джокер скармливает модифицированной плите тарелку вчерашней овсянки, щелчком пальцев разжигает огонь и зевает. Он всегда спит мертвым сном, в отличие от Лаки, какого-то вечно сонного. А меньше трахаться надо, да и наркота – это зря, к «Источникам», говорят, с ходу привыкаешь. Нет уж, у мага должна быть крепкая психика – как иначе они смогут набирать энергию, ведь ясно, что каждому когда-то придется начинать убивать уже не беззащитных зверюшек. Перерезать глотку мантикоре – это уже не просто забава. Интересно, а сколько энергии можно хапнуть, если убить, скажем, дракона? Санта весело смеется на том конце палантира и предлагает – мол, оставь драконов в покое, они, наверное, отличные парни, лучше давай прошвырнемся вечерком в Даунтаун? Джокер трет глаза ладонями и снова зевает.
Давай, а куда швыряться будем? В «Дохлую кошку» или, может, в «Стрелка»? Душа Санты желает в «Стрелка». Джокер чешет нос – примета такая. Да, конечно пойду, говорит он, а куда я денусь, на халяву-то? Санта снова смеется, и что-то внутри Джокера улыбается в ответ – вообще-то, Санта прав, «Стрелок» - отличное место, чтобы отдохнуть, по средам там концерты приглашенных с материка оркестров, по пятницам – мюзиклы, а в остальные дни работает танцпол. И никакой охраны – в зурбаганских барах охрана не принята, хотя, может, и зря: все мы маги, все мы человеки – правда, в жилах Джокера течет баскийская кровь, поэтому у него раскосые глаза медового цвета, а вампирскую бледность он приобрел в результате нездорового образа жизни.
В целом, на девушек впечатление производит – когда они с Сантой входят в ресторан, их тут же выбирают мишенью для острых, словно дротики, заинтересованных взглядов. Санта сохраняет спокойствие, Джокер тоже особо не нервничает – а чего нервничать, если у него и так есть все, что нужно для жизни в этом городе: симпатичная, хоть и не смазливая внешность, талант, мозги и влиятельные родители, к тому же – большие друзья их ректора. Даже Олени перед ним расшаркиваются, и в Академии не сильно напрягают, блат он везде блат… а он-то еще собрался все это бросить, идиот? И ведь действительно собрался, и ради чего? Джокер тяжело вздыхает, и Санта ободряюще кладет ему руку на локоть, даже не спрашивая причину. Просто кладет руку – такую теплую, почти горячую, Джокеру неожиданно становится весело. Хорошо, что родители не видели Санту – точно бы не одобрили.
Они садятся за столик, заказывают самый дорогой коньяк, который им приносит создание с красивыми глазами и лошадиным лицом. Она призывно улыбается Санте, тот благосклонно кивает в ответ. Баловень судьбы и зажравшаяся скотина. А сам что, не такой? – подсказывает Джокеру внутренний голос, и он улыбается. Они выпивают коньяк в молчании – говорить почему-то не хочется, атмосфера в «Стрелке» очень теплая и простая, будто бы и нет на свете никакой магии, вот только музыка гремит слишком громко – и, не сговариваясь, просят счет.
На улице они окунаются в жаркую предгрозовую атмосферу. Санта предлагает купить вина, и Джокер соглашается. Ему нравится вот так бродить по городу с бутылкой и никуда не спешить, еще ему нравится, что Санта молчит, а еще ему нравится… Ну и хватит о хорошем. Они идут на открытую, большую и вымощенную булыжником террасу, выходящую на бесконечный небесный простор, у самого края острова Даунтаун. На террасе почти никого нет – в этом городе все вечно куда-то спешат вместо того, чтобы остановиться и полюбоваться на Океан, бесцельно бьющийся внизу. Вот уж кто точно никуда не спешит. Санта, наконец, пьянеет, а Джокер вдруг – наоборот, но, кажется, им обоим надоедает молчать. Ветер пахнет солью, курлычут, расхаживая, наглые откормленные чайки.
Ты никогда не пробовал говорить с Океаном, спрашивает пьяный Санта, а трезвый Джокер отвечает, что нет, никогда, что за бред - говорить с Океаном. Но ты же сочинил про лунных рыб, возражает Санта, это было очень романтично, Санта смеется, а Джокер слушает его с неожиданным удовольствием, потому что смеется Санта хорошо, заразительно, как легкий человек, которому нечего терять, а потому и не страшно. Да никто не сочинял, пожимает плечами Джокер, плечи обдает соленый бриз, Джокер косится на Санту – а ведь он в одной рубахе, даже свой шейный платок уже где-то потерял. Подумав, Джокер скидывает куртку и набрасывает Санте на плечи, нет, я их действительно видел – при полной Луне, шатался здесь как-то один, настроения ни с кем общаться не было, говорит Джокер. Он вынимает портсигар, закуривает, крепкий табак, хороший. Он говорит: только я соврал, что это шуточки наших, на самом деле это – куски вырождающейся материи, та гадость, что осталось от войны. И не такие уж они красивые, рыбы как рыбы. Только лунные.
Дурацкая была война, Санта ежится, Санта пьян, дурацкая и никому не нужная. Но мы победили, Джокер говорит это не слишком уверенным голосом, история никогда не была его коньком, а Санта смотрит куда-то вдаль, почти перегибаясь через парапет набережной: нет, мы не победили. Мы просто положили массу народа, уничтожили всех, кто владел магией, кроме нас, втянули в это материк, погибли люди, эльфы, баски, другие, мой отец погиб на той войне, он командовал подразделением, а я был еще мальчиком. А мой дядя летчик, если будет еще одна война, он тоже погибнет, такие всегда погибают, потому что не боятся. И в Океане теперь плавает такое, что и говорить не хочется, сам же видел. Чего это вдруг материя стала вырождаться? А не иначе, столкнулся военный боевой мод с магией похлеще, вот и началось. Да, кстати, а на чьей стороне были баски? А твои родители, одновременно оборотни и маги, выходцы из Баскии и граждане Зурбагана – за кого они воевали?
Не знаю, не спрашивал, да какая разница, Джокер хмурится, Джокер тоже рассматривает Океан и темнеющее небо, Санта почти прижимается к нему, он печально говорит: будет еще одна война. Так считает мой дядя, он очень любит меня. Клаус тоже так считает, а если в ней снова станут участвовать маги – все здесь и внизу разорвет на маленькие кусочки, Санта поднимает руку и изображает кусочки с помощью пальцев.
Но мы не участвуем в войнах, возражает Джокер, воздух вокруг начинает сгущаться, чайки разлетаются, будет гроза, никакая магия не в силах этого изменить, ему перестает нравиться этот разговор, мы не убиваем людей, говорит он, об этом все знают. Все знают об этом потому, что мы им это сказали, кто мы вообще такие – вероятно, отдельная нация, Санта умолкает, его глаза не блестят, словно он уходит глубоко в себя, а ведь он всегда такой веселый и легкий, Джокеру неуютно, к нему возвращаются странные мысли – о том, что губы у Санты совсем девичьи, нежные и розовые, а щеки гладкие, как у младенца, и кожа будто шелковая. Неправильные мысли, родители бы его по голове не погладили, это если, конечно, не предположить, что их слова тоже какие-то неправильные. А существуют ли на свете правильные слова – он не знает, и Санта, наверное, не знает тоже. Но Санта, вероятно, поймет или хотя бы попытается это сделать.
Я хочу уехать, решает тогда признаться Джокер. Навсегда, на материк, война уже в прошлом, сейчас магов везде хорошо принимают, знаешь, я никому еще не говорил, будешь у меня первым. Джокер поражается, насколько двусмысленно звучит его фраза, правильно, неожиданно соглашается Санта, жизнь надо прожить самому, ресницы у него тоже как у девчонки, длинные, изогнутые, светлые, трепетные. Ты меня понимаешь, дружище, смеется Джокер, ему вдруг снова становится хорошо.
Здесь все, как во сне, говорит он быстро, как одна большая ложь – даже эти булыжники под ногами, они такие теплые и приятные на ощупь, излучением от них несет на пару миль, вернее, несло бы, если бы здесь им все не пропахло, как Лапочка – пирожками. Когда мы обманываем других при помощи магии - это еще не глупо, Джокер снова достает портсигар, но передумывает, ему не хочется курить, ему хочется чего-то другого. Глупо – это когда мы обманываем с помощью магии сами себя, задумчиво делает вывод Джокер и облизывает пересохшие губы.
А почему ты стал геем, Санта, решается он, ведь ты гей, это сразу видно. Санта весело фыркает: я им не становился, а всегда был, и тогда Джокер просто целует его. Он не думает о причинах - из-за лунных рыб или из-за этих дурацких рассуждений о войне, или потому что хочется сделать что-то неправильное, как-то нарушить установленный кем-то другим, не им, порядок. Они целуются молча, жадно, Джокер перехватывает руки Санты и кладет себе на талию, прижимается вплотную, он больше не хочет быть магом, он хочет быть собой, найти себя, быть свободным. Что-то, возможно, пресловутые мозги, подсказывает ему, что сейчас это не так, не в этом к Троице мать городе, где его выдумали родители, выдумали друзья, выдумал он сам.
Выдуманный Мигель Фернандес по прозвищу Джокер, и оттуда только вообще взялось это дурацкое прозвище, ах да, точно, он его сам выдумал, чтобы больше не выдумывать себя, чтобы остановиться и стать просто Джокером, фактически – никем.
Если ты никто, то и терять тебе уже – нечего. А значит, можно быть кем угодно. Не обязательно магом.
Это будет по-настоящему весело, Джокер счастливо улыбается, надо только выбрать время, когда родителей не окажется дома. Интересно, у него кожа везде такая же гладкая, Джокер облизывается, отводит с утонченно-капризного лица черную челку, взмокшую от пота в предгрозовом воздухе, он смотрит Санте в блестящие, пьяные, шальные, понимающие и смеющиеся глаза. Я вижу лунных рыб, говорит Санта, он тянется к оборотню, облизывает его губы, Джокер понимает – это не сон, это – настоящая реальность, самая что ни есть настоящая, он снова целует Санту, но уже жарче и грубее…
И как раз в этот момент над Зурбаганом раздаются первые раскаты грома.


Седьмой общий закон магии. ЗАКОН КОНТАКТА.
Объекты, бывшие друг с другом в физическом контакте продолжают взаимодействовать после разъединения. Любой предмет, которого вы касались, имеет с вами связь, и эту связь опытный маг может затем восстановить, чтобы просмотреть сцену контакта. Любое заклинание имеет свой след, вызванный соприкосновением энергии и материи, и его также можно проанализировать. Любое событие, в котором вы принимали участие, продолжает быть с вами связано, даже если вы от участия в нем устранились.



Говорят, иногда ветер приходит оттуда, откуда его совсем не ждешь.
Лаки сидит на кресле в объятиях собственных крыльев и сладком облаке сигаретного дыма. Сигарета у него в руках, наверное, пятидесятая за день. Изредка Лаки вспоминает о ней и делает одну затяжку – глубокую, отчаянную, как взгляд его глаз пепельного оттенка.
Он точно знает, что с неба не падает ничего – ни за то, что ты есть, ни за то, что тебя родили красивым и высоким.
На другом диване Лапочка и Серж с жаром обсуждают, куда лучше потратить деньги из семейного бюджета. Сегодня им обоим выдали стипендию, закрывшую дыру, которая образовалась после вчерашней вечеринки. Утром они ссорились, а теперь воркуют на диване и предполагают либо купить новый диван, либо сходить на распродажу в Аптауне, там в эти дни большие скидки. Лаки не особо вслушивается, ему не по себе от обычности вечера. Родной кампус, те же предметы, темы разговоров и люди.
И вместе с тем он понимает, что вечер уже опять вышел за рамки обычного и понемногу превращается в фарс.
Например, ему очень не нравится, как Серж иногда отрывается от разговора со своей подругой, бросая в его сторону очень странные взгляды – словно ему хочется что-то спросить, но он никак не решается это сделать. В конце концов, Лаки поднимается и выходит на кухню. Достает из настенного бара бутылку коньяка и рассеянно наливает себе рюмку. Подумав, выплескивает коньяк в обычный стакан и доливает сверху по самый край. Не стоит, конечно, этого делать, но других способов забыться он уже давно не знает. Разве что засунуть в рот «Источник номер пять», залезть в камеру отсечения внешних воздействий и плотно закрыть за собой крышку.
Но для этого придется наведаться в гости к отцу, а с некоторых пор он ненавидит этого старого ублюдка.
После пары судорожных глотков тепло разливается по всему телу. Это довольно приятно, но взгляд Лаки – невидящий, опустошенный – не меняется. Невыплаканные слезы разъедают глаза, и с невероятной силой хочется выговориться. Но не этим двоим – с них хватит его вчерашнего безумия.
В конце концов, в уже затуманенную коньяком голову Лаки приходит отличная идея: Ледомир. Вот кто сможет послушать и помочь, Лаки инстинктивно чувствует в нем хорошего человека. В этом мире редко встречаются такие – по природе отзывчивые, добрые и способные парой слов вернуть пошатнувшийся мир на свое место.
Для того, чтобы получить помощь, ему всего лишь нужно попасть на другой конец университетского городка Алькала-де-Энарес, и Лаки попросту берет таксомотор. Проезжает мимо темных или приветливо освещенных кампусов, многочисленных кафе с невысокими ценами, библиотек, спортивных площадок и прочих строений. Стоит звездная, прохладная ночь, и все они прекрасно видны из окна таксомотора, но вот только Лаки не до осмотра достопримечательностей. Ему гадко до дрожи, должно быть, коньяка все же было слишком мало. Он брезгливо морщится: Академия Пантеона не только полностью занимает один из островов, она еще и разбрасывает щупальца на все окружающие, тянет за собой инфраструктуру, становится центром всей жизни, как будто не существует другой.
Сегодня это вызывает у него омерзение. Более того, это уже давно вывязывает у него – только омерзение. Святая Троица, и как это он ухитрился так влипнуть? Почему другие спокойно живут и ничего не замечают? Неужели только потому, что, в отличие от них, он один оказался в ловушке, попав в Академию отнюдь не добровольно? У него никогда не было выбора, зато на него весьма умело давили – до тех пор, пока однажды он не сказал в запале всю правду.
И не услышал в ответ другую – как говориться, не задавай вопросов там, где не очень-то хочешь получить ответы.
Возможно, тогда он воспринял новости слишком эмоционально, даже ушел из дома, громко хлопнув напоследок дверью – плевать, пусть делают с ним что хотят! - и неожиданно попав в кампус к вполне милым и приятным людям. Лаки не было стыдно за этот поступок. Может быть даже, отец не пытался давить, и он действительно с самого детства просто пытался уберечь единственного сына – так пусть теперь полюбуется, к чему это привело!
Его сын – наркоман, даже не пытающийся избавиться от своей привычки, потому что только она дает необходимое забвение И гей, к тому же несчастливо влюбленный гей, а это уже, согласитесь, совершенно никуда не годится.
А вот если бы хорошо поговорить с отцом… пообещать ему, что никогда и словом не обмолвится об их общей тайне… принести клятву… можно ведь и уехать. Никогда больше не видеть этого отвратительного монстра Академию и его не менее отвратительных выкормышей-ученых, способных так поступить с его матерью… с ним самим.
Никогда больше не видеть Санту.
Лаки добирается от дороги до кампуса «Дельта-В» под огромными и холодными звездами, на ходу стягивая с рук перчатки и чувствуя, как у него замерзли даже кончики перьев. Но Ледомира дома не оказывается. Дверь призывно теплого кампуса открывает Клаус, как обычно, взъерошенный и уже чем-то недовольный. Мысленно Лаки машет рукой: может быть, злость Клауса – именно то, что ему сейчас нужно. Клаус никого не любит, но он отлично умеет ненавидеть. А ненавидеть всегда легче вместе.
Особенно если на самом деле этого делать не хочется.
-Ну вы даете. Маги. Дети малые…И что было дальше? – Клаус прикуривает от зажигалки, рационально не расходуя энергию на бытовое заклинание. Лаки устало смотрит на него, голос у него тусклый:
-Серж и Лапочка прибежали на шум, а я сидел на полу и плакал. Старался не плакать, но ничего не мог с собой сделать. Пара перьев и коньяк сделали меня мягким, как масло в уличных фонарях. «Послушай меня, - сказал тогда Серж, ты его знаешь, он может быть решительным. – Сейчас мы все вместе пойдем к нему. И я обещаю, что врежу ему по смазливой физиономии, если он хотя бы не объяснится». «Да, - поддержала его Лапочка. – Хватит уже вмешиваться в наши дела. Мы его к себе не звали». Мы взяли бутылку коньяка, погрузились в левитатор Лапочки, он как раз рассчитан на троих пассажиров и полетели.
-Вот это номер, - не то восхищается, не то ужасается Клаус. Стекла его декодера загадочно поблескивают в свете магического шара, парящего под потолком. Лаки подавляет очередной приступ нервной дрожи – дрожат даже кончики крыльев - и продолжает:
-Всю дорогу Серж отпаивал меня коньяком и, в конце концов, я начал чувствовать себя вполне сносно. Он рассказывал какие-то байки про свои спортивный клуб, а Лапочка ворчала, что она за рулем и не стоит ее отвлекать. Нас встретила домохозяйка, она сказала, что Санты нет, он ушел в ресторан с молодым человеком с раскосыми глазами и в пальто с ярко-красным шарфом, на котором вышито «Через тернии к звездам».
-Джокер? В последнее время он ведет себя странно, – Клаус недовольно хмурится и снимает декодер.
Аккуратно кладет его на стол. Черт, у него карие глаза, а Лаки уже успел забыть об этом. И странный, словно ушедший в себя и в тоже время пронзительный взгляд, какой бывает только у психомагов. Потому что на самом деле они не смотрят – они всего лишь оценивают твою психологическую матрицу, если даже без специальных заклинаний – то за счет обостренного зрения и искусственно раздутой интуиции, какой не должно быть у нормальных людей. Если, конечно, они нормальные люди и все еще хотят кому-то верить.
Академия ломает псиоников еще раньше остальных, только они об этом не догадываются. А вот Лаки знает это точно – в конце концов, он видел собственного отца…
-Значит, они и до него добрался? Час от часу не легче, - констатирует Клаус, вытряхивая из портсигара очередную сигарету.
-Да, это был Джокер, - подтверждает Лаки и прикрывает глаза, вспоминая. Он видит Санту, как только выходит из левитатора. Тот стоит возле входа в клуб, весь в сиянии бирюзовых огней, и медленно курит, закрывая сигарету рукой от ветра. Он кажется абсолютно расслабленным, а из клуба доносится музыка, под которую на танцполе избавляются от напряжения те, чьи жизни еще не потеряны окончательно.
«Здравствуй», - открыто улыбается Санта, а Лаки делает шаг ближе. Внутри него плещется тяжелое тепло коньяка, смешанного с воспоминаниями, поэтому он сознается сразу:
«Зачем ты меня бросил? Я мог бы быть идеальной парой, я был готов на все, а теперь мне хочется только умереть».
«Я тебя не бросал, - удивляется Санта. Глаза у него шальные и добрые одновременно. – Ты меня не так понял. Я просто ничего не обещал».
«А разве ты не с Джокером? Где он?» – спрашивает Лаки, оглядываясь. Он не знает, что собирается сказать оборотню. Наверное, что все же не стоит так откровенно предавать старых друзей… хотя какие они теперь друзья?
«Дома. По крайне мере, я на это надеюсь. Поехал объяснятся с родителями, - пожимает плечами Санта. – Я отправил его туда, пока он пьяный и храбрый. Вероятно, сегодня ему хватит мужества… Знаешь, а он хочет бросить все и начать заново на материке. По-моему, это смелый поступок. Я тоже когда-то уехал из фамильного замка, хотя все считали, что мне самое место в лионской армии. Но у меня был особый случай… Может, зайдем внутрь?».
«Конечно, зайдем», - кивает не в меру веселый Серж, только что допивший остатки коньяка.
Дальнейшее Лаки оценивает плохо. Они гуляют всю ночь – его личное горе вдруг почему-то превращается в общую вечеринку. Впрочем, так бывает всегда, когда появляется Санта - словно одного его появления хватает, чтобы люди вокруг расслабились. Наверное, харизму все-таки не пропьешь. Лапочка без устали танцует с усатым бородачем в пиджаке, украшенном стразами, вино и коньяк льются по бокалам под обреченный звон семейного бюджета. Лаки танцует с Сантой, который одет в шелковую рубашку на голое тело. Они целуются, Лапочка заливается веселым смехом, слушая шутки официанта, и никто не знает, куда делся Серж. Лаки и Санта застывают в вечном объятии, с громким хлопком открывается анжуйское и никто не знает, кто его заказал, а официант заговорщически сообщает, что это от соседнего столика для девушки. Возвращается довольный Серж, садится, откинувшись на спинку стула, закрывает глаза и моментально засыпает. Пока он спит, Лапочка танцует одна, ее ножки мелькают из-под светлой юбки. Она танцует не для себя, а для соседнего столика, и все об этом знают. У меня есть секрет, признается Лаки где-то между десятым и пятнадцатым совместным танцем , я совсем не тот, кем кажусь… Знаю, все знаю, шепчет Санта успокаивающе, как ребенку. Приносят еще одну бутылку бургундского, это опять от соседнего столика, интересуется Лапочка, а официант ей отвечает: нет, это от меня, я бы пригласил вас танцевать, но жаль, на работе. Лапочка смеется, она сегодня в ударе и ей хорошо, от ее звонкого смеха просыпается Серж и пьет вино большими глотками, он на удивление сильно пьян и ему тоже хорошо. Я не бросал тебя и не брошу, все будет хорошо, говорит Санта мягким и спокойным, невыносимо дружелюбным голосом, пока Лаки крепко прижимается своей разгоряченной щекой к его виску, - и весело улыбается.
Черт, он улыбается…
Так, будто бы ничего и не произошло. Как будто и не было тех ночей, когда Лаки пытался взять себя в руки или запить проблемы коньяком. Или тех, которые он проводил у отца, закрывшись в камере отсечения внешних воздействий, для надежности зажав между губ очередное перо и медленно уплывая в собственные фантазии. Или еще не закончившееся нынешней ночи, когда он плакал, почти выл от бессилия, сидя прямо на полу, и перепугал насмерть своих друзей. Правда, теперь они довольны, но кто знает, что они скажут завтра.
Они возвращаются из Даунтауна только под утро. Лапочка спит, свернувшись в комочек, на заднем сиденье левитатора. Ведет Серж, который тоже хочет спать, и машину трясет на каждом встречном потоке воздуха. Лаки снова плачет, бесшумно и счастливо, но сам не замечает этого, потому что все еще слышит голос Санты, бархатный, обволакивающий, я свяжусь с тобой, говорит Санта на прощание, держи палантир под рукой. Лаки верит ему, потому что не может не верить, потому что если этого не произойдет, то рано или поздно он свихнется, потому что ему ничего не надо, кроме сияющей улыбки и шальных глаз, словно полных неверного уличного ветра.
-Ну, что ты думаешь? Нет, не говори. Я и сам знаю, – Лаки опускает плечи и кривит губы в сложную гримасу. Как и все остальные гримасы из его репертуара, она получается киношно-красивой. – Мы всего лишь спали, и он ничего не обещал. Наверное, мне надо уехать.
-А как же Академия? Степень бакалавра? Магия? Ты решил из-за него все бросить? – уточняет Клаус и, вздрогнув от прозвучавшего в его голосе холода, Лаки качает головой:
-Не из-за него. Вернее, не только. Мне уже давно все равно.
-Я думаю, это замечательно, - неожиданно заявляет Клаус, заставив Лаки испуганно вскинуть глаза. – Замечательно, что еще есть люди, способные испытывать сильные чувства. Ты даешь нам надежду.
Клаус – самая темная лошадка в их общих конюшнях. Кажется, сейчас он серьезен, но кто его знает. Никогда не понять, говорит он серьезно или лицемерит. Санта, фамилия которого так и осталась его тайной, тоже непредсказуем – маленький лионец, на всю голову шальной и сам не знает, чего хочет. Он – как граната, из которой выдернули чеку и которая пока что еще летит по воздуху. Тому, в кого она угодит, сильно не повезет, впрочем, может, отделается осколочными ранениями.
Но Клаус Миллер, родом из Освенбрюка, что во Фриленде – попросту опасен, как бомба замедленного действия. Когда-нибудь она взорвется, это неизбежно, бомбы всегда взрываются, надежно уничтожая всех, кто попадается на пути взрывной волны.
Лаки становится неуютно от мысли, что произойдет, если эти двое когда-нибудь сойдутся в клинче. Граната, угодившая в бомбу. Наверное, это будет пострашнее Мировой войны…
-Он просто идиот, если уйдет. Не каждая женщина в мире согласится делать для него то, что делаешь ты, - говорит Клаус.
«Он уйдет», - говорят недобро прищурившиеся карие глаза. Вера Клауса в лучшее, которое приходит само собой, без усилий, осталась где-то в радужном детстве, полном лошадей, добрых собак и внимательных взрослых. Это случилось как-то само собой, и с тех пор его рука ни разу не дрогнула, убивая ради магии какое-нибудь несчастное создание. Но сейчас он чувствует себя по-настоящему возмущенным.
Значит, этот тип всерьез взялся за его друзей. Правильно, на таких разговоры не действуют. А Клаус уже привык, что он не один, и отвыкать будет чертовски трудно. Хотя он с самого начала знал, что рано или поздно так случится – не зря же народ с материка болтает о том, что все маги – страшные индивидуалисты.
Забавно получается: с одной стороны, они стараются держаться вместе и чувствовать свою избранность, а с другой – каждый из них сам по себе, маленький замкнутый мирок внутри большого мира, частный случай фундаментального закона…
Но теперь понятно другое – когда он зашел в преподавательскую комнату за заданием к семинару, то увидел плачущую, непривычно некрасивую Олену с покрасневшим носом и опухшими глазами. Вот тебе и - «изысканный бродит олень». Выходит, он был неправ – приворотные заговоры все-таки не при чем, иначе Олень не купился бы на ленивое равнодушие аристократа, легкую изысканную извращенность черт лица и показушную щедрость.
Лаки, Джокер, Олень. Поразительно, каких впечатляющих результатов Санта сумел добиться за столь короткое время! Но насчет Ледомира пусть хорошенько подумает – ему придется столкнуться кое с чем пострашнее обычных истерик.
«Не мое дело», - напоминает Клаус самому себе и отворачивается, чтобы потушить сигарету – она гаснет, рассыпаясь по пепельнице мелкими красными искрами. А протрезвевший Лаки устало затягивается своей - легкой, как облако. Его глаза уже не кажутся такими красивыми – сейчас, когда он выговорился, они полны серого пепла. Сегодня он не был на парах – сидел целый день дома, чтобы как следует все обдумать. Надо срочно уезжать, понимает он отрешенно, иначе он опять сорвется, и снова будет рыдать у кого-нибудь на коленях, как маленький, глупый и упрямый мальчик. Как плачевно для его гордости!
И пока Санта жив, это – никогда не закончится.
В это же время где-то в «Дохлой кошке» объект его несчастной любви не слишком трезвым голосом объясняет заинтересованно слушающему Сержу основу своей жизненной философии. Понимаешь, говорит Санта уверенно, нужно всегда делать только то, что тебе хочется, и всегда понимать, зачем ты делаешь то, что делаешь. И если что-то для себя решил - не менять коней на переправе. А иначе – на всю жизнь можно остаться бесполезным идиотом. На что Серж, оставивший свою будущую жену дома в гордом одиночестве под первым попавшимся предлогом, задумчиво хмыкает.
Бросает оценивающий взгляд на худощавое тело, узкие плечи, тонкие руки, капризные губы - и решительно двигается к Санте ближе.


Восьмой общий закон магии. ЗАКОН СВОБОДНОГО ЖИЗНЕННОГО ПРОСТРАНСТВА.
Ни при абсолютной замкнутости в тесном пространстве, ни при абсолютной свободе движения невозможно реализовать собственные способности. Маг, работающий исключительно индивидуально, не сможет достичь эффективного результата из-за отсутствия взаимодействия с опытом других магов. Но маг, позволивший превратить себя в щепку, несомую потоком, не сумеет реализовать свой собственный потенциал. Если «вместе тесно, а врозь скучно» - необходимо найти баланс, чтобы было не слишком «тесно», но и не слишком «скучно». А значит, магу следует работать вместе с коллективом, при этом обеспечивая себе и окружающим достаточно свободного жизненного пространства, так как и он, и они в составе волны являются единым циклом.


Клаус закончил с упражнениями как раз вовремя – при первых признаках утомления.
Завтра ему предстоял новый учебный день, значит, нельзя расходовать много сил, а с появлением усталости они уходят куда быстрее. Потянувшись и ощутив спиной жесткую спинку немодифицированного стула, Клаус прикрыл глаза под декодером и подумал о воде – о том, какая она теплая и дарующая покой.
Ванная комната – это, конечно, не камера отсечения внешних воздействий, но уже хоть что-то.
Когда он вошел, стены раздвинулись ему навстречу, освобождая дорогу, а вода начала радостно пенится. Он снял декодер как раз перед тем, как посмотреть на себя в зеркало.
Ему не слишком понравилось то, что он там увидел – правду говорят, что у псиоников странный взгляд. И виски опять покалывает. Нехорошо покалывает, словно что-то в глубине мозга и впрямь заявляет, что глупо так часто и помногу расходовать отпущенные природой человеку ресурсы. Впрочем, на самом деле все проще: когда привыкаешь к декодеру, без него мир вокруг кажется слишком резким, слишком ясным, без расплывчатых граней - вот откуда эта боль в висках.
И может быть, то, что психомаги не вполне нормальные, как втихаря болтают в курилках, – тоже правда? Иначе почему он всегда готовит сам, слишком уж велика вероятность, что еда может не прийтись по вкусу? Почему всегда знает, когда кто-то придет, даже если тот всего лишь подходит к двери? Почему у него сейчас такое странное чувство, будто что-то должно случиться?
А иногда он чувствует Ледомира – просто чувствует, как мог бы чувствовать близнеца или очень родного человека. Где он, что с ним происходит, хорошо ему или плохо. И именно поэтому держит при себе, потому что без этого чувства уже жить не сможет. Даже если ты маг, тебе нужно нечто подобное, чтобы остаться человеком. К несчастью, психомаги – необщительный народ. Одиночество – их сугубо добровольный выбор, потому что они быстро учатся не доверять словам - психологическая матрица скажет лучше и будет гораздо правдивее.
Обостренная чувствительность при эмоциональном выгорании – вот что достается псионикам в обмен на чудеса, которые они могут делать при помощи только своего мозга, даже не пользуясь пассами или заклинаниями.
В общем-то, не только им. Во всем мире магов терпят, но по-прежнему не слишком любят. Кто будет любить существо, стоящее на ступеньку выше и способное творить необъяснимые с точки зрения обычного человека вещи? На материке с удовольствие пользуются их услугами и артефактами, но все пресловутое уважение, оказываемое магам, не что иное – как признание их необходимости, смешное со страхом.
Не признавать этого – значит упускать из вида важную информацию, а это всегда ведет к глупейшим ошибкам. Да, в общем-то, и правильно, но все равно – он не мог представить себе возвращение домой после Академии – о чем они вообще будут говорить с родителями? Что он сможет им рассказать – и что они поймут?... Рука Клауса помимо воли сжалась в кулак, словно обнимая рукоять сабли – его Клинок и впрямь получился похож на это острое и смертельное оружие. Джокер говорил, когда маленький будущий маг отправляется в Резервный Центр, чтобы получить свой собственный, личный Клинок, то металл сам принимает форму, словно привыкая к новому хозяину.
Наверное, опять шутил, с него станется… В конце концов, мало кому известно, каким именно образом техномаги получают Клинки – просто рано или поздно каждый маленький будущий маг получает один такой лично в руки, чтобы никогда уже с ним не расставаться.
Вода – отличный поглотитель отрицательных эмоций. В конце концов, Клаус расслабился, позволив себе вдосталь понежится в клочьях пены. Потом, не глядя в зеркало, растерся полотенцем, и уже возле двери застыл – снова это нехорошее предчувствие. Спускаясь в гостиную, он уже был практически уверен в том, что увидит.
-Что он здесь делает? - мрачно спросил Клаус, останавливаясь возле чужих портативок, валяющихся прямо возле лестницы.
Остальная ситуация в гостиной тоже не радовала: по всему ковру, который не на шутку волновался и издавал еле слышный травяной шорох, были раскиданы перевернутые отсеки для модов, на диване лежал вскрытый радиоприемник, напоминая рыбу, которой вспороли брюхо, и какие-то странные приспособления, которые он никогда не видел даже в умелых руках Джокера.
Сломанный щуп Ледомира повис в ладонях деловито залезшего под его панцирь Санты безвольной тряпочкой. Судя по отсутствию звуков, моду вовсе не больно, а может, так перепугался, что даже забыл издавать какие-либо звуки. Вот, значит, почему так переживает ковер. Клаус злобно нахмурился: с техномагами не так приятно иметь дело, моды для них – не живые создания, к которым можно привязаться, и даже не сложный сплав магии и биотехнологий, а просто – повод что-нибудь разобрать. Тупая машинка, не умеющая говорить и не испытывающая эмоций. Хотя Клаус, разумеется, знал, что это не так. А даже если даже тупая машинка – конкретно эта принадлежит ему, и он не позволит, чтобы ее пугали, слушай потом по радио сплошные помехи.
Он только открыл рот, чтобы осветить свою точку зрения на происходящее, как Ледомир ответил:
-Я же просил его зайти посмотреть мой щуп, помнишь? У меня связь не работает, а я не могу пропустить конференцию по метаморфозам на молекулярном уровне.
-Маньяк, - гордо бросил Клаус, поставив пакеты с едой на один из одинаковых комодов. – Ботаник.
-Кто бы говорил. Из библиотеки? – поинтересовался Ледомир, и Клаус задумчиво кивнул.
-Зубрила! – торжествующе воскликнул Ледомир, а Санта, не вынимая рук из-под панциря мода, поднял голову.
-Я не помешаю, - заверил он, с интересом разглядывая грозного Клауса. – Сейчас проверю и уйду. А ты пока попробуй пива, в холодильной камере стоит. Настоящий ирландский «Гиннес», только сегодня доставили заказ с материка. Я подумал - жизнь слишком коротка, чтобы пить всякую дрянь.
-Опять деньги лишние? – сурово спросил Клаус, невольно вспоминая, как несколько дней назад Лаки зашел к нему попрощаться перед отъездом.
От него пахло коньяком, и глаза у него были грустные. «Куда подашься?» - поинтересовался Клаус, совершенно не представляя, что ему сказать. Лаки только отмахнулся: «Мне все равно. Маги везде нужны, на хлеб себе заработаю, а без масла перебьюсь. Ты Санте передай… а, ладно, не передавай ничего».
Ни за какие коврижки Клаус не согласился бы что-нибудь передавать Санте. Он его и к Ледомиру не собирался подпускать, если бы тот сам его к себе не подпустил. Хорошо, что ненадолго, Клаус всерьез собирался за этим проследить. Хватит с него уже неприятностей из-за Санты.
-Деньги нужны? – тем временем, уточнил юный нарушитель семейных традиций. – Так я могу одолжить, у меня же трастовый фонд.
-Повезло тебе с родителями. А вот им с тобой – сомневаюсь, - Клаус еще немного посоображал, потом пожал плечами и попросил Ледомира:
-Будь другом, отнеси это дело на кухню. Меня холодильная камера не слушается, я ее три дня на диете держу. Жирная стала, как дирижабль, и наглая.
-Правильно, я бы тебя тоже слушаться не стал, если бы ты меня не кормил, - фыркнул Ледомир, сгребая пакеты и направляясь на кухню. А Санта тут же предложил:
-Может, у нее нарушенный обмен веществ? Или при разделении материи напортачили. У них бывает, там же потоковый метод – спрос большой. Я могу заодно посмотреть…
-Побесится и перестанет, - Клаус прекрасно ладил холодильной камерой, да и модами вообще. Но ему был нужен какой-то повод. – А что там с Ледькиным щупом?
-Пустяки, дело житейское, - Санта устало-грациозным движением откинул со лба челку. Лоб у него был чистый и гладкий, словно он вообще не умел хмуриться. Но, помня об их совместной прогулке в Центре, Клаус точно знал, что Санта умеет не только хмуриться, но еще язвить, нести пафосные бредни и иногда (правда, очень редко) быть нормальным человеком. Тем временем, тот продолжал:
-Во-первых, это у вас не он, а она. А во-вторых, она беременна. В Центре не примут, я точно знаю, им возиться с разделением не очень-то хочется. Так что несите сразу в мастерскую, там и малыша оставите, они вам еще и приплатят.
-Интересно, как… Ледь, ты крышку отсека не закрыл? Заснул прямо за столом, что ли? Растяпа! – Клаус вслушался в молчание, доносящееся с кухни, и удовлетворенно кивнул – теперь сосед не появится здесь еще минут пять, опасаясь закономерной вспышки праведного гнева. А значит, можно переходить в наступление.
-Сексуальная жизнь леммингов, говоришь? – начал он издалека, вспомнив первый день, когда Санта вынырнул из ниоткуда у него под носом и сразу же начал доставлять неприятности.
-Да, у них она есть, - Санта подумал и поправился. – Наверное. Иначе зачем они топятся? Я их не осуждаю. Каждому свое. Ты вон, на Ледомира орешь. Я так понимаю, домашний садизм – твое любимое хобби?
Настала очередь Клауса думать, потом он решил проигнорировать инсинуации этого самоубийцы и просто продолжить:
-Развлекаешься, значит?
-А ты нет? – улыбнулся Санта, уже почувствовавший себя в безопасности. – Тут все так упорядоченно. Каждый вторник и четверг заседания в студенческом клубе. Каждую пятницу – военная кафедра. По выходным – футбольные матчи или вечеринки. В остальное время – учеба, танцпол, покер или другие игры. Все это хорошо, но иногда становится скучно. И тогда мне хочется встряхнуться. А я обычно делаю то, чего хочу, это у нас тоже семейное.
На секунду Клаус вспомнил свои приступы мизантропии и невольно понимающе кивнул: ну да, все они застряли где-то между прошлым, которое закончилось, и будущим, которое еще не началось.
Уже не дети, забавляющиеся простенькими заклинаниями, вроде игры в мяч без помощи рук, – но и не полноправные взрослые маги, занимающиеся серьезным делом. Правда, здесь не так уж плохо, учиться действительно нравится, а до окончания Академии можно и потерпеть. Вспомнив про миссию, Клаус зло усмехнулся:
-Я тебе уже говорил – твои привычки меня волнуют мало. Честно будет сказать, совсем не волнуют. Но - Лаки, Джокер, Олень? А Лапочка с Сержем вообще собирались летом обручиться. Хорошо, что у тебя хватило ума не связываться хотя бы с ним. Правда, боюсь, путь в спортивный клуб тебе теперь заказан.
-Немногое и потерял. Брось, она его быстро простит, - отмахнулся Санта. Глаза у него по-прежнему были шальные и добрые. – Или поймет, что мужчина, способный изменить, ей не нужен. И в том, и в другом случае, я за нее буду только рад.
-Джокер и Лаки уехали, - Клаус опустился на корточки рядом с Сантой, чьи колени в джинсах утопали в траве, которую изобразил ковер. В воздухе пахло хвоей - вероятно, на почве переживаний у ковра случилась ностальгия по матушке-природе. Клаус наклонил голову и прищурился: надо же, приятель Санта, опять какие-то сюрпризы. Он что, за собой вообще никакой вины не чувствует? Если его сбивающее с толку поведение – сознательный расчет, то Клаус был готов восхититься столь точно продуманной стратегией.
-Джокер уехал потому, что сам захотел, - с легкостью парировал Санта. Клаус задумчиво прикрыл глаза:
-А Лаки?
-А Лаки сделал свой выбор, - спокойно ответил Санта, будто уже был готов к вопросу. – Ты верно сказал – я ему не нянька. Мы оба прекрасно знаем, что он уехал не только из-за меня, скорее, я был последствием того, из-за чего он потом уехал. Думаю, все началось еще задолго до меня… Впрочем, я тоже сделал выбор – если бы он не уехал, я бы остался с ним. Из жалости. Лаки все правильно понял. Мне кажется, это было довольно мужественный поступок. И вот еще что… Он в этом не виноват, но, наверное, ему там будет лучше. Нервы и магия – вещи несовместимые, сам знаешь.
-Пусть так. Тогда Олень, - нанес Клаус свой последний удар. – Тебе Олену не жалко?
- А у Оленя любовница на профиле технической магии, - развел руками Санта. – Я ее видел - очень красивая, под стать ему и примерно его возраста. Как ты сам говорил – здесь поздно кого-то спасать, хоть мы и маги – но все же люди, верно? Да и не мне морали читать. Я же говорил, что не очень хороший человек – ни хороший, ни плохой. Какой получился. Ну, так тебе денег до стипендии одолжить?
-Одолжить, - практично согласился Клаус, которому больше было нечего сказать. «Не мое дело», - вспомнил он свою привычную мантру, и в эту секунду из кухни появился Ледомир, виновато прячущий глаза, покрасневшие после бессонной ночи, и с пивом в руках.
-Значит, мы во всем разобрались? Тогда я завтра приду, принесу деньги и щуп. Заодно и пива, у меня еще много, - просто и открыто сказал Санта. Мод в его руках уже успокоился и даже издавал что-то вроде мирного гудения. Клаус машинально кивнул и вдруг осознал, что происходит что-то очень странное.
Вместо того, чтобы разнести в пух и прах одного идиота, виноватого в том, что они с Ледькой остались одни, он только что снова пригласил его в гости. Значит, все-таки не стратегия, а харизма? Что он вообще с людьми делает? И не только с людьми. Почему каждый, кто попадает в зону его видимости, рано или поздно начинает вести себя как маленький ребенок?
Ну, или если быть точнее, выпускает наружу все то, что сидело глубоко внутри, подчиняясь правилам, представлению о том, каким должен быть настоящий маг, и общему, безмятежно-счастливому образу жизни на летающих островах. Не чувствуя ни привычной злости, ни даже тени раздражения, Клаус обернулся к Ледомиру:
-Ледь, тебе не кажется, нас только что надули, а?
-Люди гибнут за металл, - согласился Ледомир с видимым облегчением, понимая, что казнь если и не отменяется, то, во всяком случае, откладывается. – Ну, или за пиво, кому как больше нравится. А о чем вы здесь без меня говорили?
-О том, как скучно жить в деревне, да еще без револьвера, - признался Клаус, поднимаясь с корточек и отнимая у Ледомира пиво. Тот согласно потряс головой:
-Я думаю, мы просто переучились. Скоро совсем с этим БАКом рехнемся. А может, весна так действует? У меня тоже что-то настроения нет…
-Вот только не надо, - Клаус вытянул руки в шутливо защитном жесте. – Когда у тебя в прошлый раз не было настроения, это было ужасно.
-А что было-то? – Ледомир кинул на него заинтересованный взгляд, и Клаус злорадно усмехнулся:
-Ты залил слезами все мои хитоны, выпил все, что у нас оставалось, а потом взял мой планер и полетел развеяться. Упал с трехметровой высоты, разбил планер и порвал себе брюки на самом интересном месте.
-Я помню. Это было колено, - Ледомир смущенно посмотрел на Санту. Последний перевел взгляд с одного на другого и вроде бы тоже что-то решил. Он бережно положил мод в отсек, не забыв прикрыть крышку, поднялся и отряхнул колени.
-Нам всем нужно развеяться, слишком много всего за последнее время свалилось. Предлагаю навестить Даунтаун. Я плачу – из трастового фонда, - великодушно заявил потомок хорошей семьи с традициями, и голубые глаза ласково улыбнулись им обоим.
Разумеется, от халявы они не отказались.
Естественно, Санта пришел и завтра. Одолжил им денег и пообещал вернуться с недешевым по меркам живущих на стипендию студентов распылителем - ковер совсем переволновался, и его нужно было успокоить, а виски Клаус давать категорически отказался, потому что у них в настенном баре оставалась последняя бутылка.
Послезавтра Санта принес распылитель и еще виски. А послепослезавтра – какую-то подозрительную настойку от похмелья и рецепт новой диеты для холодильной камеры, чтобы она не съедала тайком колбасу…
В общем, в конце концов, Санта стал появляться у них каждый день, и даже Клаус вскоре почти привык к этому, считая нахального придурка с дурацкой челкой, идиотским именем и аристократическим происхождением чем-то вроде предмета мебели. Не то, чтобы сильно нужным, но – пусть будет, раз купили. Тем более, что Ледомир явно скучал по общению, а Санта был не таким уж плохим собеседником. И у него всегда были деньги и настроение осложнить окружающим жизнь, придумав какое-нибудь невероятное развлечение.
Осенью они благополучно сдали БАК, и Санта организовал по этому поводу первую в истории профиля психомагии, непринужденную и вполне удавшуюся вечеринку с участием джазового оркестра из «Коттон Клаба» и приличного количества пены для ванны. В ходе вечеринки Клаус попытался снова сблизиться с Патрис, но она уже была влюблена в их нового преподавателя по коррекции психологической матрицы. Впрочем, Клаус не сильно и расстроился – занятий после получения степени бакалавра стало еще больше, и на пустые увлечения совсем перестало хватать времени.
Вот так, собственно, все и началось.

ВТОРАЯ ПЕРЕТАСОВКА КОЛОДЫ

Мы расхаживаем по своим замкнутым квартирам
с дверьми и четырьмя стенами
и воображаем себя выше сумасшедших только потому,
что ускользнули от хаоса.

Э.М.Ремарк

«Я размышлял над этим всю зиму.
Я вообще стал очень много думать, ворочаясь без сна на роскошных перинах своей спальни в Блуа, где иногда бывают страшные сквозняки – у королей никогда не хватает денег на починку стен собственных замков (зато их хватает на войны и бесконечные вечеринки – именно поэтому я считаю, что тебе бы здесь понравилось). Или на теплых горностаевых шкурах в жарко натопленной штабной палатке где-то возле линии фронта.
Не помню, чтобы я имел привычку так мучительно размышлять, когда я был Клаусом Миллером, студентом профиля психомагии Академии Пантеона в Зурбагане. Счастливые были дни, я до их пор вспоминаю о них с горькой улыбкой, призванной скрыть отчаяние. Я вспоминаю с улыбкой даже тебя, мой бывший недруг, которого я сейчас был бы чертовски рад видеть.
Если бы только тогда мне под руку подвернулся ты! Я думаю, синяк под твоим глазом (или даже парочка синяков под обеими) были бы гораздо меньшим злом, чем мое пребывание здесь. И все же я не хотел причинять тебе боль – в последний момент меня удержала скользнувшая на краешке сознания мысль, что если я изобью тебя, Ледька наверняка расстроится. Сейчас меня все еще разбирает стыд за нелепость всей этой ситуации. Оказывается, моя злость является разрушительной силой, способной доставить окружающим уйму неприятностей.
А пуще всего - самому себе.
Хотя, с другой стороны, она же подвигла меня на совершение невозможного – вернее, нам говорили, что это невозможно. Теперь я точно уверен, что из меня выйдет отличный маг. А убивать людей я все равно научился, это было неизбежно – здесь идет война, и едва ли жизни моих бойцов – слишком большая цена за мое выживание. Если уж и королю она не кажется слишком большой…
Я даже не помню их лиц – тех, кого посылал на верную смерть, то есть в разведку, тех, кто попадался нашим дозорным и умирал под пытками (на некоторых мне даже приходилось присутствовать), тех, кто погибал от сабель и мечей во время битв и случайных стычек, умирал от ожогов после нападения боевых магов противника или же был сбит на землю и насмерть затоптан ошалевшими от запаха крови, бешено фыркающими конями. Да и трудно запомнить тех, кого видишь только в подзорную трубу из своего практически безопасного места на галерке.
Зато лицо первого убитого мною человека я вижу с той, первой ночи каждый день – в собственном зеркале. Насмешливые голубые глаза и мягкие, непослушные льняные кудри. Рубаха-парень и отличный вояка. Я стараюсь как можно реже заглядывать в зеркало.
И, разумеется, как я ни пытался оттянуть этот момент, рано или поздно пришлось взять в руки саблю и убить собственноручно. С тяжелым двуручным мечом я бы не справился, потому что никогда и не пробовал, но любимое оружие верхушки королевской гвардии так напомнило мне наши Клинки… мой Клинок… а человеческая кровь – так похожа на кровь животных…
Собственно, я и не заметил разницы.
Тогда я опять не спал всю ночь, но не из-за угрызений совести. Просто это оказалось до такой степени легко, что даже пугало – своей легкостью. Тогда я еще не понимал, каким образом во время Мировой войны случилось так, что во всем мире обычных магов стали считать профессиональными убийцами – настолько, что после победы нам пришлось круто изменить идеологию. «Открытость и доброжелательность» - таков наш девиз в вашем настоящем и в моем будущем.
И второй: «Да, мы убиваем. Но мы - больше не убиваем людей».
Потому что весь мир видел, как во время горячки боя (а теперь я прекрасно знаю, что это такое – «горячка боя») лишившийся энергии и желающий выжить маг выхватывает Клинок и делает – что?
Правильно. Получает ее. И если повезет – то все-таки от противника.
Там, в двадцатом веке, мы победили – и проиграли одновременно. Мировая война закончилась, но на нас стали смотреть с отвращением и страхом. Нам пришлось приложить массу усилий, чтобы укрепить пошатнувшуюся репутацию, и, надо признать, у нас получилось. Потому что мы действовали хитро и нагло – как ни одно другое государство в мире, хотя теперь я даже сомневаюсь, можно ли считать Зурбаган государством. У нас даже нет правительства, так что острова – скорее, одно большое гнездо для всех тех птиц, что когда-то поверили в то, что могут летать. Мы не задумываемся о том, есть ли среди все-таки нас кто-то, кто всем управляет - каждому хватает собственных дел.
Но кто бы на самом деле не управлял – надо признать, в тот непростой исторический момент они справились со своей задачей.
«Мы не убиваем людей» - со святой уверенностью в голосе твердим мы – и люди во всем мире спят спокойно.
Мы на глазах всего мира создаем огромный Резервный Центр в Зурбагане и рассадник мутантов в Диком Лесу для постоянной подпитки – и государства с удовольствием берут нас на службу, потому что мы безопасны.
Мы бесцеремонно, с открытой улыбкой цепляем на пояса Клинки, демонстрируя свою благонадежность: «Смотрите, мы ничего не скрываем!» - и вот уже нам разрешают провозить их через границы без таможенного контроля.
Мы идем ва-банк - и нам верят, верят!…
Я убиваю наваррцев и посылаю лионцев на смерть с легкостью, достойной генералиссимуса виконта Мишеля Де Монлаура. Мы с этим замечательным парнем вообще отлично разбираемся, кто наши враги – все, кто пытается лишить нас хорошей жизни и жизни вообще. Но это – война со всей ее грязью, когда все можно объяснить одной простой фразой «так надо, чтобы выжить».
А сколько из магов там, в моем прошлом, твоем настоящем и их будущем, в мирные и счастливые тридцатые, все же срываются?
Переходят грань, переступают социальную норму с такой же одухотворяющей легкостью, как и я, вызванной привычкой и осознанием собственной особенности. Наносят смертельный для человека удар недрогнувшей рукой – и все потому, что никто, кроме разумного существа, не может дать столько энергии сразу. А энергия – это все, что нам нужно, чтобы оставаться теми, кто мы есть.
Не такими, как все. Выше всех остальных: с каждым новым открытием, с каждым изобретенным заклинанием, с каждым маленьким чудом - на пару ступеней ближе к Богам по бескрайней лестнице Знания.
Ты был неправ, приятель там, в одной из секций Резервного Центра, где мы с тобой видели настоящую древнюю гарпию. Нас нельзя сравнивать с охотниками или воинами. Наша психика изуродована намертво, окончательно, руками искусных, ласковых экзекуторов, и мы никого не любим, кроме себя самих. Прекрасные, веселые, безмятежные летающие острова – один большой абортарий, где к концу жизни мы все становимся специалистами по аборту мозга без наркоза. У нас даже домашних животных нет – мы слишком привыкли резать им глотки.
И с Начальной Школы освоили простейшую технологию: недостаточно просто воткнуть Клинок в шею. Не просто перерезать голосовые связки, потому что в этом случае у жертвы еще есть шанс выжить. Так поступают дилетанты – а мы профессионалы, по крайней мере, в этом.
Чтобы абсолютно точно убить, необходимо разорвать артерии, которые находится чуть сбоку, – подарить новую улыбку от уха до уха, погрузив Клинок на максимальную глубину. Нас учат этому с пяти лет, а еще тому, что мы – избранные среди смертных, поэтому имеем право быть безжалостными…
И все же мир в двадцатом веке спит спокойно.
Слишком спокойно, я бы сказал. Мне страшно даже вообразить, почему никто никогда не слышал о маньяках-магах – в конце концов, главным из избранных тоже нужно пополнять свои резервы, хотя бы для поддержания ими же выдуманной системы. Огромной паутины, охватившей весь мир, в которой мы воображаем себя пауками, но на самом-то деле – являемся такими же жертвами других пауков, покрупнее и, боюсь, плотоядных.
И здесь, в тринадцатом веке, дело обстоит ничуть не лучше. Здесь еще не носят Клинки на поясах и не говорят вслух о том, как именно мы получаем возможность творить настоящие чудеса. Но паутину уже ткут, любовно переплетая нити. Она еще не стала столь прочной, магам Зурбагана еще не хватает ресурсов и наглости бросить вызов всему миру и честно признаться, на чем строиться их могущество, их едва хватает на контроль себе подобных.
Но уже каждый после обучения должен носить, как медаль, зурбаганское гражданство. И каждый знает, что эту медаль он уже не сможет снять до самой смерти – разве что ее сорвут, если тебе хватит смелости преступить через негласные правила самого счастливого в мире летающего государства.
Нашей обожаемой Чунги-Чанги».



РАСКЛАД ВТОРОЙ.
КЛАУС: НА ЛИЧНОМ ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН


Киборг-убийца ставит будильник
Прячет котлеты в свой холодильник
Киборг-убийца рвется наружу
Он не опасен – он безоружен

Киборг-убийца где-то внутри
Может быть – я, может быть – ты

«Звери»


Девятый общий закон магии. ЗАКОН МОДЕЛИРОВАНИЯ.
Прогнозирование будущего развития процесса, происходящего в настоящем, исходя из хода аналогичного процесса в прошлом, широко практикуется в магии как науке. Хорошая концептуальная модель позволяет предугадывать эффект ваших действий. Так, зная психологию людей, всегда можно предположить реакцию на то или иное псионческое воздействие. В отсутствии возможности построить подобную модель приходится действовать вслепую, а это может привести к ошибкам, поскольку ошибка – это результат действия, совершенного в условиях недостатка информации (частный случай первого общего закона магии). С особенной осторожностью следует относиться к моделированию масштабных исторических событий, потому что в этом случае правда зачастую оказывается умышленно или неосознанно искажена историками.


1251 г. н.э.

Я смотрю на короля.
Юный, на вид – не больше семнадцати лет, очень нарядный в своем парадном камзоле Филипп смотрит на меня с восхищением, а на Севинье не смотрит вообще. Так всегда получается – когда я рядом, король больше не смотрит на Севинье. Я перевожу взгляд на канцлера и нагло, торжествующе улыбаюсь.
Так тебе и надо, сволочь. Я знаю про тебя все – в кулуарах постоянно ходят сплетни, в том числе обсуждаются твои пристрастия, хотя, надо признать, обсуждаются шепотом. Никто не хочет попасть в подвалы Тайной канцелярии и посмотреть тебе в глаза.
Но все знают – про молоденьких мальчиков, едва-едва вошедших в пору своей юности, со светлыми волосами и голубыми глазами, как у короля. Педераст и педофил. И просто ублюдок.
Я искривляю губы, наклоняясь, чтобы поцеловать королевскую руку. Пальцы у Филиппа теплые, мягкие, только многочисленные перстни холодные. Один из них король снимает, чтобы вложить мне в руку.
-Виконт Де Монлаур, властью короля дарую вам титул герцога Сен-Пьер, - громко говорит он и тихо добавляет: - Пусть это будет фамильным кольцом, а герб мы подберем. Да, вы выиграли не только войну, но и земли в колониях. Кстати, там только что нашли серебро. Поздравляю, виконт… герцог.
Спиной я ощущаю завистливые взгляды придворных. Злобно усмехаюсь – Севинье не исключение, вы все в этом замешаны, извращенцы дворцовые, крысы тыловые, все до одного - с вашими улыбчивыми лицами, изысканными улыбками и пышными нарядами, усыпанными бриллиантами. Поблагодарив Филиппа, я выпрямляюсь и, гордо держа спину, отступаю назад, чтобы смешатся с поздравляющей меня толпой. Я их ненавижу, но ничего не поделаешь, сегодня я - герой дня.
Напоследок снова ловлю взгляд Филиппа, на сей раз – тоскливый и словно подернутый дымкой.
Ничуть не удивляюсь - я сам знаю, насколько красив. Правда, я уже полгода не смотрюсь в зеркало, что почти успел забыть, как выгляжу, но мне часто говорили об этом твои фрейлины и мои верные, самые умелые маркитанки. Высокий, загорелый, с гвардейской выправкой, мускулы играют под камзолом и шелковой рубахой не выплеснутой еще сегодня силой – сейчас мне до смерти хочется вскочить на коня и промчатся по полям до самого штаба, с легкостью переходя с рыси на галоп и не обращая внимания на летящие из-под копыт камни.
Но еще больше я хочу домой.
Впрочем, теперь-то чего жаловаться? Я сам сделал это с собой – когда нажрался, как скотина, в том баре, с двумя идиотами, а потом закрыл глаза, чтобы не видеть, как все идет прахом. Так что теперь - это моя жизнь. И это тело, не обладающее сотой долей того, что у меня было раньше – я уже не могу интуитивно чувствовать приближение человека, не могу решить сложную задачу, требующую дифференциальных расчетов, с той же скоростью, как раньше, иногда при попытке быстро проанализировать ситуацию – будто натыкаюсь на невидимую стену. Видимо, ресурсы этого тела все-таки меньше, чем того, которое с пяти лет находилось в обстановке, направленной на всестороннее развитие интеллекта.
Проще говоря, если бы я хотел снова заняться психомагией, мне пришлось бы начинать с Высшей Школы. Это пугает – невероятно, до дрожи в коленках, которые вдобавок – не совсем мои. Я как охотничья собака, потерявшая нюх. Более того, это бесит, несмотря на то, что вроде бы мне не на что жаловаться – я мог бы оказаться и в каком-нибудь другом, гораздо менее подходящем мне теле.
И король, который таращит на меня голубые глаза так, будто я – какое-то экзотическое пирожное, которое очень хочется попробовать. И толпа придворных завистников за спиной. И Севинье с его достойными описания в учебниках средневековых пыток методами…
К слову, с Севинье мы ухитрились поцапаться в первый же день. Он сам отловил меня в коридорах королевского дворца Блуа, чтобы сладко поинтересоваться, что это я забыл в комнатах короля так долго накануне вечером? Мне и самому был небезыинтересен этот вопрос, поскольку накануне вечером я был еще в кампусе «Дельта-В» и отчитывал Ледомира за какую-то очередную провинность. Сейчас я бы его с большим удовольствием обнял.
Но вместо того, чтобы поинтересоваться причиной такого любопытства со стороны канцлера, я в тот момент едва сдержался, чтобы не врезать по его холеной физиономии. Рука сама сжалась в кулак, словно освежая воспоминания. Должно быть, это тело и раньше не любило Севинье, этого хитрозадого ублюдка от полиции, у которого сейчас на лице написано ледяное спокойствие.
Я и теперь его не люблю – особенно после того, как он попытался обвинить меня в измене пару месяцев назад. Видимо, у душки канцлера просто кончилось терпение. Брать меня тогда пришла чуть ли не целая армия. Моему адъютанту они пробили голову тяжелой рукоятью двуручного меча, потом арестовали меня, а придворную шлюшку, с которой я развлекался на этот раз, отпустили подобру-поздорову.
Иногда, чтобы понять, что происходит, нужно всего лишь найти что-то, чего ты больше всего боишься. И как следует испугаться. А потом прийти в то же место и испугаться еще раз.
Если выживешь - то больше уже ничего не боишься. Всем советую. Способ почти идеальный.
Честно признаюсь, я испугался, когда увидел, куда меня привели, и это уже был – третий раз за все мое время пребывания здесь. Тайная канцелярия никого не боится – наоборот, все боятся Тайной канцелярии. Кроме меня – в ту ночь, когда я замерзал, лежа на голых камнях подвала, а из рассеченной губы хлестала горячая и соленая кровь, во мне что-то перевернулось. Боюсь - окончательно и бесповоротно.
Потому что, когда накануне меня допрашивали – кажется, это называется «с пристрастием» - я отказался признавать свою измену и подписывать их ублюдочные бумаги, которые потом были бы предъявлены королю с глухим торжеством в темных глазах канцлера. Дурь из меня выбивали целый день, но я молчал, хотя сам не ожидал от себя такого упорства, потому что никогда не был в подобных ситуациях и никогда не считал себя особенно сильным человеком.
Да, кропотливо работающий студент-ботаник. Да, порядочный лицемер. Да, черствый человек и, наверное, плохой друг.
Но – никак не стойкий оловянный солдатик, который скрежещет зубами или жутко кричит, но не говорит ни слова, когда его лупят по почкам и спине железными прутьями.
Кажется, Севинье тогда здорово развлекся, он даже оторвался от своего бокала с бургундским, чтобы ласково поинтересоваться причиной моего тяжелого, нездорового взгляда. «Запоминаю в подробностях», - выдавил тогда я, и больше меня уже ни о чем не спрашивали и ничего не требовали. Просто били, как не били никогда до этого в жизни. И никогда после. Наверное, на второй день я бы все-таки сломался и дал Севинье шанс победить.
Вот только ничего у канцлера не вышло - утром второго дня я поднял голову, не чувствуя тела, и увидел в сияющем свете дверного проема тощую фигуру короля. Он даже встал на одно колено, чтобы протянуть мне руку, помогая подняться. Помниться, я еще нашел в себе силы восхититься – виват, мальчик! Надо же, лично пришел в казематы, не побоялся раздраженного фырчания этого помоечного кота Севинье.
К изменнику, вину которого не доказали только потому, что не успели.
Значит, дела обстоят еще хуже, чем я думал. Я так понимаю, Севинье не очень-то спрашивал Филиппа о моем аресте. Наверное, надеялся на своих здоровых парней с железными прутьями. Видимо, король примчался вытаскивать меня из загребущих лап канцлера сразу же, как узнал. А если бы он мог, то, вероятно бы, так и остался сидеть возле моей постели, выгодно отличающейся от подвалов Тайной канцелярии наличием свежего белья из тонкого льна, пахнущего каким-то приятным ароматом.
А сейчас я герой, выигравший множество битв в этой идиотской войне за никому не нужный кусок территории с Наваррской Маркой, хотя я каждый раз честно старался проиграть, чтобы меня, наконец, оставили в покое. И милашка канцлер ничего не может с этим поделать. Когда я ехал к дворцу в парадном экипаже, в меня охапками швыряли цветы – простой народ меня любит, к тому же сейчас по случаю мира на Королевскую площадь выкачены бочки с вином и весь Лион твердо вознамерился гулять целую ночь.
Да и Севинье после его казематов я больше не боюсь – любой страх мне тогда отбили вместе с почками. Теперь при виде канцлера меня охватывает дурацкая бравада: хочется немедленно выкинуть какую-нибудь глупость – например, подмигнуть и спросить, помнит ли он мои последние слова в подвалах? И намекнуть, что я-то уж точно помню, а ненавидеть – за свою жизнь прекрасно научился.
Так что с Тайной канцелярией у меня проблем нет.
У меня другая проблема – как и Севинье, мне по сию пору жутко интересно: и что это я делал у короля в комнатах так долго накануне того вечера, когда впервые столкнулись с канцлером лицом к лицу? Отойдя за колонну, где меня пока никто не тревожит, я озабоченно хмыкаю, опуская глаза – и вдруг застываю на месте с до боли резкой морщиной между бровей.
Потому что перстень, который я держу в руках, неожиданно кажется мне подозрительно знакомым.


Десятый общий закон магии. ЗАКОН ОТСУТСТВИЯ ПОЛНОГО КОНТРОЛЯ.
В других науках считается, что точно такое же действие при точно таких же условиях приведет к точно такому же результату. В действительности любой магический акт включает в себя настолько много переменных, что полное управление ими или даже полное знание о них невозможно. Чем больше переменных заключается в данном магическом акте, тем менее вероятность осуществления над ним полного контроля. Остается только изучать, какие переменные наиболее важны и как сохранять их постоянство. Поэтому для любого магического действия необходимы точные расчеты с использованием вычислительных машин и создание максимально благоприятных условий.



1934 г.н.э.

«И вот что я думаю», - говорит Ледомир, прикуривая от дорогущего «Зиппо» Санты. Ему непривычно столько пить, поэтому закурить удается только с третьего раза.
«Это же магия – тут дело не в науке, а в воображении. Мы просто смотрим на мир с другой стороны. Понятно, почему они забирают нас еще детьми, у детей чистое сознание, они смотрят на мир со всех сторон сразу, и им легче объяснить, с какой нужно», - продолжает Ледомир, а Санта легко смеется.
У меня кружится голова, мне тоже непривычно столько пить. Даже кофе не помогает, а я уже выпил пять кружек, правда, нещадно мешая их с пивом. Самым трезвым из нас троих кажется Санта, но у этого придурка большая практика, и я прекрасно знаю, что завтра он не будет помнить ничего из услышанного. Надеюсь, я тоже, потому что, если честно, Ледомир гонит какую-то пургу. Он уже пьет только легкое пиво, светлое и позитивное, должно быть, поэтому еще держится на ногах. Я пью темное, злобное и колючее, и уже, кажется, не слишком держусь.
А Санта глушит свое любимое виски из плоской серебряной фляжки.
«Мне непонятно», - признается он.
«Сейчас поясню. Представьте себе пятилетнего ребенка», - голос у Ледомира красивый, низкий, плавный и словно обволакивающий. С ним парню повезло, а вот с характером и друзьями – боюсь, не очень.
«Ребенок хочет в Резервный Центр… то есть, зоопарк, конечно».
«Я тоже хочу в зоопарк», - каким-то странным, писклявым тоном говорит Санта и смеется над собственной шуткой. У Санты заразительный смех, судя по которому, он здорово пьян. Странно, а так и не скажешь. Я пожимаю плечами:
«Ну, если тебе так хочется – мы тебя туда завтра же сдадим. Или сразу в Резервный Центр?».
Вот же хрень, а ведь после пар Санта клялся и божился, что мы идем учиться – по моим, разумеется, конспектам. Только почему-то учиться мы пошли в «Дохлую кошку» и учились там до закрытия. По дороге еще добавили знаний, словом, к утру научились как следует.
Более того – я вообще не помню, чтобы я когда-нибудь так учился.
«Клаус сегодня в ударе», - заговорщически сообщает Санта Ледомиру, но тот не слушает, а глубоко затягивается сигаретой:
«И вот он идет к отцу и просит его: отведи, мол, меня в зоопарк. Отец страшно занят, он работает над важным… м-м-м, в общем, над важным. Поэтому он берет из своего научного журнала карту мира, рвет ее на мелкие кусочки и дает ребенку, обещая сводить его в зоопарк, как только тот соберет ее обратно»…».
«Этот твой отец - садист домашний!» - фыркает Санта, почему-то хитро кося на меня голубыми глазами. Его вдруг пошатывает, словно бросая на плечо Ледомира.
Ледь вздрагивает, как от холода. Он всегда одинаковый – до чертиков надежный, а еще беззлобный и уступчивый. Словом, отличный парень и друг - а потому обречен на нас с Сантой на веки вечные.
Я хмурюсь, потому что я пьян, и мне кажется, что меня обидели, заняв плечо того, кого я знаю почти всю свою сознательную жизнь. Именно в этот момент, самый нетрезвый момент в моей жизни, я осознаю, как ненавижу Санту с его вечными дружелюбными улыбками, черной челкой и безмятежными глазами шестнадцатилетней девчонки, у которой впереди вся жизнь.
Ненавижу его модные рубашки и армейские куртки, подаренные дядей-летчиком. Ненавижу ковбойские джинсы, заправленные в мягкие, обтягивающие сапоги эльфийского покроя, и унизанные браслетами-универсаторами руки. Ненавижу фамильный перстень на пальце, хотя на фамилии в Зурбагане далеко не уедешь – например, я здесь с пяти лет и мало что помню о своей прошлой жизни. Моя фамилия ничего не говорит даже мне.
Разве так должен выглядеть уважающий себя маг? Я перевожу взгляд на Ледомира – тот почему-то дрожит, хотя его самая обычная рубашка с воротником-стойкой хоть и выправлена из брюк, но аккуратно застегнута на все пуговицы. А свитер он, должно быть, забыл в «Дохлой кошке».
«Отец рассчитывает, что ребенок занят надолго и очень удивляется, когда он уже через десять минут приносит склеенную карту. Отец даже проверяет – карта склеена точно, все города и страны на месте, и мир по-прежнему плоский. Он шокирован и спрашивает у ребенка – как тебе, такому малышу, удалось собрать географическую карту, ты же в географии ни черта не смыслишь?»
«И что говорит ребенок?» - сонно интересуется Санта. Он поворачивает голову, его губы тыкаются куда-то в ложбинку между плечом и шеей Ледомира. Тот кладет руку на воротник, не то собираясь его расстегнуть, не то пытаясь защититься от своей ненормальной дрожи.
«Он говорит – а ты все равно отведешь меня в зоопарк?» - Ледомир роняет сигаретный пепел на стол, смотрит на Санту, а Санта поднимает голову и смотрит на него.
Из-под своей дурацкой челки. На меня они не смотрят. Так бывает всегда - когда Санта рядом, Ледомир перестает смотреть на меня. Только раньше я этого почему-то не замечал – наверное, был занят какими-то другими, более важными делами.
Хотя что может быть важнее Ледьки, без которого я не смогу жить? Потому что я не могу жить один. Это было бы слишком грустно.
«А что отвечает отец?» - тихо спрашивает Санта, облизываясь. Я закрываю глаза. Я не хочу видеть того, что произойдет. Я не хочу терять друга и не хочу ненавидеть. Жаль, я забыл заткнуть уши, потому что дальше Ледомир говорит, но у него уже получается как-то растерянно:
«Отец говорит – да, конечно, только скажи… Клаусу, кажется, плохо?».
«Не, ему просто сильно хорошо, не отвлекайся. И что отвечает сын?» - слышу я бархатистый и низкий, абсолютно пьяный шепот Санты. Молча ненавижу с закрытыми глазами – мачо недоделанный. Я и сам так умею – если хочу соблазнить молоденькую вертлявую девчонку с младших курсов, с которой не придется долго возиться.
Но я не занимаюсь этим с парнями в мужском туалете, не динамлю своих друзей и не выставляю свою ненормальность напоказ, словно этим и впрямь можно гордиться.
Плотная преграда век не спасает от вспышек перед глазами и ураганной вертушки в голове, словно я очутился в самом эпицентре. Надеюсь, они не спалят тут всю комнату вместе с моим полутрупом? Не хотелось бы умереть вот так, мордой в пепельнице, полной окурков. Да и вообще, умереть не хотелось бы. Надеюсь, наши научники откроют секрет бессмертия раньше, чем я решу, что пора загнуться от старости. Пока что они утверждают, что можно замедлить старение, но совсем не умирать – невозможно. Ибо – сопротивление материи.
Вечно у них это сопротивление. Возьму и сам открою этот их чертов секрет, развели тут тайны, понимаешь ли. А что? Маг я или не маг – и даже уже год как бакалавр. Великий Клаус. Нет, лучше – Клаус Великий. Клаус Великий Миллер. Лучший из лучших. Сперва открою секрет бессмертия, осчастливлю всех, а потом буду почивать себе на этих, как их … на лаврах. Что бы это ни значило.
Я отрубаюсь, не желая слушать звук поцелуя, еще раньше, чем осознаю, что думаю полный бред. Но перед тем, как бессильно опустить голову на стол, чтобы ничего не видеть и не слышать, я скорее угадываю, чем различаю в наполненной дымом комнате непривычно хриплый голос Ледомира:
«Он отвечает – все просто, папа, я посмотрел на другую сторону твоей картинки. Там был нарисован жираф, я собирал его. Так вот, я думаю, это и называется магией».


Одиннадцатый общий закон магии. ЗАКОН ОГРАНИЧЕННОСТИ ЭКСПЕРИМЕНТА.
Абсолютно неверно считать, что если экспериментальное заклинания не получилось с первого раза, нужно пытаться сделать то же самое действие еще и еще раз, пока не получится. Магия строится на принципиально ином подходе: если не получилось с первого раза, нужно подождать и посмотреть, что получилось вместо этого. Если то, что получилось, вас не удовлетворяет, нужно попробовать изменить условия. Если не получится и в третий раз - следует прекратить эксперимент во избежание лишней траты энергии и заняться чем-либо другим.



1251 г. н.э.

Прием продолжается – уже достаточно пьяные придворные расслабляются, еще не залезая друг другу под камзолы и накрахмаленные юбки, но уже позволяя фривольные жесты и движения во время танцев. Я держусь в стороне – мне в последнее время ближе и милее маркитанки, готовые услужить за энную сумму честно отвоеванных у противника денег, чем придворные дамочки, которые делают тоже самое, но при том ведут утомительные светские беседы и лезут с расспросами. «Война – это же ужасно, не так ли, виконт?». «А что вам подают на завтрак во время боя, виконт?». «А сколько врагов вы убили лично, виконт?». «Виконт, а это правда, что вы выиграли битву за Банкару в одном, пардон, нижнем белье?».
Овцы. Просто тупые овцы – пожрали и разбрелись по поляне.
Краем уха я слышу: «У нашего герцога Сен-Пьера плохое настроение? Он не выглядит довольным». Ищу взглядом ту, которая это сказала – ага, милая девочка лет восемнадцати с тонкой, словно у осы, талией. Между прочим, замужем за маркизом, но влюблена в меня и уже успела провести со мной пару ночей в одной из дворцовых спален. Впрочем, влюблена она не только в меня, да и спален во дворце слишком много, чтобы уследить, кто и с кем уединяется под неяркой лионской луной.
Здесь вообще нет настоящих чувств. Они заменены на искусные подделки, и здешний народ, как заядлые торгаши, занимается тем, что энергично их покупает, продает и обменивает. Воровство и насилие, впрочем, не исключаются. Раньше меня это хоть немного развлекало, а теперь вгоняет в тоску. Я подавляю зевоту – мне зверски скучно. Но время, когда нужно действовать, еще не пришло – мирный договор будет подписан позже, когда оба короля, наш и наваррский, уединятся в личном кабинете Филиппа.
Наверное, это пикантно – подписывать договора в пьяном виде.
Чтобы как-то развеяться, окидываю толпу взглядом – и замечаю в упор смотрящего на меня Севинье. В его глазах – океан ненависти и злобы, не хуже, чем у меня в голове. Я прищуриваюсь – и что он задумал на сей раз? Что-то очень хитрое, не иначе, потому что вряд ли в другом случае милашка канцлер стал бы так открыто показывать свои намерения.
Ну, хоть что-то интересное. Полагаю, что лучше всего будет просто выполнить свой план, подождать развязки сюжета и получить моральное удовлетворение от того, как меня здесь ненавидят. Эта ненависть сквозит не только во взгляде канцлера – она прячется за раздражающими притворными улыбками, за льстивыми великосветскими речами и шикарными нарядами. Надо же, прошло столько времени, а я все еще чувствую себя как на маскараде.
Наверное, потому что это и есть маскарад – если снять с них грим и одежду, передо мной будут такие же люди, как и те, что кидали в меня цветы на улицах Лиона.
Никогда не думал, что буду презирать социальное неравенство. Даже глядя на фамильный перстень Санты, я больше завидовал тому, что родители перед смертью догадались снабдить своего неблагополучного отпрыска деньгами, в то время как мне приходится жить на одну стипендию. Впрочем, сейчас у меня нет нужды в деньгах – помимо личных доходов с имений, король давал их мне столько, сколько я просил на ведение войны. Часть этих денег я тратил на себя и маркитанок – но это только потому, что генералиссимусу по статусу полагается быть богатым и счастливым.
Богатым – да. А вот счастливым – это вряд ли. И все-таки, что же задумал Севинье? Из меня вышел бы плохой генералиссимус, если бы я не умел наладить разведку, но люди, которых я пытался подкупить или запугать, чтобы добраться до канцлера и посмотреть, что у него в мозгах, уже без меня были всерьез подкуплены или запуганы Тайной канцелярией. Не завидую я Филиппу – жить с такой гадиной под боком это все равно, что спать на еже. И так неудобно, так еще и колючки мешают.
Месяца три назад, еще до ареста и казематов, эта гадюка додумалась до того, чтобы подсунуть мне в постель мальчика, почти ребенка – на вид ему было лет семнадцать. Светлые волосы, голубые глаза, судя по всему, в его венах была толика эльфийской крови. Личико, конечно, хорошенькое, как у фарфоровой куколки, но мне не понравился страх в глазах – так мог бы выглядеть загнанный в ловушку зверек. Когда я, очнувшись от вина, спросил, как его зовут, парень ответил, что Николя, и потянулся ко мне, размокнув для поцелуя исключительно нежные губки.
Думаю, я здорово напугал его своей реакцией – дворцовая спальня, в которой я ухитрился накануне отключиться, давно не сотрясалась от столь громового смеха.
Я ржал над выдумкой Севинье так долго, что чуть не задохнулся от собственного смеха. А заглянувший в спальню Филипп (если душка канцлер хотел меня скомпрометировать, то, естественно, должен был под любым предлогом направить его именно сюда) увидел странную картину: скомканная постель, валяющийся на ней голый здоровый мужик с телосложением, вполне годящимся для гвардии или в портовые грузчики, и невысокий, весьма похожий на самого короля подросток, сжавшийся в комок на другой стороне кровати. «Отличный розыгрыш! Не хотите ли присоединиться к нам, ваше величество?» - выдавил я, будучи слегка неадекватен после своей смеховой истерики.
Смеяться, правда, расхотелось, как только я увидел лицо Филиппа – вид у него был такой, словно он и впрямь серьезно раздумывает над моим предложением.
В любом случае, замысел Севинье провалился с треском, как плохой спектакль, - думаю, я выглядел настолько естественным, что Филипп ни на секунду не поверил в то, что мы с Николя провели ночь вдвоем. Он только сухо предупредил, чтобы я был осторожнее и не получил «лионский насморк», весьма распространенный среди уличных шлюх и придворных. После долгих расспросов Николя признался во всем – в благодарность за откровенность я сделал паренька своим адъютантом, и очень скоро он был готов убить по одному моему слову. Вряд ли Севинье добился бы столь обнадеживающих результатов. Если я не ошибаюсь, наш душка канцлер больше любит наводить страх, чем вызывать уважение.
Я так понимаю, у него вообще с трудом получается ладить с людьми - не вижу другой причины, чтобы так любить пытки и издевательства.
Ловлю на себе еще один взгляд – на сей раз, королевский. И мне вновь остро хочется обратно в штабной лагерь, в свою палатку, к которой я уже привык как в тому месту, где могу расслабиться и получить хоть какое-то удовольствие от этой проклятущей жизни. Чтобы Николя стащил с моих ног сапоги, а какая-нибудь из ласковых девиц сделала массаж уставшим плечам.
И чтобы поблизости не было никаких доказательств тому, как мир меня ненавидит, сотворив из меня этакого брутального красавца, способного насмерть поразить сердце одного явно гомосексуально настроенного короля.
Уговариваю себя только тем, что чтобы окончательно сойти с ума, тоже нужно время. Можно немного и потерпеть.


Двенадцатый закон магии. ЗАКОН СЛОЖНОСТИ ОБЪЕКТОВ И ЯВЛЕНИЙ.
Простых объектов и явлений не существует. Все состоит из составных частей. Существуют сложные предметы – комплексы, и сложные положения дел – ситуации. И в любых из них можно обнаружить по крайней мере две "противоположные" характеристики. Чем проще маг описывает для себя объект, тем проще ему потом иметь с ним дело. И наоборот, чем сложнее ему кажется данная ситуация, тем сложнее будет составить нужную схему и добиться требуемого результата. Таким образом, проведение любого магического акта требует специальной подготовки и расчленения объекта или явления на как можно большее количество простых элементов.



1934 г.н.э.

-Санта, ты придурок ебанутый! - безнадежно говорю я, и меня трясет, как от лихорадки. Похмелье, безусловно, является лучшим доказательством того, что халявного удовольствия не бывает.
Мне жутко стыдно за тот бред, который я нес вчера. Утешает только, что оба собутыльника несли еще более качественный. Ледомира – и то на болтовню пробило, а ведь обычно он свои мысли вслух не высказывает – стесняется, что ли. И вообще, либо это я упился до болезненных галлюцинаций, либо он вчера по собственной воле целовал Санту.
Или это Санта его целовал? Ну, одно другого не лучше. Эти двое вели себя как последние свиньи, по сравнению с ними я еще был – чистым ангелочком.
-Я же не специально, - вяло отвечает Санта, отрывая узкую ладонь ото лба и взметывая челку. – Слушай, Клаус, а тут у вас нигде водички нет?
-Ты скажи мне еще про водичку! Только скажи, сволочь! – шиплю я, сотрясаясь от злобной ярости и нехорошего предчувствия. – Или про чаек скажи! Про лимонадик!
-Чего ты так разошелся? Можно подумать, катастрофа, и где-то голодают дети, – находит в себе силы возразить этот придурок. Я, не слушая, поднимаюсь и нависаю над ним, упираясь кулаками в стол, чтобы самому не упасть. Раскачиваюсь всем своим телом, как какая-нибудь очковая змея.
-А лучше – расскажи мне, как вы, два кретина, умудрились залить кофе наши единственные конспекты? Мои, заметь, конспекты! Ты хоть понимаешь, как мы трое влетели?
-Ледька не влетел, он с другого профиля. У них перемещение еще год назад сдавали, это же материальная магия, - верно замечает Санта. Кажется, он ничуть меня не боится.
Впрочем, этот моральный урод вообще никого не боится – ходит, как король какой-нибудь, на правила Академии Пантеона сверху поплевывает, они не для таких королей писаны, да еще и не скрывает того, что голубой, как весеннее небо. Он как-то мне рассказывал, что не чувствует вины за свои поступки – мол, такого чувства вообще не существует. Его придумало и вложил в нас общество, а если на него забить, то и никакой вины не будет. Еще он считает, что никто не вправе формировать его личность, поэтому мнение окружающих о нем ничего не значит.
Единственное мерило своей жизни – он сам.
Вот такая уродская философия, выданная мне однажды по большой пьяни. Тогда Санта ввалился к нам в кампус (и почему именно к нам?) и после пары глотков своего любимого виски из фляжки заснул прямо в кресле. А потом мне пришлось весь день проветривать помещение, чтобы не так чувствовался перегар. У нас, психомагов, с сенсорикой вообще проблемы, так что к концу я уже просто задыхался.
И вот что странно – чем больше он на все вокруг плюет, тем больше его у нас любят. Ну, все – это значит, вообще все. И преподаватели, и однокурсники, и студенты с других профилей, даже те, что старше, и ректор его профиля тоже. И в учебе у Санты проблем нет – в жизни не видел, чтобы кому-нибудь так легко давалась магическая наука. И халява ему, суке, прет со страшной силой – если даже завалится в непотребном виде на семинар, то от самой большой вампирши в Академии услышит только умиленное: «Юноша пьян? Какая прелесть! Конечно, идите и отдохните немного, просто потом сдайте задание».
Не верите? А я видел собственными глазами!
У меня никогда так не получалось, все приходилось задницей брать – в переносном смысле слова, конечно. Наверное, поэтому я единственный, кто Санту не любит. И я же вынужден с ним общаться. Как-то так получилось, что нас даже на курсе сразу пристегнули друг к другу. Как только узнали имена.
А кто первым пустил слух, что мы – кузены, я и сам хотел бы знать. С какой, интересно, радости, если, во-первых, Санта, в отличие от меня, – полный придурок, во-вторых, мы ничуть не похожи внешне, а в-третьих, мой отец – конюх на ипподроме во Фриленде. А у Санты - перстенек родовой на пальчике поблескивает, фамильный замок где-то в Лионе, дядя - офицер воздушных войск лионской армии и бабок всегда куры не клюют.
-Клаус, я пойду? – спрашивает Санта, а я рявкаю:
-Куда?! Что, пиво убежит?
-Пойду конспекты искать, до зачета час остался, - говорит отпрыск аристократического рода. – Может, кто разжабится… Клаус, я же правда не специально. Наверное, случайно локтем толкнул, даже сам не заметил. И что, ты теперь всю жизнь мне это вспоминать будешь? Может, лучше попробовать все исправить? Ну, пока еще совсем не поздно.
-Разжабиться, как же. Быстрее та же жаба и задушит, - я несколько остываю (праведный гнев тут и правда не поможет), опускаюсь на стул и уныло смотрю на остатки вчерашнего буйства.
Мда, погуляли мы на славу. Давно уже, знаете ли, я после сдачи БАКа, честно говоря, толком и не гулял ни разу – времени не было… И что самое интересное, что Санте и здесь повезло – у него не похмелье, а так, легкое недомогание, наверное, поэтому и пьет так, что чертям тошно станет. Ледомир, кстати, еще отсыпается, бедняга, только нога в носке с дивана торчит. Вот любопытно, чем они тут занимались, пока я спал?
-Да так… ругались, - говорит Санта, и я с ужасом понимаю, что только что случайно признался вслух в своем остром интересе к взаимоотношениям двух особей мужского пола, имевших неосторожность выкинуть при мне самый неприятный фокус в моей жизни.
Я смотрю на Санту, а тот смотрит на меня. И глаза у него словно чуть подкрашенные синькой - очень грустные, потому что быть совсем мрачным он не умеет. А вот стать печальным, словно ива над водой на картине, которая висит в холле Главного Корпуса Академии Пантеона над высоким полукруглым окном и портит вид на отдыхающих на газонах студенток, - это вполне в его стиле.
-Ругались? – тупо переспрашиваю я и злорадно усмехаюсь: - Еще бы, на месте Ледьки я бы тебя вообще убил. Если бы ты попытался меня поцеловать.
-Поцеловать - тебя?! Я что, самоубийца? И потом, мы же «кузены», забыл? Это было бы что-то типа инцеста, а я не до такой степени извращенец, – глупо пошутив, Санта машет рукой. – Нет, не из-за этого. Он сам же первый полез, пьяный был в… гм, хлам. Клаус, а ты и правда слепой? Он же за мной еще с прошлого курса бегает!
-Как бегает? – туплю я, похоже, сегодня страшно, да и голова раскалывается просто нещадно. Может, я и вовсе думать разучился? Сейчас попробую: спиртное – зло. Нет, ведь могу же, когда захочу. Надо бы, правда, еще записать, а то пройдет похмелье – и забуду.
-А вот как ты за Патрис, - доступно и находчиво объясняет Санта. Я молча таращусь на него – ну все, погнали наши городские ваших деревенских. Началось. Это уже никуда не годиться, да и вообще, врет он все – я еще могу представить сцену соблазнения Сантой кого-нибудь из моих приятелей, это мы уже проходили, но вот наоборот…
Да я даже не могу представить, чтобы Ледька вообще кого-нибудь соблазнял!
-Я думал, ты все знаешь, только не говоришь. Он мне даже цветы на прошлой неделе подарил, представляешь? Вот дурак-то, – тихо вздыхает Санта, и я снова подавленно молчу.
Все верно, были цветы. Я сам помогал подбирать букет, вовсю издеваясь над смущающимся Ледомиром, который бывал на свиданиях так же редко, как я пропускал пары. Огромные каллы, перевитые золотой нитью. Любой девчонке должно было понравиться…
Да только вот Санта не девчонка и всегда сам выбирает, с кем и когда ему быть. И соблазнять Ледомир не умеет – у него умная голова, но с ней порой творятся странные вещи. Святая Троица, да что ж это происходит? Я и Санту терпел только потому, что Ледомир почему-то был от него в таком же восторге, как и все остальные. Как остальные, как же. И ведь ни слова не сказал, а еще друг называется. Да лучше бы я вообще никогда друзей не заводил – знал же, что людям доверять нельзя. Особенно если эти люди – маги. По себе сужу.
Все козлы, все до одного, кто меньше, кто больше… кроме Ледомира.
Стало быть, Санта у меня и лучшего друга умудрился отобрать. Какая же гадина, так бы и придавил каблуком… Но нельзя, за драку в университетском городке по голове не погладят, а я с самого начала так старался быть самым лучшим, самым достойным, самым ответственным и дисциплинированным. Одним словом – самым. Если сейчас выкину что-нибудь, запросто могу лишиться всех привилегий, которые полагаются ботаникам. Не очень-то приятно лизать задницы преподавателям, но, можете мне поверить, я и это делал – и все ради чего?
Чтобы в один прекрасный день безнадежно проиграть какому-то придурку с девчоночьей стрижкой? Меня разбирает молчаливая ярость, когда я смотрю Санте в голубые глаза и понимаю: мир не любит ответственных и дисциплинированных, играющих по правилам.
Мир любит придурков. Необъяснимо с точки зрения логики, но подтверждено многочисленными фактами.
-В общем, пришлось ему сказать, чтобы отвалил. Думаю, одного раза будет достаточно, - Санта досадливо морщиться и откидывает с глаз челку. – Правда, не очень помню, что я вчера нес. Похоже, он обиделся. Надо было поаккуратнее, ну да теперь уже поздно. По правде сказать, это нужно было сделать еще давно, чтобы и его не мучить, и самому не мучится…
-Ну и чего ты тогда за нами таскался, если так мучился? - интересуюсь я, даже не пытаясь подавить волну ослепляющей ненависти, которая постепенно наполняет голову, как неожиданный прилив. Санта пожимает плечами, крупные завитки челки опять падают ему на глаза.
-Потому что вы – отличные парни. И Ледь тоже. Я вообще не думал, что он на мне так зациклится. Рассчитывал: ну, побегает немного и отцепится, - говорит Санта абсолютно искренне. И, помолчав, добавляет:
- Не подумай ничего плохого, но ты мне всегда нравился. Ты совсем не такой, как я. Все говорят, что я придурок, даже мать так говорила. В общем-то, я и не против, шут - должность почетная. Только я ни разу не слышал, чтобы придурком хоть раз назвали тебя. Меня любят, а тебя – уважают. И потом, помнишь кристалл доступа в закрытую секцию Резервного Центра, который тебе в детстве дал твой фонарщик? Мне почему-то кажется, что мы встретились там не случайно. Думаю, это судьба.
Выдав эту чушь, он умолкает. Ну и Слава Троице, у меня и так от него уже голова трещит – вернее, трещит-то она от другого, но добавочную головную боль Санта мне обеспечил. Я встаю и отхожу к окну, сцепляя на плечах руки.
Ледомир и Санта. Два урода. Один из которых лишил меня последней надежды на сдачу сегодняшнего зачета, поскольку лекции я не помню, хоть убейте. Даже если попытаться сосредоточиться, что после вчерашнего очень сложно сделать, то в голове все равно мелькают только разрозненные движения пальцев из магического пасса и части формул. Что-то про скорость, которую надо умножить на собственную массу тела, но для чего – один хрен знает.
Вот это называется – влетел, и главное – на чем? На каком-то зачете по материальной магии! Даже не по моему профилю! Это должно было быть так же просто, как подняться на посадочную башню на фуникулере!
Первый провал за долгие-долгие годы, с самой Начальной Школы. И с тех же пор - первая потеря, которая действительно причиняет боль. Вряд ли я когда-нибудь снова смогу смотреть Ледомиру в глаза.
Ненавижу проигрывать. Ненавижу Санту. Если обернусь сейчас – убью.
Чтобы отвлечься, я смотрю в окно – народ выходит из кампусов, чтобы подтянуться к посадочной площадке. Среди них есть и мои однокурсники: они одеты в парадные хитоны под пальто – этой весной почему-то довольно холодно - и готовятся проверить свой талант на прочность перед высокими судьями из преподавательского состава. У кого-то лицо бледное от волнения, кому-то тоже плохо после вчерашнего, а кто-то, наоборот, бодр и уже пробует перемещаться с риском врезаться в ближайший фонарный столб.
Университетский городок Алькала-де-Энарес уже давно стал для меня родным, но сегодня я будто вижу его впервые: маленькие, уютные кампусы среди пестрящих зеленью деревьев и кустов домашних роз не вызывают умиления – игрушечная, порой примитивная и безвкусная, ненастоящая жизнь. До настоящей мы еще не доросли и нас к ней не допускают, но мало того - нас также не отпускают увидеться с родителями до окончания учебы в Академии. Будто и впрямь бояться, что мы перевернем картинку, как говорил Ледь, и увидим, что на самом деле мир - не состоит из одних заклинаний и пассов…
Кто захочет туда вернуться – вернется позже или ему придется уйти из Академии, как Джокеру. Вот только я ничуть этого не хочу.
Я задираю голову туда, где небо прорезает одинокий дирижабль, заставляя силовые линии вспыхивать искрами. Мне хочется выть от бессильной злобы – но вместо этого я только молча напрягаю плечи, потому что на одно из них ложится чья-то осторожная рука. Чуть поворачиваю голову - надо же, а у Санты ногти обкусаны. Может, и у него в жизни все далеко не так пушисто, как я себе представляю? Хотя какие у него могут быть проблемы? Пьет все, что горит, и трахается со всем, что движется, а если что не движется – то сперва расшевелит, а потом все равно трахается. Неудивительно, если ему бывает скучно, так и вовсе от тоски загнуться можно. И что дальше? Ректора пойдет соблазнять? Так наш ректор и сам, пожалуй, к нему в постель прыгнет, не смотри, что весь с ног до головы в научных степенях – все время на молоденьких студенток косится.
А со спины что Санта, что студентка – один хрен разберешь.
Бесполезно. Все бесполезно. Не хочу с Ледькой даже разговаривать. Потому что если друг начинает врать первым – он уже больше не друг. Мне придется сказать ему «Прощай» раньше, чем это сделает он. Вряд ли я вообще теперь смогу кому-нибудь поверить, и не только в этом городе – во всем мире. Что ж, похоже, я допустил глупейшую для будущего мага ошибку – поверил в понятие «дружба», не уточнив, совпадают ли у нас с Ледомиром точки зрения на терминологию.
Впрочем, если бы не попробовал – не узнал бы. Теперь – буду знать. Я оборачиваюсь к Санте, сбрасывая с плеча тонкую руку, и внимательно рассматриваю его красивое, чуть капризное лицо. И впервые замечаю, какой у него, оказывается, упрямый подбородок.
-Хочу тебя кое о чем попросить как друга, – говорит этот ненормальный и, похоже, опять не врет. Он действительно думает, что мы друзья. – Когда Ледь проснется… В общем, выясни как-нибудь, сильно он обиделся или нет? А то я действительно чувствую себя свиньей.
-Догадался, наконец, - язвлю я и, не будучи в силах выносить искренне огорченного взгляда Санты, крепко зажмуриваю глаза. Делаю глубокий вдох. Надо успокоиться и сосредоточиться на зачете. Если сдам – напьюсь. Если не сдам – все равно напьюсь, тупо и в одиночку, потому что так жить нельзя.
Надо уметь забывать о прошлом – это единственный шанс попасть в будущее. Так я когда-то забыл о существовании своих родителей – после того, как чуть не свихнулся от тоски по ним, когда меня забрал с собой случайно проходивший мимо маг или фонарщик, или кем он там был на самом деле.
-Вали за конспектами. Я тоже попробую что-нибудь сделать,- сквозь зубы бросаю я в сторону Санты, открываю глаза и резким движением отхожу от окна. Надо же, у него еще хватает наглости взваливать ответственность на чужие плечи. Это что же получается – сперва наворотил дел, а потом – подальше в кусты, а я должен за него разбираться?
Девушкой бы тебе родиться, Санта - мир бы такой стервы еще не видел. Потому что моральных уродов в нем много, но ты их всех за пояс заткнешь. Даже меня.
Я сгребаю в охапку пальто и выхожу из комнаты в прихожую. Санта остается стоять у окна, глядя туда же, куда я пару минут назад, и вид у него задумчивый.

Тринадцатый общий закон магии. ЗАКОН ПРАГМАТИЗМА.
Если спектр убеждений или поведения позволяет существу выжить и достичь выбранных целей, то такие убеждения (комбинации поведения) являются верными, правильными и разумными. Если некая методика работает на практике - она является истинной. Может быть, не абсолютной истиной, но истиной в первом приближении. То, что работает - верно.



1251 г. н.э.


Бродя тенью между придворных по зале, уставленной тропическими растениями и больше похожей на диковинный сад, я продолжаю вяло размышлять над своим планом, хотя уже давно все решил. Мне просто нужно убедиться, что в своих рассуждениях я не допустил никакой ошибки. Это – нормальный научный подход, которому меня научили в Зурбагане, а для того, чтобы все получилось, надо поэтапно восстановить все мои действия и выводы, которые я сделал за прошедшие полгода.
В первую ночь, которую я провел в тринадцатом веке, я так и не повесился – не было никаких сил принимать столь ответственные решения, хотя после разговора с королем, короткой стычки с Севинье и выяснения подробностей относительно эпохи, я вполне четко представлял себе, в какую задницу угодил.
Потом я передумал вешаться. Конечно, я не гений, как Ледомир. Зато – настоящий зубрила, поэтому у меня хватило знаний и мозгов, чтобы сложить все отрывочные факты в единую мозаику. Помогли Ксавье, королевский маг, и жрец одного из многочисленных лионских храмов - я упоминал, что у них здесь все еще распространено язычество?
И она, то есть мозаика, надо заметить, сильно мне не понравилась.
Как рассказал мне жрец в подозрительной хламиде, наш мир (разумеется, с их точки зрения) устроен весьма специфическим образом. Уже потом я припомнил, что в Нормальной Школе нам о том же читал лекцию некий профессор-атеист на истории науки. Конечно, он и сам не верил в то, что говорил, да и пара была одной из самых скучных в моей жизни, но, похоже, оставшись тогда в аудитории, я многое выиграл. Потому что теперь мне точно известно, в каком именно месте зарыта собака, и что я, собственно, тут делаю. Похоже, в средние века люди вообще знали больше, чем мы о них думаем с пренебрежением детей цивилизации.
Или же от нас злонамеренно скрывают правду, и я бы дорого отдал за то, чтобы узнать, кто и зачем это делает.
Люди, которые сейчас меня окружают, ничуть не сомневаются в том, как устроен мир: то, что видят перед собой, они называют - Великим Единым. Если я правильно понял слова жреца, мир гармоничен и все время стремится к абсолютному покою. К счастью, он никогда его не достигнет, потому что постоянно случаются разного рода непредвиденные конфликты, которые Единому приходится в срочном порядке решать с помощью одному ему известных механизмов – например, так называемой «Судьбы». Эти конфликты - своего рода встряски, необходимые миру так же, как и возвращение к состоянию покоя. Наш профессор называл это «энтропией». Правда, историю науки мы проходили уже давно, и я вполне мог перепутать, но мне все-таки кажется, что я не ошибаюсь.
Другими словами, чтобы развиваться, миру необходимо быть нестабильной системой. Достигнув абсолютной стабильности, Единое исчезнет – нельзя упорядочить то, что и без того уже упорядочено. Об этом мне тоже с милой лисьей улыбочкой поведал жрец. Так что своим фокусом я, похоже, только сыграл Единому на руку.
А оно взамен вместо того, чтобы поблагодарить меня за услугу, – подставило так, как в свое время это не удалось даже Санте.
Впрочем, не стану отрицать и свою вину. Да, я сам виноват, что попал сюда, истратив на это всю резервную энергию до последней капли, лишившись Клинка – он остался где-то в тридцатых годах двадцатого века, и чувствуя в этот животрепещущий момент только одно – бессильную, слепую ненависть. А потом, исходя злобой, я совершил еще одну смертельную ошибку. И смертельной она стала – для славного человека, талантливого полководца, генералиссимуса и виконта Де Монлаура, который, вероятно, даже не успел осознать, что все-таки произошло.
Я убил человека - впервые в жизни, без использования Клинка и совершенно случайно. И, хотя убийство носило непредумышленный характер и в двадцатом веке меня оправдал бы любой суд, если честно - единственный, кого мне в этой истории действительно жаль – даже не я сам, а хороший парень Мишель Де Монлаур.
Он-то пострадал совершенно ни за что.
Как бы там ни было, за собственные ошибки я расплачиваюсь до сих пор. Единое, чем бы оно ни являлось на самом деле, отомстило мне с хладнокровной жестокостью Всеобщего Закона, доказав тем самым, что вся моя так называемая «избранность» - не больше, чем миф, которым мне столько времени полоскали мозги. Потому что с точки зрения мироустройства, не ведающего жалости и вообще, каких-либо чувств, кто-то обязательно должен был выиграть эту чертову битву при Банкаре.
Кто-то должен был не проиграть ни одной битвы до этого.
Кому-то нужно было добиться заключения мира между Наваррской Маркой и Лионским Королевством.
Роль личности в истории. Ненавижу эту фразу, вытащенную цепким подсознанием со страниц школьного учебника. Ненавижу вообще все фразы из этого глупого учебника.
Потому что теперь роль личности генералиссимуса Де Монлаура, некстати для нас обоих оказавшегося далеким предком Санты, вот уже полгода вынужден исполнять я. Будучи им, правда, только внешне, но это – небольшое утешение.
Фокус-покус.
Ксавье раскрыл мне глаза на многое. Он – отвратительное создание из тех, чью мерзкую ухмылку хочется стереть с лица раз и навсегда одним ударом, превращающим зубы в мелкое крошево. Королевский маг курит трубку с исключительно вонючим табаком, грызет ногти и издает неприличные звуки в присутствии самого генералиссимуса. Наверное, ему хватит наглости сделать это же перед самим королем.
И все же он оказался тем, к кому я побежал за помощью в первую очередь. Правда, уже через десять минут после начала разговора я начал сомневаться, что Ксавье действительно собирается мне помогать.
«Я не верю ни одному вашему слову, виконт, - заявил этот «избранный», развалившись в кресле с трубкой в руке. – Телепорт во времени? Невозможно. Бессмысленно. У Единого свои законы. А у вас – похоже, последствия старой контузии плюс немного знаний в области магии, которых вы, вероятно, набрались у своих боевых магов. Всегда считал их спившимися подонками, пребывание в рядах нашей доблестной гвардии до добра не доводит… Нет, если вы хотите, я даже могу объяснить, почему считаю вас обычным ненормальным: если бы это было правдой, вас бы уже давно нашли и проверили, так ли это. Есть способы отследить излучение, а уж тем более – от такой мощной магии. И засранцы, засевшие в Зурбагане, прекрасно ими владеют. А вы сами говорите, что они боятся конкуренции, значит, вас бы уже попытались – мягко говоря, изъять. К тому же у вас нет Клинка, нет энергии, по виду вы ничуть не похожи на мага, а если бы вы им были - то не пришли ко мне с такой идиотской просьбой. Ясно же, что я ни за какие сокровища не стану вам помогать!».
«Но почему? Я богат, могу дорого заплатить», - я с хрустом сжал на подлокотнике сильную, широкую ладонь. Ладонь воина, привыкшего к рукояти сабли и поводьям коня. Ксавье попыхтел трубкой, с интересом разглядывая меня узкими щелочками глаз.
«Или вы не маг, или идиот, или притворяетесь, чтобы меня повеселить» - откровенно заключил он, и я с ликованием понял, что он мне верит.
Просто королевский маг Ксавье никогда ничего не говорит прямо.
«Вы просите меня помочь получить новый Клинок? – Ксавье отвратительнейшим образом расхохотался. - Если бы вы были магом, виконт, вам было бы известно, что такие Клинки делаются только узким кругом специалистов и для каждого мага лично. Ни в чьих других руках Клинок работать не станет. Так что свой я вам одолжить не смогу, а для получения нового придется писать запрос в Зурбаган. И тогда эти засранцы придут не только за вами, но и за мной. Не знаю, какими способами они будут закрывать мне рот, но, смею думать, они это сделают. Так что я не знаю ни одного мага в Лионе, который взялся бы вам помогать. И скажите спасибо, если никто не решит вам помешать – анонимный донос, к примеру. Может, мы и маги, но все-таки люди. А людям вообще доверять нельзя, не правда ли, виконт?».
Я смотрел на него, и отчаяние, смешанной с яростью не желавшего сдаваться духа, слепило мне глаза, подергивая лицо Ксавье мелкой рябью. И к лучшему, иначе в таком состоянии я мог бы еще кого-нибудь убить, напрмер, себя - настолько бесполезным казалось мне собственное существование. После долгого молчания, я все-таки выдавил:
«Не знал, что маги - ублюдское запуганное отродье!».
Ксавье снова расхохотался, запрокинув голову и дергая кадыком. Зубы у него были мелкие и желтые, вполне средневековые, королевский маг явно не собирался тратить драгоценную энергию на придание себе не столь омерзительного облика.
Или не хотел - характер у него был омерзительнее валяющейся под ногами, смердящей гадости.
«Обожаю гвардию, все такие вежливые... А вы не запуганы, виконт? Да вы трясетесь от страха! Почему бы вам не сесть на вашу сиятельную задницу и не успокоиться, пока они сбиты с толку и не понимают, откуда взялся столь мощный след и что вообще произошло? А? Заныкайтесь и живите спокойно до старости, вы еще довольно молоды и богаты, успеете наладиться маленькими радостями жизни», – весело подмигнул мне мерзавец и тут же издевательски добавил:
«Но ведь вам, признайтесь, до смерти не хочется оставаться простым человеком? Никогда не прикоснуться к сокровенным тайнам мироздания? Не дотянуться до звезд, чтобы рассмотреть их состав, расчленить и проанализировать структуру, а потом – растратить звездную пыль на какое-нибудь заклинание? Вы ведь этого до смерти боитесь – навсегда остаться отлученным от мира пассов и заклинаний? Так вот, виконт, я - точно такой же. Мне нравиться чувствовать себя везунчиком и уметь делать то, чего не умеют другие. Я, знаете ли, люблю свою работу. И еще - меня тошнит от нытиков, не способных примириться с обстоятельствами».
«А я, в свою очередь, никогда ни с чем не примирялся и не собираюсь обзаводиться этой дурной привычкой», - прошипел я сквозь зубы, стиснув их до ходящих на скулах желваков. А Ксавье вдруг одобрительно кивнул головой:
«Вот теперь я почти готов поверить в то, что вы – Клаус Миллер, маг и гражданин Зурбагана. Этим мы, собственно, и занимаемся – переделываем обстоятельства под себя. Так сказать, деформируем – отклоняем от первоначального состояния. И очень не любим, когда кто-то стоит у нас на пути… Да, виконт, даже жаль, что вы – обычный сумасшедший», - Ксавье вынул изо рта трубку и сузил глаза еще больше, хотя, казалось, это уже невозможно.
«Если бы вы были хоть капельку нормальным, то вам следовало бы искать выход там же, где и вход, - равнодушно и одновременно жестко сказал он. – Пока что за мироустройство еще отвечают Боги. Сходите в любой храм, заплатите жрецам побольше, помолитесь, и может, какая-нибудь из Богинь, неравнодушных к таким красавчикам, снизойдет до вашей проблемы. Хотя, признаться, я в этом не уверен, эти ребята недолюбливают магов. Должно быть, всерьез вообразили Единое - своей личной юрисдикцией», - маг устроился в кресле глубже и вновь запыхтел трубкой с довольным видом, демонстрируя, что аудиенция окончена.
Разумеется, я воспользовался его советом и отправился в храм. Я даже сходил во все храмы по очереди. И само собой, ни в одном из них не нашел помощи. А чего еще ожидать от тех, кто чувствует себя настолько избранным, что такие избранные, как мы, кажутся им ненужной и порой опасной конкуренцией?
Хотя, как ни странно, выход из сложившейся плачевной ситуации мне подсказали именно в одном из храмов.
У Верховного Жреца была мордочка хитрой лисы, маленькая и острая, а сам он был тонким и хрупким, как начинающий взрослеть юноша. И лишь во взгляде – в умном, напряженном и живом – чувствовалась вполне взрослая опытность. Если бы не это выражение глаз, я никогда бы не принял его слова всерьез.
«Я ничего не могу для вас сделать, - и голос у этого странного паренька красивый, мелодичный и глубокий, как у женщины. – Если уж Боги приняли решение, значит, само Единое на их стороне. Вам остается смириться с Судьбой».
«К чертям Единое! К Дьяволу Судьбу! – мои нервы были уже на пределе, а рука сама собой сжалась в кулак, и паренек бросил в ее сторону опасливый взгляд. Но я усилием воли заставил себя расслабиться и уже спокойнее уточнил:
«Неужели ничего нельзя сделать? Я заплачу. Если будет нужно, я даже построю вам новый храм».
«Иногда деньги бессильны, - беспомощно улыбнулся Верховный Жрец. – Они – изобретение человечества, и к Богам никакого отношения не имеют. Обмануть Судьбу невозможно».
«Что не может не радовать, - в моем голосе я сам почувствовал скептическую усмешку висельника, когда ему пытаются отпустить перед смертью грехи. – И что мне теперь прикажете делать?».
Жрец внимательно посмотрел на меня – и я неожиданно начал таять, растворяясь в его глазах, которые показались мне бездонными и пыльными, как страницы очень старых книг из королевской библиотеки. Так продолжалось около минуты, а когда я уже почти растаял, он отвел взгляд – и меня сразу отпустило:
«Вижу, вы – удивительно упрямый человек. И если я буду уговаривать бросить вашу затею, вы меня не послушаете, верно? Жаль - вы зря потратите силы, но ничего не добьетесь. А возможно, потеряете самое ценное, что у вас есть – вашу жизнь. Если вы всерьез перейдете дорогу Единому – оно сотрет вас с лица земли как вещь ненужную и опасную. Единое всегда делает так, как лучше для него… Может, вы все-таки будете благоразумным и не станете входить в бесконечные зеркала в поисках перевернутого мира? Зачем он вам, наслаждайтесь тем, что есть. Поберегите голову».
«Я коней на переправе не меняю», - усмехнулся я радостно, потому что во мне сияла, раскручиваясь и согревая изнутри, огненная пружина надежды. В конце концов, я маг, а значит, приучен думать самостоятельно, верно?
Не медля ни секунды, я вскочил на коня и, не заезжая ни в Блуа, ни в мой собственный особняк в Лионе, сразу помчался в том направлении, где меня ждала моя армия. Обдумывал услышанное я уже в лагере, греясь от печки, запивая надежду анжуйским вином и наслаждаясь лопающимися на языке пузырьками.
Итак, предположим, Высший Закон, хоть и не обладает разумом, но все-таки действует согласно логике, к которой мы привыкли в аудиториях Академии Пантеона. Одним из механизмов Единого, с помощью которого оно постоянно возвращает нестабильную систему в приближенное к стабильности состояние, является Судьба.
К самому факту смерти Мишеля Де Монлаура Судьба не имеет ровным счетом никакого отношения. Скорее, здесь имела место быть глупейшая, роковая ошибка, совершенная мной под влиянием злости. Просто случайность – одна из тех, что ведут к расшатыванию мироздания и не позволяют миру погрузиться в полный и вечный покой, который его попросту погубит.
В результате случайной ошибки важная для мироздания персона погибла от рук другой, не столь важной для мироздания персоны, собственно, и совершившей ошибку. И тут включился механизм, который должен был привести систему в исходное состояние: вторая персона заняла место первой, чтобы продолжать выполнять свои судьбоносные функции.
Как ни печально, Единому был настолько необходим виконт Мишель Де Монлаур, что ради него она пожертвовала неким Клаусом Миллером из будущего. Вероятно, Клаус Миллер показался ему вполне приемлемой кандидатурой, чтобы занять опустевшую оболочку Мишеля Де Монлаура.
Единое всегда делает так, как лучше для него – так сказал Верховный Жрец одного из лионских храмов.
Соответственно, если я убедительно докажу Единому, что не справляюсь со своей задачей «быть Мишелем Де Монлауром», оно вполне может счесть нужным либо стереть меня в порошок, как обещал жрец, либо вернуть на законное место, заменив кем-нибудь другим. И скорее, второе - вынув гвоздь из стены, чтобы использовать для прокалывания новой дырки в поясе, потом обычно возвращаешь его на место, чтобы случайно не рухнула вся стена.
Удаление одного винтика из механизма – еще куда ни шло, но сразу двух – уже возникает опасность погрешностей в работе всего механизма, и, думаю, здесь мы с Единым не расходимся во мнениях.
Выходит, для того, чтобы победить Судьбу и вернутся домой, оставалось только обдумать, как провернуть довольно простой и бесхитростный трюк, обходясь при этом без магии.
Мне нужно было проиграть эту чертову войну, чего, судя по учебникам, никогда не сделал бы Мишель Де Монлаур, далекий предок одного моего знакомого Санты.


Четырнадцатый общий закон магии. ЗАКОН ДИНАМИЧЕСКОГО БАЛАНСА.
Чтобы иметь возможность заниматься научной работой, нужно поддерживать каждый аспект своего внутреннего мира в состоянии динамического баланса с любым другим аспектом. Крайности опасны, поскольку крайние сущности становятся столь ассоциированы с пограничными аспектами, что они теряют способность разтождествляться с этими аспектами вовсе. Кстати это другая причина редкости "злых" магов, поскольку постоянная ассоциация с болью и смертью иногда заканчивается смертью внутреннего мира мага, то есть, психическим заболеванием.



1934 г.н.э.

Я шагаю по знакомым улочкам Алькала-де-Энарес, вымощенным крупным, покрытым инеем булыжником, мимо кофеен с желтыми витринами и библиотек, мимо игрушечных газонов, стоянок для планеров, таксомоторов и велосипедных дорожек, по направлению к посадочной башне.
Сегодня я не опаздываю, поэтому вокруг шумно, чистый прозрачный воздух, который бывает только ранней весной и далеко разносит радостные возгласы окружающих. Я повсеместно встречаю знакомых, и, наверное, произвожу на них странное впечатление – укороченное пальто по-прежнему отлично смотрится на высокой, спортивной фигуре, в свое время я долго выбирал его, зная, что у меня не так много денег, чтобы тратить их на дешевку. Но сейчас я зябко кутаюсь в него и шарф, а плечи уныло опущены вниз. Лоб прорезает хмурая морщина. Ловлю на себе недоуменные взгляды - раньше они знали другого Клауса Миллера, который никогда не снимает декодер и отличается исключительно самоуверенным видом.
Они нечасто видят меня подавленным, но сегодня я подавлен. Да что там, я попросту раздавлен обстоятельствами. Этакий нокаут со стороны Судьбы, которого я не ожидал. Сам и виноват. Пропустил удар, не закрылся вовремя, не рассчитал дистанцию, не ушел и не успел нанести ответный.
Может быть, я был слишком беспечным еще тогда, год назад? Возможно, мне не стоило лицемерить Санте и делать вид, что я ему приятель? Если бы я с самого начала был честным, то, конечно, сейчас не влип бы в такую дрянную ситуацию. Нет, я пытался, но Ледомиру так нравилось, когда мы были втроем, что я бросил все свои попытки. Только сжимал зубы и терпел – и даже сейчас, когда я знаю, что обманут, меня не хватает на то, чтобы сказать Санте в лицо все, что я о нем думаю.
Что это я должен быть на его месте – любимчиком Судьбы, никогда не знающей проигрышей избалованной дрянью с богатыми родственниками где-то в Лионе. Не понимаю. Я всегда старался делать все, что от меня требовали – и вот близок момент, когда я потеряю уважение преподавателей и самоуважение. Последнее - боюсь, навсегда. А Ледомир… При воспоминании о нем у меня на секунду темнеет в глазах, я морщу уголки губ, как от боли, и кто-то из моих однокурсников шарахается от меня, так и не спросив закурить. Прежде чем отказываться от нашей дружбы навсегда, надо бы поговорить с ним. Вряд ли он станет упорствовать, если выясниться, что правда полезла наружу, как пиво из неплотно закрытой бутылки.
Интересно, сможет ли Ледь, прямо глядя мне в глаза, рассказать, почему он врал все это время?
И называется ли это вранье дружбой?
Не помня ничего из того, как поднимался на фуникулере и летел в дирижабле, я шагаю по коридору Главного корпуса Академии Пантеона между шумной и пестрой толпы, опустив голову так, что воротник пальто почти полностью скрывает нижнюю часть моего лица. А верхнюю – надежно скрывает работающий декодер, обеспечивающий защиту психологической матрицы от внешнего вмешательства. Не хочу, чтобы они видели горькую складку возле губ. Не хочу ничем выдавать того омерзения и страха, который сейчас царит в моей голове вместо обычных, сосредоточенных на учебе и будущем мыслей. Я натыкаюсь на дверь в аудиторию и растерянно смотрю на нее – в первый раз в жизни она кажется мне настоящим препятствием.
Как будто бы я уперся в продолжение стены. Я почти физически ощущаю ужас, когда думаю о том, что мне придется войти и занять свое место за одним из столов, перед строгими, лишающими надежды взглядами наших магистров, и вздрагиваю, когда мне кладут на плечо тяжелую руку.
«Как всегда, партайгеноссе? Полная боевая готовность? И танки наши быстры?» - Дэн хохочет, видимо, у него отличное настроение. Еще один моральный урод, у самого-то наверняка и конспекты есть, и голова на плечах, и знания внутри… Я мертвею при мысли о том, что уже через какие-то полчаса он будет гнусно и сладко улыбаться мне из-за своего стола, точно зная – что бы там ни случилось дальше, сегодня он одержал славную победу!
В этот момент я осознаю, насколько серьезной будет катастрофа.
Сегодня лучшим студентом станет Дэн Уоллес. С его низким лбом примитивного орангутанга и маленькими, черными глазками, в которых светится недюжинный ум. Это – самый великий день в жизни того, кто обречен быть вечно на втором месте. Санта тоже мог бы быть там, но у него никогда не хватало усидчивости, поэтому он совершенно спокойно занимал пьедестал «по жизни третьего» и ничуть из-за этого не расстраивался.
Внутри меня скапливается, отравляя ядом, невыносимая горечь. Сегодня мы с Дэном поменяемся местами. Вот дерьмо, иначе и не назовешь. И радует во всей этом мерзопакости только то, что Санта тоже полетит со своего пьедестала в ближайшие кусты с оглушительным треском. Хотя, вероятно, его и это расстроит.
«С тобой все в порядке, зайчонок?» - слышу я, оборачиваюсь и всматриваюсь в знакомые, добрые черты лица Эйлин с профиля материальной магии, которая не умеет злиться и у которой такая замечательная лучезарная улыбка. На ней легкая изящная кофточка, роскошные белокурые пряди падают на красивые плечи и заманчиво обвивают упругую грудь.
Она – единственная кто зовет меня не по имени, а так же, как и остальных. Для нее каждый знакомый – «зайчонок», «рыбка» или «солнышко». Невероятной доброты и щедрости создание – и, кстати, в ее лексиконе отсутствует слово «нет». Я знал об этом, поэтому вовремя предложил остаться просто хорошими знакомыми – и, кажется, тем самым заслужил ее уважение. Встряхнув волосами и грудью одновременно, Эйлин внимательно рассматривает мое лицо и слегка перефразирует:
«У тебя что-то произошло, да, рыбонька? Не обижайся, ты невесело выглядишь».
Мне отчаянно хочется признаться – да, произошло. Мой друг оказался гомосексуалистом и предал нашу дружбу из-за человека, которого я презираю, которому завидую и которого ненавижу за это. И у меня нет конспектов, а значит, я не смогу сдать перемещение. Но Дэн Уоллес уже стоит рядом, его ладонь опасно опирается на дверь – он вот-вот ее откроет, и тогда мне придется зайти, потому что я всегда заходил первым.
«Все в порядке. Слегка перетрудился», - вру я, даже не краснея. Эйлин едва усмехается – ох уж эти женщины с их тонкими улыбками и зверской интуицией, способной угадать, с какой стороны дует ветер.
«Когда тебя приговорили к казни, глупо бросать курить, так что – легче, зайчонок, - говорит она, улучив момент, когда Дэн отворачивается, чтобы перекинуться парой словечек с другими студентами. – И кстати, поражения не нужно бояться, его последствия нужно использовать для дальнейшей победы».
«И откуда ты взялась такая умная?» - дышать становится немного проще. Я не люблю просить помощи у других, но не имею ничего против, когда другие сами ее предлагают. Эйлин – большая специалистка в подобных вопросах, после ее слов я принимаю тяжелое решение все-таки зайти и попробовать сдать этот идиотский зачет.
«Это сказала не я, - улыбка Эйлин полна нежной доброжелательности, и она протягивает руку, чтобы мимолетно, незаметно для других прикоснутся к моим напряженным скулам. – Это сказал лионский генералиссимус Мишель Де Монлаур еще в тринадцатом веке. Он был интересным человеком, не проиграл ни одной битвы во время войны с Наваррой, а решающую, которая началась неожиданно, говорят, даже выиграл в одних подштанниках. Думаешь, ему было легко? Так что вперед, мой генерал, и сделай все, чтобы сохранить войско, оно тебе еще понадобится».
«Спасибо, мамочка», - шучу я и ласково целую Эйлин в лоб. Она пахнет приятно, как медовые соты, и очень возбуждающе. А грудь у нее и правда такая, которую невозможно скрыть ни одной блузкой. И ангельский характер. Если бы Эйлин была способна сохранять верность одному и тому же бойфренду больше полугода, у нас все могло бы получиться.
«Ничего бы не вышло, - тихо вздыхает Эйлин, которая, видимо, думает о том же. – У нас слишком разные темпераменты. К тому же нам обоим нужен кто-то, кто держал бы нас в узде. Я никогда тебе не говорила, но ты можешь быть изрядной сволочью, рыбонька моя. Впрочем, для нашей профессии это не проблема, а скорее, наоборот».
«А ты – самая душевная шлюшка на свете», - зная, что она не обидится, я слегка притискиваю ее к себе, еще раз вдыхаю медовый запах, а потом резко отстраняюсь и толкаю дверь вперед, на пару секунд опережая Дэна Уоллеса, который злобно буравит мою спину колючим взглядом маленьких глаз.
Разумеется, она права. Разумеется, проигрывать тоже надо уметь. Но я – ненавижу проигрывать. Комплекс, говорите? Пускай, мне плевать, мне просто нравится быть самым лучшим и очень больно от осознания того, что скоро я им быть перестану.
Я вхожу в широкую просторную залу с круглыми стенами, построенную, как и большинство аудиторий, в виде амфитеатра, но удивительно теплую, не глядя в сторону лениво копошащихся за покрытым красным бархатом столом преподавателей, которые напоминают мне стайку жуков в кучке навоза. За спиной, где у двери выстроилась очередь мне подобных, возникает настороженное молчание – кажется, я собственноручно положил начало зачету. В хвост, естественно, пристраивается Дэн, он уже предельно серьезен - когда речь заходит об учебе, он становится невыносимо требовательным к самому себе. Совсем как я. Мне хватает гордости пройти к столу с высоко поднятой головой, а присутствие духа я теряю уже потом, когда оборачиваюсь, чтобы взглядом пожелать Эйлин удачи на ее парах – она никогда не была в числе первых на своем профиле, но девочка неплохая и когда-нибудь станет отличной женой и матерью нового поколения магов.
Зурбаган уже довольно давно пополняется сам по себе и такие, как мы – пришлые из окружающего мира, теперь редкость.
Но вместо доброй и одновременно неуловимо развратной мордашки Эйлин я вижу другую, совершенно потрясающую картину, которая заставляет меня почувствовать омерзительную, звенящую пустоту в висках, как будто внутри моей головы раскрываются полные горечи, питающиеся мыслями цветы. Потому что за дверью, прислонившись к подоконнику, расположился Санта – и поза у него такая нребрежно-развязная, словно ему ничего не грозит.
Дурацкая челка падает на бессмысленно-голубые глаза. Очередная подозрительная рубашка. Роскошный Клинок на поясе, узкие обтягивающие джинсы, тонкие руки унизаны тяжелыми браслетами. Не маг – а какая-то злая и веселая пародия.
А рядом, в двух шагах, с покаянной физиономией стоит Ледомир, мой бывший лучший друг Ледька, который где-то нашел конспекты и теперь протягивает их ему.
Ему, а не мне.
И смотрит он только на Санту, как будто вообще не помнит о моем существовании.


Пятнадцатый общий закон магии. ЗАКОН СИНТЕЗА.
Синтез двух или большего числа "противоположных" спектров данных дает новый спектр, который будет истиннее каждого из исходных. Синтезированный спектр может быть более жизнеспособен, будучи не компромиссом, а чем-то новым и большим. Таким образом, в результате синтеза двух противоположных идей, рождается третья, более высокого уровня, чем первые две. Так, возможности работать с матрицами разума с использованием психомагии, конвертировать биообъекты с помощью материальной магии и манипулировать потоками энергии, заряжая ими артефакты, как это делают техномаги – при объединении привели к созданию модифицированных биоформ с встроенным стимулятором на вербальные команды.



1251 г. н.э.

Николя, временно исполняющий обязанности сопровождающего меня пажа, который полагается знатной особе, находит меня на одном из дворовых балконов, где я отдыхаю от льстивых речей и кокетливых взглядов, а заодно прячусь от Филиппа.
С балкона виден фонтан в одном из лабиринтов сада, из которого кроваво-красными струями бьет самое настоящее вино, словно напоминание о войне, которая вот-вот должна закончится. В другом углу сада идет тихая возня – люди главного королевского церемонемейстера месье Кальпренеда готовятся запускать шутихи. Из залы, которую я покинул, слышится музыка оркестра из более, чем восьмидесяти музыкантов. Что ж, во всяком случае, правление Филиппа обещает быть веселым – насколько я понял, праздники, спектакли, прогулки и маскарады в Блуа никогда не заканчиваются, а плавно перетекают один в другой. Проходя по зале, я слышал, как придворные шептались, что наваррский король Фердинанд был порядком озадачен блеском закаченной в его честь вечеринки.
Еще бы, только бриллиантов на платьях у местных мадам и мадемуазель хватило бы еще на одну небольшую войну. Если бы, конечно, кому-то хотелось бы ее продолжать.
Мне-то война с Наваррой нужна еще меньше, чем канцлеру совесть, да и от вида моих героических бойцов, к которым я привык, как привыкаешь к надоедливым детям, что-то нехорошо скребет в душе – каждый второй мечтает как можно скорее распроститься с гвардейскими буднями. А каждый первый – уже погиб за своего короля и генералиссимуса, которому они верят – пока что все еще верят, после этого вечера, скорее всего, перестанут.
Но я ничего не могу для них сделать – так уж вышло, что себя мне жаль куда больше. Я тоже устал от боев и попоек, от безудержного вранья всем окружающим, устал просыпаться от чечетки, которую обивает мое собственное сердце, чувствуя трусливый паралич при мысли, что я никогда не смогу отсюда вырваться. И мне действительно хочется домой.
Увидеть Ледомира и родной кампус, и чтобы, наконец, стих лязг клинков и свист арбалетных болтов, изредка долетающих даже до моего места на галерке. Пусть я наказан – все свои ошибки я уже честно отработал, находясь в теле непобедимого генералиссимуса, который так и не проиграл ни одной битвы в этой войне.
Нельзя сказать, чтобы я не пытался. В конце концов, я маг – а значит, настоящий ученый, который не станет сидеть, сложа руки и расходовать энергию на лишние переживания, если есть хоть малейший шанс все исправить. Нас с детства учили, что из всего нужно извлекать уроки, во всем находить пользу и беречь слова – поэтому я немедленно приступил к действиям, которые, как мне казалось, должны сдвинуть колесо Судьбы в нужную мне сторону.
Моей первой, экспериментальной попыткой было маленькое поселение Монтере. Зима в тот год началась преждевременно, и холодный ветер принес с севера снег, который засыпал все еще зеленые кусты и деревья. Эта подлость природы оказалась для меня большой удачей, учитывая, что Севинье уже тогда начал проявлять ко мне пристальный интерес.
Если бы он нашел прямые доказательства тому, что я пытаюсь проиграть войну, то, скорее всего, сутками в казематах я бы не отделался. А у меня при воспоминании о них, признаюсь, до сих пор побаливают ребра… Словом, я приказал занять позиции, не скрываясь от противника, и принялся ждать, сильно рассчитывая, что мое продрогшее, вымокшее и полуголодное войско, которое я три дня беспощадно гнал по перемешанному с грязью снегу, чтобы окончательно вымотать, не сумеет ничего противопоставить силам противника.
Как выяснилось, я здорово недооценил лионцев – незамедлительно последовавшая атака оказалась благополучно отбита, заставив меня в первый раз восхититься моими бойцами, которые потом, получая у интендантов провиант, шутили начет того, что наваррцы совершенно зря не атаковали их после ужина. А для меня началось самое сложное время: моя знатная особа тоже подверглась нападению со стороны офицеров, которые в один голос умоляли позволить им начать контратаку, пользуясь смятением противника.
Не помню, каким чудом мне удалось отбиться от всех желающих повоевать на сон грядущий, только вторая атака с утра тоже не увенчалась для меня успехом. При виде врага мои бойцы впадали в радостное бешенство, заставлявшее меня только изумленно поднимать брови – я еще никогда не видел такого количества сумасшедших сразу. Наваррцы, тоже большие любители боевого безумия, снова отошли и недоуменно затихли, не понимая, что такое творится с нашим войском. Мне опять пришлось делать физиономию кирпичом и давить недовольных своим полководческим авторитетом. Видимо, решив, что имеет дело с абсолютно чокнутым противником, командующий наваррской армией генерал Ромильо дал нам передышку на целый день – неудивительно, что третью атаку отдохнувшее войско отбило уже с привычной легкостью.
И тогда я был вынужден пойти в контрнаступление, чтобы меня не освободили от должности генералиссимуса по состоянию здоровья и не отправили на принудительное лечение в подвалы Тайной канцелярии. Монтере было взято за считанные минуты безо всякого труда. Выгнав адъютантов и денщиков, тихонько побешенствовав наедине с собой и обкусав все до одного ногтя на руках Мишеля Де Монлаура, я притих, затаился и принялся ждать удобного случая.
Во всей этой ситуации было только два плюса: во-первых, тело Мишеля Де Монлаура оказалось довольно выносливым - совершенно спокойно реагировало на холода, дожди и Боги знает какую кормежку, выносило длительные путешествия верхом, ночные переправы при свете факелов и порции спиртного, которые мне приходилось вливать в себя на официальных встречах. И если Клауса Миллера иногда коробило при виде некоторых прелестей бивуачной жизни, то потом он все равно пожимал плечами и продолжал играть непривычную роль с хладнокровием человека, желающего только одного – очутится у себя дома.
Во-вторых, я смотрел вокруг, слышал барабанную дробь, звук трубы и шум эскорта, видел вооруженные полки и груженые припасами фургоны, рассматривал свисающие с шестов флаги, наблюдал лица моих бойцов, потных, в потрепанных мундирах с тщательно затянутыми ремнями, а когда мимо проезжал обоз с лазаретом – ощущал запах корпии и лекарств. Видел фыркающих коней и тщательно вычищенное оружие, видел, с каким удовольствием солдаты поедают ужин после долгого перехода, как играют в карты и смеются над глупыми шутками, искренне радуясь, что прошел день - а они все еще живы.
Я впервые видел мир. Настоящий мир – в безрассудно ярких красках, которого никогда бы не увидел, оставаясь в Зурбагане. Именно тогда я махнул рукой на остатки собственной совести – это не я безумен.
Безумен – окружающий меня мир. И, судя по тому, с каким удовольствием люди в двадцатом веке готовятся к новой войне, с ее аэропланами и отравляющими газами, дела там обстоят ничуть не лучше. Хотите сами взглянуть? Обернитесь и посмотрите вокруг.
А в раззолоченных кулуарах Блуа потом долго ходила шутка о том, что генералиссимус в очередной раз проявил свою гениальность, стратегически рассчитав, что наваррцы, скача туда-обратно, утрамбуют для удобства лионской армии только что выпавший снег.
Завидев Николя, я тяжело – дает о себе знать выпитое во время приема бургундское, надо же мне хоть чем-то заняться - опираюсь о мраморные, холодные перила балкона, украшенные крупными, спелыми гроздьями винограда. Привстав на цыпочки, адъютант докладывает мне о полной боевой готовности – карета только что доставила в мои апартаменты заказ, щедро оплаченный деньгами, выданными Филиппом на войну, вернее, небольшой их частью. Я едва удерживаюсь от полухмельного хихиканья при мысли о том, как королю, наверное, понравится мой небольшой фокус. Надеюсь только, что Филипп и Фердинанд еще не достаточно созрели, чтобы стремится к миру любой ценой.
А уж как «понравится» Севинье!
Один только образ разинувшего рот канцлера заставляет меня порадоваться жизни. А потом я вижу, как меняется взгляд Николя – в нем вновь появляется затравленность, так не понравившаяся мне в момент первого знакомства. Уже понимая в чем дело, я взмахом руки разрешаю испуганному адъютанту поспешно ретироваться с балкона. В конце концов, я очень мало знаю о его прошлом на службе Тайной канцелярии – впрочем, знаю достаточно, чтобы еще больше не любить одну мерзкую, зажравшуюся властью мразь с повадками хищной змеи.
Оборачиваюсь, нацепив на лицо дежурную ухмылку. И понимаю, что ненависть, которую я когда-то испытывал к Санте - не больше, чем нелюбовь ребенка к соседу, осмелившемуся пнуть его любимую собаку.
Настоящая, взрослая и хладнокровная ненависть – вот что я испытываю, глядя в холеное лицо нашего душки канцлера. Ненавижу его гладко выбритые щеки и скулы, надушенные шейные платки и идеальные светские манеры. Ненавижу широкие плечи и кряжистую осанку бывшего полицейского, полжизни проведшего в объятиях болта преступного мира. Ненавижу взгляд кобры перед броском и ассоциации со всевозможными змеями, которые приходят на ум при виде него. Ненавижу вкрадчивый, самоуверенный тон, которым он говорит – так, будто настоящая власть в этой стране принадлежит Тайной Канцелярии, а удел короля – развлекаться самому и развлекать народ.
Как я уже упоминал, Севинье начал следить за мной еще до битвы за Монтере. Но первые меры он принял не сразу, а только после моей второй отчаянной попытки повернуть колесо Судьбы в обратную сторону – на сей раз, я решил последовать примеру Мишеля Де Монлаура, трактат «О стратегии» которого от скуки зачитал до дыр, и предпринял все необходимые для победы действия, уже совершенно не рассчитывая на адекватность своего войска, которое, похоже, было готово сражаться даже в условиях, весьма далеких от комфортных деньков в казармах в мирное время.
Для начала я, как и полагается «опытному» стратегу, выбрал подходящее для битвы с Судьбой время. Мне пришлось подождать удобного случая, но когда я выслушал приведенного ко мне перебежчика из наваррской армии, расположившейся возле Банкары, то понял – мое время пришло. После чего, внимательно глядя в глаза простого наваррского мужичка с загорелым до оливкового цвета лицом и глазами хитрой лисы, уворовавшей цыпленка, медленно встал из-за стола и задумчиво обошел скамью, на которой расположился перебежчик. Мужичок поворачивал голову вслед моим шагами, покуда ему хватало шеи, к счастью, не закрытой металлическим доспехом.
Которую я, собственно и перерезал одним точным ударом сбоку парадной, но отлично заточенной сабли, неожиданно выхватив ее из вороненых ножен.
В тот день я впервые убил человека собственноручно. Холодным и острым лезвием сабли, словно идеально приспособленной для убийства. Не почувствовав при этом ничего, кроме облегчения – Слава Троице и местным Богам, что я догадался выгнать всех из бывшего дома старосты деревни, где расположился накануне, прежде, чем выслушать свою жертву! Если не было шпионов, то никто не узнает, что я собираюсь провернуть на этот раз. Севинье ничего не обломится, как, впрочем, и моему уважаемому противнику генералу Ромильо. Вернее, последнему как раз светит блестящая победа, так что пусть радуется, что у него в армии есть еще нечестные люди, готовые продать страну за энное количество золотых (ну, а у кого не бывает слабостей?).
Только я и Судьба – один на один. Вполне честный поединок, не находите?
А что до того, что я только что сам, собственной волей, решил, жить этому человеку или умирать, то подобные решения я принимал и раньше - например, когда подставлял свою армию под удары неприятеля около Монтере. Только не делал этого собственной рукой.
И в том, и в другом случае, я остался безнаказанным даже собственной совестью – мне дали право убивать намного раньше, так кто же виной тому, что рано или поздно я воспользовался им в полном объеме?
Труп в бывшем доме деревенского старосты я свалил на происки Ромильо, подославшего ко мне убийцу. После того, как я наглым образом оклеветал моего противника, который, в общем-то, лично мне ничего сделать не успел, я устроился возле печки в кресле, укутался в горностаевые меха и принялся размышлять: итак, по словам перебежчика атака наваррцев была запланирована на утро – что за идиотская война, когда по ночам все предпочитают спать! И у меня был набросанный на бумаге план того, каким образом противник собирался расположить свои подразделения. Оставалось только сделать простейший ход конем: пустить кавалерию туда, где находятся боевые маги противника, а своих – отвести как можно дальше от центрального участка поля битвы и любыми способами не давать вмешиваться в сражение. Без надежного прикрытия кавалерия не должна была долго продержаться под прицельным огнем огненных сгустков, по крайней мере, я сильно на это рассчитывал.
После рекогносцировки местности, произведенной мною лично, выяснилось, что и это – не проблема. Снег к тому времени сошел, оставив после себя промозглую слякотную сырость, и погода стояла на удивление приличная. Но если, к примеру, расположить магов за высоким холмом, то они просто не заметят того, в какой мясорубке будут находиться основные войска. Даже если и заметят - то без приказа генералиссимуса не смогут ничего сделать. А я, разумеется, такого приказа отдать не собирался, тем более, что со связью во время битвы в тринадцатом веке наблюдались явные проблемы, и я вполне мог списать случившееся на убитого курьера. Курьера, наверное, придется действительно убить, иначе Севинье, пожалуй, не поверит в сочиненную мною небольшую сказку. Не такой уж он доверчивый, наш душка канцлер.
Если мне повезет, думал я, приятно согретый анжуйским, мехами и теплом печи, то уже завтра я окажусь дома.
Мне не повезло. И если Монтере я взял исключительно благодаря героическому настрою собственного войска, то здесь против меня сыграла не Судьба и не мои бойцы – а сам генерал Ромильо, главнокомандующий наваррской армией.
Нет, я, конечно, знал, что этот весьма достойный исторический персонаж всегда славился рыцарским характером и гуманным отношением к побежденному врагу, что его предки были все как один благородные гранды при королях Наваррской Марки, а его генеалогическое древо поразвесистей, чем та лапша, которую я вешаю здесь всем на уши. Но такой подлости я, признаюсь, не ожидал даже от такого благородного идальго.
Глухой рокот оползня настиг нас как раз в середине сражения. И я, и, должно быть, генерал Ромильо, радостно наблюдали в подзорные трубы, как часть холма, видимо, под тяжестью недавнишнего снега, вдруг рухнула вниз, завалив как курьера, так и его предполагаемого убийцу. А мои маги - оказались в одну секунду отрезанными от общей бойни, где уже потоками проливалась дымящаяся в морозном воздухе кровь, слышался звон мечей и шпаг, свист сабель, а в воздухе трепетали узкие флажки.
Разумеется, они выбрались самостоятельно, на то и маги, но это потребовало времени и случилось уже к исходу сражения. И все это время наваррские боевые маги просто стояли (а может, спокойно резались в карты) неподалеку от устроенного конницами обеих сторон кровавого месива, даже не собираясь вмешиваться в битву.
Вероятно, генерал Ромильо посчитал нечестным воспользоваться случайным перевесом, в котором виноват не его стратегический талант или моя полководческая ошибка, а обычный природный катаклизм. Он не пустил их в ход даже когда понял, что ему придется либо недостойно проиграть, либо достойно, но быстро смываться с поля сражения. Разумеется, наваррцы отступили за Банкару, не желая терять людей понапрасну, но в подзорную трубу я прекрасно видел, как уже верхом на белоснежном скакуне наш благородный идальго удивительно изящным жестом сорвал с темных с проседью волос шляпу с золотой застежкой и помахал ею в воздухе, очевидно, имея в виду: «Пока, дружище, не скучай, еще увидимся!».
Помню еще, что я мрачно подумал – и почему это в фразе «души прекрасные порывы» слово «души» кажется мне глаголом? Разумеется, я мог бы предпринять попытку нагнать его и устроить еще какое-нибудь сражение, благо маги почти не пострадали, разве что превратились в настоящие пугала. Но, честно говоря, у меня просто опустились руки. Мы еще немного постояли, ожидая повторной атаки, которая так толком и не состоялась по причине вновь посыпавшего из ниоткуда снега, и я тусклым голосом отдал офицерам приказ отводить части назад, чтобы расквартироваться где-нибудь поблизости от разграбленной еще осенью и никому не нужной Банкары.
С тех самых пор я окончательно убедился, что благородство наваррских командиров обеспечит им достойное место в психиатрической лечебнице рядом со мной. Если бы, конечно, в тринадцатом веке существовали психиатрические лечебницы. А когда я проделал пятидневный путь до Блуа, чтобы в красках описать королю победу, Севинье в первый раз предпринял попытку обвинить меня в измене.
Тогда я отделался неделей в постели, но зато стал гораздо осторожнее, уже вполне представляя, на что способна эта хищная змея. В подвалы мне больше не хотелось, поэтому оставалось только расположить войско на зиму прямо в той же деревушке, где я прикончил перебежчика, мотивируя это решение холодами. Войском занялись маркитантки и местные крестьянки, а я принялся запивать отчаяние личными запасами Мишеля Де Монлаура, прямо-таки упиваясь жалостью к себе и ненавистью к Севинье.
Вероятно, ненавидеть – это то, что получается у меня лучше всего. Не собираюсь прощать ему подвалы – это было бы уже слишком. И затравленные светло-голубые глаза моего адъютанта, совсем еще мальчика – не старше выпускника Нормальной Школы в Зурбагане, тоже не прощу.
Это раньше мне не было ни до чего дела, потому что у меня был Ледомир.
Теперь Ледомира рядом нет – и я каждый день ощущаю смутное, тревожное, ослабляющее и лишающее воли одиночество. У меня нет ни малейшего сомнения, что в этом дворце, во всей моей армии, во всем чертовом мире не существует ни одного человека, которого бы действительно заботило, все ли еще я жив и как себя чувствую… И единственное, что поддерживает меня в довольно бодром расположении духа – это чертова никак не умирающая надежда вернуться домой, да еще – моя ненависть к одной полицейской крысе, имеющей собственные подвалы и поручных палачей.
Так что и Филиппа я канцлеру не прощу – если этот только гад успел ему что-нибудь сделать, я найду способ свернуть его крепко сидящую на плечах шею собственными руками.
В конце концов, несмотря на то, что сейчас прячусь на балконе именно от него, наш король – вовсе не такой уж плохой парень. Он сделал все, что мог, чтобы прикрыть мою задницу от этой сволочи Севинье. Даже когда тот предъявил ему все возможные документы, подтверждающие мою измену, которые только сумели сфабриковать его таланты из Тайной Канцелярии.
Куча бухгалтерских расчетов, где было гениально доказано, что я трачу королевские деньги куда угодно, только не на войну. В принципе, конечно, так оно и было, не стану утверждать, что безгрешен - один камзол, который сегодня на мне, стоит суммы, равной бюджету Бургундского герцогства за год. Мне даже было немного совестно так нагло обманывать Филиппа – впрочем, думаю, тот и сам знал, что на войну с Наваррой уходит в два раза больше необходимого. Меня утешало только то, что я ничуть не отличался этим от придворных и того же канцлера.
Зато за эту зиму я убедился, что истина все-таки скрывается в вине – раствор приблизительно один к шести. Впрочем, я все еще не терял надежды – война не закончилась, а просто прервалась на время холодов, поэтому у меня еще был шанс. И чтобы с толком использовать передышку, я придумал «светские рауты» - неплохой способ споить хотя бы офицеров, потому что остальные – рядовые воины, наемники и вассальные баронские отряды – оказавшись в более-менее спокойных условиях, принялись с восторгом спиваться сами. Не буду долго рассказывать, что они творили в эту страшную и странную зиму - одной истории с дырявым наваррским знаменем мне хватило, чтобы начать всерьез подумывать о том, чтобы застрелиться раньше, чем я окончательно уверую в безнадежность моей личной битвы с Судьбой.
Остановило меня только то, что револьверов тогда еще не было в помине, а стреляться из арбалета, согласитесь, не то чтобы глупо, а – технически весьма затруднительно.
Зато запасы вина в обозе виконта Де Монлаура к весне наконец начали заканчиваться, одних женщин, побывавших за это время в моей постели, хватило бы, чтоб обслужить все войско, а потраченные на них и анжуйское для армии деньги – собственно, и есть тот бюджет, который так и не достался Бургундскому герцогству. Хитрец Севинье знал об этом, иначе не стал бы так нагло махать перед носом у короля бумажками, пытаясь добиться моего отстранения от должности главнокомандующего лионской армией.
К слову сказать, в тот раз Филипп действительно принял меры – срочно вызвал меня в Блуа и буквально напросился в поездку по моим боевым позициям. С целью проверки, стало быть. Участь быть посаженным в Бастилию за растрату королевских денег меня не слишком прельщала – Судьба судьбой, но жить мне по-прежнему хотелось очень сильно. Пришлось немного подсуетиться – Николя даже загнал лошадь, пока добирался до лагеря, из парнишки вышел отличный боевой соратник, с которым можно и разведку пойти, и в бордель, и на королевский прием.
В общем, к приезду короля все было подготовлено лучшим образом, и мы неплохо провели время за карточными играми, охотой на кабанов и распитием лучшего вина из фамильных угодий Де Монлауров. Вот только наедине с Филиппом я все-таки старался не оставаться – зачем вводить мальчика в искушение?
Зато мне было очень весело наблюдать, как Севинье давится от злости своими собственными шейными платками, понимая, что его трюк оказался окончательно забытым после устроенного мною для короля шоу. Если бы яростные взоры могли убивать, наверное, мне пришлось бы скончаться еще в первый день, проведенный нами троими за светскими забавами в непосредственной близости от неприятеля.
Что самое забавное, я прекрасно понимал душку канцлера: теперь у меня лицо Санты, вернее – взрослого, вполне оформившегося и заматеревшего Санты, с его глазами дружелюбного психа и широкими улыбками, а значит, одним своим взглядом я могу довести до белого каления кого угодно. Так что я вполне неплохо развлекся во время «королевской проверки» - я так понимаю, Филиппу просто осточертело сидеть на одном месте и пропускать все самое интересное.
Да, но войну я так и не проиграл. Буквально на следующее же утро, когда мы с королем мирно отсыпались в своих палатках после вчерашнего возлияния, наваррцы неожиданно перешли в наступление из района Банкары. Мне сообщил об этом влетевший в дом, как угорелый, Николя, который даже забыл обо всяком этикете и просто растряс меня за плечо. Я, не медля ни секунды, выбежал наружу, радостно обозревая всеобщую беготню на укреплениях и горящие стараниями магов противника конюшни с одной единственной мыслью: вот оно!
Свершилось! Наконец-то!
Слава Троице и Богам, сейчас я проиграю решающую битву, и все будет кончено! Единое не сможет держать меня здесь дальше – ведь, судя по учебникам истории, генералиссимус Де Монлаур, который вдобавок, оказался предком того, из-за кого я вообще оказался в этой идиотской ситуации, не проиграл в своей жизни ни одной битвы! И это благодаря ему был заключен мир с Наваррской Маркой на веки вечные, потому что даже такие тупые и горячие идиоты, как наваррцы, в конце концов признали, что против Судьбы не очень-то и попрешь. Мне оставалось только в наглую, на глазах короля и канцлера, дать разгромить свою армию, свалив это на неожиданность атаки неприятеля.
Казалось бы, даже проще, чем сдать зачет по перемещениям…
А потом что-то случилось – кажется, в ту секунду, когда вражеская стрела просвистела мимо моего виска и срезала целую блондинистую прядь. «Вот прическу можно было бы и не портить, - как-то отстраненно подумал я, а потом подумал: - Хрен вам, а не Банкара!».
И понеслось… Какой-то хаос вокруг, я на коне и практически без штанов, да что там – просто без штанов, в одних подштанниках, кавалерийских сапогах и кителе – все, что успел одеть на меня Николя, когда я рвался из шатра наружу, мои отважные бойцы, почему-то жутко довольные этим фактом, проснувшийся от шума Филипп, который разгонял рукой дым, и Севинье, старающийся оттащить рвущегося в бой мальчика подальше от стрел. Филипп, к его чести, оттаскиваться не хотел, и голубые глаза короля горели самым настоящим огнем.
А вот у канцлера вид был донельзя мрачный. Вероятно он решил, что я ненормальный, особенно когда я отдал приказ о наступлении и сам помчался в гущу боя, будучи все в тех же шелковых подштанниках – зато с саблей в руках!
До сих пор не понимаю, какое чертово везение помогло мне уцелеть в тот день – но у меня есть кое какие подозрения…Если честно, я плохо отслеживал происходящее, помню только взмыленные бока лошади под голыми ногами, бряцанье железных стремян, в которые я упирался ступнями, привставая в бешеном галопе, густые красные пятна на лезвие моей сабли и искривленные, злые, веселые лица вокруг. Густой дым, заволокший все вокруг, и летящие комья земли от воронок там, где в землю угодили огненные сгустки магов противника и моих собственных магов. Очнулся я уже позже, когда пытался отдышаться, а Николя уже завязывал на мне шнуровку рубахи. Посмотрев на моего адъютанта ошалевшим взглядом, я прохрипел – говорить нормально после этой ненормальной скачки у меня еще долго не получалось:
«Что случилось?».
«Мы выиграли. Вы - выиграли, - глаза паренька сияли ярким блеском, и вообще, он сильно напоминал психа. - Банкара наша! Я… я никогда не видел никого великолепнее вас!».
И в этот горестный момент я осознал: случилось самое страшное.
То, чего я так боялся.
Николя ошибается. Я проиграл эту битву. Проиграл – самому себе. Единое никогда меня не отпустит. Репортеры «Лионского вестника» потом писали о слезах счастья на глазах генералиссимуса. Счастья, как же. Черт, да в ту секунду я был готов просто рыдать над собственной глупостью!
Так я испугался в четвертый раз – и на сей раз, самого себя…
Как ни странно, мне помог собраться с силами и не опозориться перед всей своей армией не кто иной, как лапочка Севинье. Оглушенный и опустошенный, я даже не услышал, как он подкрался ко мне со спины, вспугнув до сих пор шарахающегося от него Николя, и без особой радости процедил:
«Поздравляю, виконт. Если я не ошибаюсь, вы вообще не умеете проигрывать?».
Я даже дернулся от прошедшей по всем позвонкам волны ненависти. Мой голос звучал холодно, когда я, высокомерно подняв голову с еще не высохшими слезами отчаяния, ответил чистую правду:
«Если бы я умел проигрывать – меня здесь бы не было».
После чего размашистым шагом направился в бывший дом старосты, где можно было спокойно порыдать или, что, пожалуй, больше подходит для моей нынешней роли, - напиться до отключки старым добрым бургундским. Последнее, правда, у меня не получилось, поскольку радостный и перевозбужденный Филипп твердо вознамерился не оставлять меня в покое ни на секунду, да и Севинье ошивался поблизости, сверля меня исключительно подозрительным взглядом.
Уже потом я решил, что не виноват в случившемся – просто длительное пребывание в шкуре предка самого большого придурка во всей Академии Пантеона плачевно влияет на пропитые за зиму мозги. Одно хорошо – с тех пор Севинье не слишком меня доставал. Наверное, решил, что с сумасшедшими не спорят. Да и победа сама по себе оказалось довольно приятной штукой - к тому времени наши противники меня порядком достали. Таких идиотов, как наши пленные, я еще не встречал – ведь ни слова без пыток не скажут, горячие наваррские парни!
Хм, насчет Севинье я, похоже, погорячился: стоило мне лениво повернуть к нему голову и состроить лицо, подобающее слегка выпившему народному герою – а пусть завидует – как глаза нашего душки канцлера, каким-то чудом нашедшего меня на балконе, сразу же подозрительно сузились.
«Что это вы задумали, виконт?» - спрашивает он спокойно, но в глубине темных зрачков я с ликованием замечаю то же мрачное и настороженное выражение, с которым он разглядывал меня со своего безопасного места во время битвы за Банкару. Я радостно сообщаю:
«Зовите меня герцогом, месье канцлер, и тогда я тоже начну прибавлять к вашей фамилии приставку «Де»», - удачно заканчиваю я намеком.
Севинье заметно кривит. Он ненавидит, когда упоминают о его прошлом. Удивляюсь, что жители той деревеньки, откуда он родом, все еще живы – на месте канцлера с его-то замашками я бы стер ее с лица земли, дабы никто больше не вспоминал про мое низкое происхождение.
«Кажется, вы меня не поняли. Что ж, я повторю – все-таки вы военный человек и, вероятно, не привыкли к словесным экзерсисам. Мне кажется, я вижу в ваших глазах проблеск мысли, герцог? Или это все же вино из королевских погребов?» - едким голосом говорит канцлер, а я широко улыбаюсь в ответ:
«О, мои мысли далеки отсюда… Ах да, у меня к вам крошечная просьба, месье канцлер. Вы не могли бы оттачивать свое остроумие на ком-нибудь другом? У вас его все равно нет», - скатываюсь я до открытого хамства.
Севинье смотрит на меня. Он так спокоен и хладнокровен, что меня передергивает от отвращения. В зрачках душки канцлера я вижу – темную и душную пустоту, которая позволяет ему спокойно распивать бургундское в подвалах Тайной Канцелярии, глядя на то, как корчится под ударами его палачей чье-то страдающее тело. Не удивлюсь, если он и Николя заставлял на это смотреть – кто знает, что творится в голове самого кровавого мясника за всю историю полиции Лиона.
При том глупо не признавать за Севинье силу – и это отнюдь не физическая сила, хотя в свои сорок лет он на моих глазах мастерски прикончил раненого кабана во время охоты с помощью только кинжала. Это - то глухое и страшное безумие, что окружает фигуру канцлера мрачным ореолом, от которого испуганно шарахнется каждый нормальный человек.
Не все же такие самоубийцы, как я.
Впрочем, и я могу позволить себе нагло смотреть в лицо канцлера, который одного со мной роста, открытым взглядом законченного психопата только потому, что за моей спиной есть надежный тыл. Почему-то я уверен – что бы ни случилось, король Филипп не позволит тронуть своего любимца. А народ не поймет, если их героя посадят в Бастилию – после моего фокуса с подштанниками это уже, вероятно, исключено.
«А я погляжу, вы меня совсем не любите, - откровенно вздыхает Севинье. Взгляд у него по-прежнему тяжелый и изучающий. – Вам никогда не говорили, что человека нужно понять и принять таким, какой он есть?».
«И это говорите мне вы? – я от души смеюсь легким, заразительным смехом Санты. – Ну да, это вы умеете. Сперва понять, принять и простить. А потом - использовать, сломать и выкинуть, не так ли?».
«О чем бы вы сейчас не думали, я бы посоветовал вам выбросить это из головы, герцог, - с достойной удава хладнокровностью заявляет канцлер, закладывая руки за спину. – Не портите нам с малышом праздник».
Малышом? Я хмурюсь. Что, опять? У него что, приступ ревности? Слухи в местных курилках ходят самые разные… Ну уж нет, Филиппа я тебе не отдам, даже не надейся!
«Посмотрим, герцог, посмотрим», - самоуверенно говорит канцлер прежде, чем отойти и присоединится к вышедшей на балкон парочке придворных, и я с ужасом понимаю, что опять только что весьма неосторожно высказал свою мысль вслух.
Я вылетаю с балкона в полном бешенстве – довел все-таки, сволочь! Филипп и правда мне нравится, хотя для долгих разговоров еще маловат, они скорее с Николя поладят. Но парень уже успел показать себя отличным воякой, заядлым охотником и, черт, хорошим другом – в конце концов, это он пришел за мной в подвалы! К чертям подозрения, я в любом случае сильнее, так что насилие исключено, а язык у меня подвешен неплохо еще со времен Академии, так что я всегда смогу отмазаться от королевского желания, буде таковое появится.
А вот предупредить его о желаниях нашего «Де» Севинье я просто обязан!
Короля я отыскиваю в одной из залов, где он, окруженный милыми, как майские феи, фрейлинами, распивает столь любимое придворными бургундское. Не теряя самообладания, решительно шагаю к нему – майские феи при моем появлении разлетаются в стороны и восторженно щебечут, глядя, как я наклоняюсь к почему-то умолкнувшему Филиппу и кладу руку ему на плечо.
Со стороны мы, должно быть, смотримся весьма мило – высокий и широкоплечий мужчина с не поддающейся укладке льняной шевелюрой, небрежно стянутой в модный хвост с помощью черного банта, склонившийся над стройным, уже начинающим мужать юношей с крепкими лодыжками, способными вынести долгие прогулки по лабиринтам сада, и изящными запястьями настоящего аристократа. Тоже голубоглазый блондин, в Лионе это признак дворянского рода, здесь нас таких – половина Блуа.
«Ваше величество, не могли бы мы где-нибудь э-э, уединиться?», - веско заявляю я, глядя прямо в светло-голубые глаза со странно расширенными зрачками (поговаривают, что король не чурается заморских развлечений, прибывающих из восточного королевства Бхарат). Филипп кивает, как загипнотизированный, и я подавляю фырканье.
Господи, юноша, ты мог бы быть мне младшим братом…
«Пойдемте в голубую гостиную, герцог», - оживает он после секундного замешательства. И, больше не обращая внимания на толпу майских фей, подхватывает меня под руку. Я следую за ним, вынужденный наклонятся, чтобы слушать, что мне говорит король, а сам в этот момент едва сдерживаю смех. Голубая гостиная, конечно, ни в какой другой нам не будет так уютно. К тому же когда мы входим, я сразу понимаю, что обстановка соответствует моменту: шторы спущены, лакеи зажигают свечи в золотых канделябрах и удаляются, оставив нас в загадочном полумраке. Пуговицы и звезды на камзоле Филиппа начинают переливаться драгоценным блеском.
«Я вас слушаю, герцог, - он с видимым удовольствием полуложится на тахту, обитой голубым бархатом. Голос у него все еще ломается, и иногда короля срывает на бас. – Вы, наконец, хотите дать мне положительный ответ? Я так давно этого ждал!».
Мысли о том, что я хотел предупредить Филиппа про тайные желания Севинье, вылетают у меня из головы. Я смотрю на короля и хлопаю длинными, но выгоревшими на солнце ресницами. Не зря, получается, наша ядовитая гюрза упоминала, что до моего появления Мишель Де Монлаур о чем-то долго разговаривал в личных комнатах короля с Филиппом. Черт, только ли они разговаривали, а если разговаривали – то о чем?
Виконт, виконт, как же вы меня разочаровываете! А еще стишки кропали, я их в вашем секретере нашел – «Милой Р.», «Прекрасной К.»… Да уж, видимо, соответствующая наследственность передалась Санте еще от далеких потомков…
«Ну, так что?» - Филипп просто горит от нетерпения – он действительно раскраснелся, хотя, впрочем, может быть просто слишком много вина. Я встряхиваю головой и с третьего раза вместо невнятного мычания выдаю:
«Боюсь, я вынужден огорчить вас, ваше величество…».
«В каком смысле, герцог?» - переспрашивает Филипп, и глаза у него становятся обиженными. Я мысленно шиплю замысловатое армейское ругательство: если король сейчас всерьез расстроится и решит, что его любимый генералиссимус больше не нуждается в защите, то я знаю одного типа, который не преминет этим воспользоваться. Кажется, я только что собственными руками дал Севинье тот самый шанс, которого эта ходячая рептилия ждала очень долго.
Но - отступить?! Виконт Де Монлаур, герцог Сен-Пьер никогда не отступает! Ну, по крайней мере, так почему-то все время получается.
«В смысле, я отказываюсь», - рублю я правду-матку в обиженные глаза короля и плюхаюсь в голубое кресло, издающее под моим весом жалобный скрип. Решительно кладу руки на подлокотники из тиса. Филипп весь подбирается и садится, непонимающе хлопая ресницами – совсем как я пару минут назад.
«Но почему? – вырывается у него. – Ты обещал, что если тебя не убьют на войне, то ты дашь свое согласие на эту свадьбу! Мария - отличная девушка. И она вовсе не станет тебе мешать. Можешь заниматься всем, что захочешь! Мы же об этом уже говорили».
В голубой гостиной снова повисает тишина, только шипит, плавясь, воск многочисленных свечей. Мне приходит в голову совершенно неуместная мысль: интересно, а у этих стен тоже есть уши? Если так, то канцлер, должно быть, получает грандиозное удовольствие от моего озадаченного молчания.
«М-мария?» - наконец, очень осторожно уточняю я. Кивнув, Филипп недоуменно склоняет голову. Идеальная королевская прическа рассыпается на отдельные прядки. Кажется, у него тоже проблемы с цирюльниками, вернее, это у цирюльников проблемы – должно быть, у всех лионских аристократов густые, не поддающиеся укладке волосы. Король кусает губы, а потом его вдруг озаряет:
«Я понял! Тебя беспокоит, что у нее будет мой ребенок?».
Нервно сглотнув, я молча пялюсь на короля. Кажется, у Филиппа наркотический бред. Куда смотрит Севинье? Как же он страной-то управлять будет? Впрочем, может Севинье на это и рассчитывает?
Вскочив, король начинает быстро шагать по комнате туда-обратно, озабоченно заламывая пальцы. Слова льются из него потоком, будто он, наконец, получил возможность выговориться, которой был лишен очень долго. И на какой-то из фраз я вдруг не без удивления начинаю улавливать в его довольно бессвязной (значит, все-таки наркотик) речи некое рациональное звено.
«Я же говорил – я не могу на ней жениться, я все-таки король, рано или поздно мне придется жениться на ком-нибудь королевского рода. Например, на наваррской инфанте, правда, ей всего пять лет, но это дела не меняет, главное, чтобы мы больше не воевали. А Марию я люблю, серьезно, первый раз так, раньше по-другому было, ты же говорил, что понимаешь! Но я ей-боги не могу жениться на горожанке, меня же Севинье с потрохами съест, да и вообще, есть же правила, хоть от короны отказывайся, ну, это я, конечно, зря сказал. А тебе можно, ты герой, победитель, никто не станет придираться, разве что поболтают - ну, так ведь потом все равно забудут, ты их не хуже меня знаешь. И если ты мне не поможешь, значит, мне не поможет никто, не Севинье же я буду об этом просить. Насчет ребенка не беспокойся, я все продумал, он будет - сыном герцога, я подарил тебе колонии с серебряными рудниками, да и вообще, можешь о средствах не беспокоиться. А если боишься, что он будет похож на меня, так это даже лучше, точно никто ничего не заподозрит… ».
«Почему?» - вот тут я чего-то недопонимаю, хотя понемногу до меня доходит основная суть вопроса, и я чувствую дикое облегчение. И кстати, когда это мы с королем успели перейти на «ты»? С какой это радости? Филипп резко останавливается прямо посреди комнаты и заботливо осматривает меня с головы до ног:
«Ты что, правда забыл? Я думал, ты опять шутишь… А что сказали лекари? Это от вина или из-за той контузии?».
«Ну как вам сказать, сир…», - я честно пожимаю плечами. Должно быть, вид у меня довольно растерянный, так как король неожиданно хватает меня за руку и заставляет вскочить. Буквально волоком тащит к зеркалу (рама, разумеется, золотая, здесь все вокруг золотое), откуда на меня с удивлением смотрит белокурый мужчина с широкими плечами и отлично подходящей для военного фигурой, привыкшей к долгим скачкам и кровавым сражениям, но без излишней печати интеллекта на лице.
Я уже очень давно не смотрел в зеркало - даже бриться научился на ощупь, пока не появился Николя, у которого это получалось куда лучше, в конце концов, у Клауса Миллера не было ежедневной раздражающей щетины.
Не смотрел – потому что не хотел вспоминать.
Вся наша история, о которой мы узнаем еще на скамьях Начальных Школ, – полная, хоть и одухотворяющая чушь. Мы ничего не знаем, кроме того, что достали из-под земли ученые с материка – обычный мусор, который кто-то когда-то бросил на булыжную мостовую, знать не зная, что ненужная ему вещь попадет в руки дотошных аналитиков. Плюс то, что мы узнали из книг, а книги сами собой не появляются – нет, их пишут люди. Таким образом, мы создаем о себе и других целые мифы, где реальности настолько мало, что ее и не разглядеть за изящным сплетением фантазий многочисленных составителей.
Мифы и ничего кроме мифов. А где-то за их гранью – реальные люди, совсем не похожие на сказочных персонажей. По крайней мере, генералиссимус Мишель Де Монлаур был вполне реальным человеком: он любил выпить – в штабной палатке и в личных апартаментах в Блуа я нашел огромное количество вина самых разных сортов, в том числе таких, которые в моей прошлой студенческой жизни я бы не купил ни за какие деньги. На досуге виконт забавлялся стишками, которые до сих пор хранятся в ящике секретера и доказывают, что он был весьма влюбчивым человеком. Судя по слухам, коими питается ненасытное чрево Блуа, виконт также был великосветским весельчаком и обожал разного рода милые розыгрыши. Кроме того, он читал огромное количество трактатов о военном деле и сам сочинил трактат «О стратегии». Зимой, изнывая от скуки, я тоже начал почитывать его походную библиотеку – привычка к приобретению знаний свойственна любому магу.
Словом, я, кажется, уже упоминал, что единственный, кого мне в этой истории действительно жаль – это хороший парень Мишель Де Монлаур, далекий предок Санты из тринадцатого века, который погиб от моей руки?
Я уже почти забыл его лицо – пожалуй, красивое, никаких кругов под глазами, несмотря на все бессонные и хмельные ночи. Отличная кожа, чуть огрубевшая на ветру, и свежий вид. Твердая линия скул, упрямый подбородок, аристократический нос, разрез светло-голубых глаз с красными прожилками от бурных возлияний и характерным веселым прищуром. Я усмехаюсь: ну, здравствуй, приятель – вояка, бабник и безбашенный придурок, победивший Наварру в одних шелковых подштанниках! Мужчина в зеркале благосклонно кивает мне в ответ и косится на стоящего рядом юношу.
Встречая точно такой же спокойный и дружелюбный взгляд голубых глаз с золотистыми отблесками от горящих свечей.
Я в немом шоке вглядываюсь в очертания королевского лица, вдруг обретающего подозрительно знакомые черты: аристократический нос, уже сейчас – мужественные скулы, упрямый подбородок, капризная складка возле губ и непослушные светло-пшеничные волосы. Бабник, начинающий наркоман и, судя по тому, что в свои годы уже успел сделать ребенка какой-то хорошенькой горожаночке, тот еще придурок.
Как говорят у нас в Академии, факты – вещь упрямая. Надо же, как меняет людей прическа – лишь теперь я понимаю, что король Филипп Шестнадцатый выглядит точь-в-точь как Санта, только волосы у него не выкрашены в черный цвет и не уложены, как у девушки из моего настоящего. И моложе он Санты года на три. А когда подрастет и раздастся в плечах, то станет, вероятно, выглядеть приблизительно так же, как сейчас выгляжу я. Если, конечно, доживет, король – профессия опасная и порою вредная. Но, думаю, наш душка канцлер все-таки об этом позаботится.
Меня пробирает смех – мужчина в зеркале широко разевает белозубую пасть и тоже смеется.
«Ох, а Севинье знает? И чей же папочка так… гм, одинаково постарался? Ваш, сир? Или все-таки мой?».
«Официально – мой, - осторожно говорит Филипп. – А как там на самом деле было – не знаю, в голову не пришло поинтересоваться. В общем, братец, если ребенок будет похож на меня, думаю, ничего страшного. Он будет похож и на тебя тоже… Э-э, с тобой все в порядке?».
«Ну и семейка! – не могу успокоиться я. – То ловеласы, то содомиты, то бастарды! С нами, однако, не соскучишься! Сир, я могу назвать ребенка Сантой? У вас, конечно, многобожие, но зато как звучит – виконт Санта Де Монлаур! Нет, лучше - герцог Санта Сен-Пьер! А что, пусть будет такая добрая традиция – называть Сантами всех старших… ха-ха… сыновей!».
«И все-таки тебя слишком много били по голове, братец», - делает неутешительный вывод Филипп, и его отражение медленно расцветает в знакомой улыбке, поскольку король понимает, что женитьбы мне теперь уже никак не избежать.


Шестнадцатый общий закон магии.
ЗАКОН ИСТИННОЙ ЛЖИ. Если существует методика, не укладывающаяся в существующую научную парадигму, но она работает на практике, значит, она является «истинной» (частный случай тринадцатого закона магии). Не стоит упускать из вида, что многие гениальные идеи рождаются из того, что поначалу кажется абсурдным. Если это парадокс – возможно, это истина. Здесь даже не нужно приводить примеры из мира магической науки, достаточно вспомнить теорию относительности Эйнштейна.



1934 г.н.э.

Нам дают двадцать минут на подготовку и расчеты перемещения.
Я теряю пару драгоценных секунд на ненависть, а потом пытаюсь сосредоточиться. Отчаяние и злоба заполняют меня с новой силой. Какие же они оба ублюдки – что Санта, что Ледомир! А я, кажется, пропал. Прямо здесь и сейчас произойдет падение Клауса Миллера, которое уже не в силах остановить даже он сам.
Потому что, если честно, я ровным счетом ничегошеньки не помню из той лекции. Чтобы не сойти с ума от мыслей о предстоящем провале, вновь с неожиданной тоской вспоминаю Ледомира – он, конечно, предатель, но я почему-то все меньше и меньше чувствую себя в силах винить его в случившемся. Санта – тот еще провокатор, в конце концов, это он напяливает узкие джинсы, точно зная, как они на нем смотрятся, щедрой рукой рассыпает вокруг золотые и вовсю пользуется природным обаянием.
Да, но Ледь мне врал… А может, он делал это из лучших побуждений? Я не хотел посылать Санту туда, где ему самое место, чтобы Ледь не расстроился, а он, к примеру, не хотел огорчать меня, рассказывая, что влюблен в этого придурка с определенной репутацией во всех ресторанах Даунтауна. Которого, кстати, единственного нужно винить в том, что мне сейчас так хреново!
Стоит мне вспомнить о Санте, как должно быть, работает небезызвестная пословица. Он появляется в аудитории неожиданно, вне очереди, и все вздрагивают от необычно громкого, демонстративного хлопанья дверьми. Преподаватели, привыкшие, что во время зачета студенты вползают в помещение, как сонные мухи, изумленно поднимают головы. Рядом со мной Дэн встревожено шепчет: «Какого черта он снова вытворяет?».
Когда я гляжу на Санту, мои кулаки сами собой с хрустом сжимаются на полированной столешнице, а позвонки спинного мозга начинают зудеть от нехорошего предчувствия. В висках колотиться звенящая ярость, которую я не могу позволить себе выплеснуть прямо здесь и сейчас.
Что он собирается отобрать у меня на этот раз?
Санта, не спеша, достает палантир и кладет на столик возле входа, где уже лежит груда самых разнообразных моделей. Лицо у него спокойное и сосредоточенное, завитки челки прилипли ко лбу, словно он вспотел от напряжения. Он смотрит на меня так, будто собирается что-то сказать, а потом делает решительный шаг вперед, одновременно поднимая тонкие руки для сложного пасса – и перемещается.
Пару секунд мы его не видим, словно мир, наконец, разобрался в своих пристрастиях и стер всех придурков с лица земли.
А затем Санта появляется вновь – но уже возле стола преподавателей. Молча, ни на кого не глядя, кладет на красный бархат зачетку. Я слышу Дэна, его голос дрожит от злобы: «Когда он успел все рассчитать?». Я только горько усмехаюсь: все правильно, он бы и не успел, тем более, что это он ночью залил кофе мои конспекты и поэтому был не готов так же, как и я.
Ледь.
Ледька вполне мог успеть рассчитать. Он уже проходил перемещения в прошлом году, к тому же он – гений и, когда ему нужно, может соображать очень быстро. Я его не первый год знаю и могу гарантировать, что при всей своей рассеянности у Ледомира из всех нас – самая светлая голова.
А больше, собственно, и некому. Выходит, Ледомир рассчитал для Санты траекторию и скорость, а тому оставалось только запомнить движения рук? Вот дерьмо-то!
В первый раз я с тобой солидарен, Дэн, мой вечный соперник. Потому что в этот раз Санта подставил нас обоих.
Дождавшись, пока магистр, одобрительно качая головой, поставит в зачетке свою подпись, Санта молча выходит из аудитории, снова бросая на меня странный взгляд. И я понимаю, что это – конец.
Я не могу больше сдерживаться или пытаться думать о зачете. Мой мозг перестает быть для меня убежищем. Ненависть бежит по венам, делая кровь горячее, чем только что приготовленный глинтвейн. Сердце начинает стучать, как паровой молот.
О да, я оценил жест – если бы я смотрел внимательнее, то наверняка сумел бы запомнить движения быстрых и ловких пальцев. Возможно, я бы даже сумел воспроизвести магический пасс на радость преподавателям и на горе Дэну. Но у меня, знаешь ли, слишком сильно болит голова, и я слишком сильно ненавижу тебя, поддаваясь этой ненависти чем дальше, тем с большим удовольствием, чтобы разобрать хоть что-нибудь в твоей подсказке. И потом – зачем ты вообще это сделал? Кто тебя просил?!
Ты решил помочь мне, Санта? Совесть, обычная студенческая солидарность, благородство, которое ты иногда проявляешь – правда, так же неожиданно и спонтанно, как и все твои другие поступки? Или все вместе? Тогда, кажется, я начинаю понимать, почему тебя все так любят!
Но вот только я тебя – ненавижу.
За эту твою помощь, за вечную улыбку, за непредсказуемые поступки, за твое происхождение, деньги и дядю-летчика, за уродскую философию свободы, за бросившего Академию Джокера, за моего бывшего друга Ледомира, за испорченные конспекты, за вчерашний ресторан, за то, что сейчас у меня раскалывается голова, а на виске снова бьется, пульсирует, перегоняя кровь с огромной скоростью, нехорошая синяя жилка. И даже за то, что для получения энергии мне сегодня пришлось убить кролика – на сей раз какого-то особенно пушистого, а у меня порядком дрожали пальцы, и сделать это быстро - просто не получилось!
За то, что я не могу быть таким, как ты. Я никогда бы не стал помогать тебе, окажись ты в подобной ситуации. Ты мне не нужен, как не нужны и все остальные. Ледомир – вот единственный, кто был мне нужен все это время. Но я потерял и его – потому что все это время не замечал того, какими глазами он смотрел на тебя, как пытался пригладить в твоем присутствии вечно растрепанные волосы, как иногда осторожно, мягко прикасался к твоему плечу, будто ты – чертова фарфоровая кукла, которую можно сломать! Потому что использовал его все это время, чтобы мне не было так омерзительно одиноко в этом городе, полном «счастливых» людей.
По крайней мере, всем остальным мы утверждаем, что вполне счастливы. Но что-то в последнее время мне слабо верится, потому что становясь магами – мы не перестаем быть людьми со всеми вытекающими последствиями. Вот только учимся при этом думать исключительно о самих себе. Я научился почти сразу, и до сегодняшнего дня искренне считал, что прав. По крайней мере, это помогало мне оставаться первым, а до всего остального мне – правильно! Не было дела.
Дружба – все равно, что рыба фугу, в неправильно приготовленном виде рано или поздно оказывается обыкновенной отравой. Так что если кто и виноват в том, что потерял его, то только я сам. Но я все равно тебя ненавижу. Самоуважение – вот что ты только что отобрал у меня своим шикарным жестом. Последнее, что у меня оставалось.
Не слишком ли много потерь всего за один день?
Я крепко зажмуриваю глаза. Тиканье часов, грохочущие удары сердца, скрип чьей-то ручки по бумаге, все сливается в единый звук перед взрывом всего мира в ослепительной вспышке ярости. И перед тем, как это случается, я совершенно отчетливо вижу картину, которую не хотел видеть и поэтому закрыл глаза, но вполне могу себе представить: Ледомир, целующий тебя, неловко целующий, без опыта, но зато от души…
Иногда, чтобы все встало на свои места, следует всего лишь найти то, чего ты боишься больше всего и как следует испугаться.
Взрыв случается, как и положено взрывам, как раз вовремя. Я мгновенно успокаиваюсь и сосредотачиваюсь на самом себе, как это умеют делать психомаги, только на этот раз мне хватает буквально секунды. Четко представляю, чего я хочу и медленно поднимаюсь из-за стола, ощущая ладонями скользкую поверхность столешницы.
Резко распахиваю глаза, вижу перед собой твое лицо – и от души размахиваюсь. Бью точно, ровно, рывком и без колебаний - в красивое, улыбающееся, довольное жизнью, сытое и холеное лицо с точеными чертами.
И торжествующе улыбаюсь, когда из аристократического носа начинает крупными каплями течь кровь, а голубые глаза приобретают новое, обезображенное страхом и болью выражение. Я чувствую запах твоей крови, и меня это дико радует.
Я и представить себе не мог, что буду когда-нибудь наслаждаться, глядя, как другого человека охватывает ужас.
Потом тебя откидывает назад. Вроде бы ты пытаешься упереться обо что-то рукой, но рука соскальзывает и, не удержавшись, ты падаешь навзничь, по дороге ударяясь виском о какое-то препятствие. Меня все еще трясет, но это уже не дрожь ярости, запас моих сил подходит к концу, я тяжело дышу, глядя на лежащее у моих ног тело. Ты не поднимаешься.
Почему, черт побери, ты не поднимаешься?! Вставай, чтобы я мог ударить тебя еще раз!...
Только через несколько минут, проведенных в кромешной тьме, я осознаю, что ты больше и не поднимешься – потому что мертвые делают это крайне редко, разве что при оживлении, но это – в лаборатории и в присутствии специалистов. Я всегда знал, что ничем не отличаюсь от других – при определенных обстоятельствах каждый человек способен на убийство, будь он маг или житель материка. А убийство при самозащите и вовсе не ставят в вину. Но сейчас был не тот случай. Я просто убил человека – находясь в состоянии, которое юристы всего мира называют «аффектом».
Вернее, я его ударил, а умер он от второго удара – вероятно, обо что-то острое.
И когда я встаю на колени, чтобы в темноте попробовать найти пульс, то сперва удивляюсь охватившей меня слабости, а потом понимаю, что это не ты лежишь у моих ног.
Кто-то другой.
Кто-то, кто еще пару минут назад был вполне живым человеком, способным испытывать ужас при виде появившегося перед ним искаженного злобой лица с занесенным для удара кулаком. Я пытаюсь сотворить светящийся шар, чтобы увидеть, кого я только что убил, и чуть не падаю в обморок. Превозмогая усиливающуюся, непонятную тошноту, на ощупь вытягиваю руку – и зарываюсь ладонью в мокрые, видимо, окровавленные волосы.
И тут ко мне словно возвращается зрение. Я даже прикрываю глаза – настолько ослепительным мне кажется свет обычной свечи, шипящей и капающей воском на серебряный подсвечник. Может быть, она горела тут и раньше, просто ярость застилала мне глаза? Не знаю, а соображать у меня не получается. Мелькает мысль включить декодер и посмотреть через него, но прикосновения пальцев к лицу убеждают меня в отсутствии необходимого оборудования. А расходовать свою энергию почему-то не хочется. Так что я просто в полной растерянности стою на коленях посреди большой, незнакомой и странно выглядящей комнаты, а передо мной в полутьме лежит еще теплое тело, совсем недавно бывшее человеком.
Но не Сантой, которого я знаю, а другим человеком – с похожим выражением лица, разлетом бровей и упрямым подбородком. Вот только постарше лет этак на десять и не такого субтильного телосложения. Хотя некоторые люди растут до двадцати пяти лет, может, и Санта еще вытянется и раздастся в плечах, особенно если прекратит валять дурака и займется каким-нибудь видом спорта, кроме секса.
Я продолжаю свой беглый осмотр: рельефные мускулы и мощная грудь не дают усомниться в физической силе. Но последняя – не поднимается уже около дести минут. Пульса я не нащупываю ни на шее, ни на запястье. Развожу в сторону веки и заглядываю в глаза. Никакого движения застывших зрачков – без сомнения, этот человек, кем бы он ни был, мертв. Лужа крови и промокшие, побуревшие белокурые волосы подтверждают мою догадку – из расшибленной головы всегда вытекает очень много крови, потому что там капилляры, если я правильно помню человеческую анатомию.
Оно и понятно – каждый бы умер, если бы с размаху налетел затылком на край стола. Большого, заваленного бумагами и на вид антикварного. Стоя на коленях рядом с телом, я не чувствую никаких эмоций по поводу содеянного – я вообще себя не чувствую, как если бы был ни жив, ни мертв. Тело не ощущается, словно его оглушила усталость. Разум молчит, как будто бы мне только что сделали аборт мозга. Дух, вроде бы, жив – но только процентов на тридцать.
И этим тридцати процентам – почему-то очень плохо…
Настолько плохо, что я даже не кричу, когда в этой чужой, непонятной комнате начинают происходить странные вещи. Просто молча продолжаю стоять на коленях и смотреть, как на моих глазах мертвое тело начинает исчезать.
Растворятся. Атомизироваться. Сперва одежда. Затем кожа. Потом мускулы. А напоследок – кости. Остается только ковер со сложным рисунком и толстым ворсом.
Исключительно приятное зрелище. Я поднимаю голову, чтобы оглядеться. Отблески свечи мечутся по углам, видимо, сквозняки здесь – частые гости. Огромная кровать с тяжелым балдахином. Письменный стол с серебряными подсвечниками. Ковры, украшающие стену, и развешанное на них холодное оружие. Золоченая лепнина под потолком. Пара огромных кресел с обшивкой из узорчатого атласа. Судя по всему – чья-то спальня. Не моя, это точно, я не стал бы сидеть на атласе и любоваться лепниной. Предпочитаю модифицированные комнаты. А это может означать только одно, с трудом соображаю я.
Я переместился.
Сам, без конспектов, без расчетов, не сделав ни одного пасса рукой, просто от злости – взял и перенес себя куда-то, а куда – я и сам не понимаю. Значит, Ледь был прав, когда нес чушь в гостиной нашего кампуса, и я просто перевернул картинку? Сделал что-то не так, как это делалось до этого? Но что?
И почему именно сюда? Неужели только потому, что человек, которого я убил по неосторожности, и впрямь слишком сильно похож на Санту, чтобы сразу не предположить родственных связей? Почему я просто не переместился в коридор, где это придурок, наверное, до сих пор непринужденно болтает с однокурсниками на какие-нибудь бредовые темы? Я совершенно не хотел никого убивать, мне хотелось просто хорошенько врезать по этой смазливой физиономии, чтобы посмотреть, как на ней появятся слезы, сопли и кровь…
Впрочем, последнее как раз объяснимо – на время зачета аудитория была защищена по периметру, чтобы никто из нас во время перемещения случайно не оказался замурованным в стене. Но раз я здесь, то получается, что я каким-то чудом миновал даже установленную магистрами магических наук защиту?
Как я, вообще, черт побери, это сделал?!
Разумеется, на мои вопросы в этот день никто не ответил. Даже я сам. А вот в том, что я по уши в дерьме, я понимаю быстро. Как только слышу голоса за дверью, повернулся ее сторону и чуть не ору от ужаса.
Из непривычно крупного, на всю стену зеркала на меня смотрит только что убитый мною и атомизировавшийся затем тип. Только на этот раз он стоит на коленях возле письменного стола и при этом – абсолютно обнажен. И все еще очень похож на Санту – только старше лет на десять. «Никогда в жизни не буду смотреть в зеркало!» - содрогаясь от омерзения, думаю я.
«Прошу прощения, виконт, его величество просит вас прибыть в Центральный Дворец для аудиенции».
Я молча поворачиваю голову на звук голоса и вяло усмехаюсь. Все правильно, галлюцинации. Ох, не надо было пить вчера эту дрянь. «То-то официант попался подозрительный! Правда, мне показалось, он сам пьян» - подумал я напоследок перед тем, как все-таки рухнуть в обморок, будучи полностью выжат и потеряв всю свою резервную энергию до капли.
Но это я уже понял намного позже.


Семнадцатый закон магии. ЗАКОН РЕЗОНАНСА.
Взаимодействие всего существующего в нашем мире, чьи собственные рабочие диапазоны совпадают, вызывают ответный отклик и приходят в резонанс, усиливая друг друга. Так, одна рота солдат, шагающих в ногу, или слабые порывы ветра, способны разрушать мосты, а крошечные по силе толчки, направленные в такт с движением качелей, могут их раскачать очень сильно. То же самое происходит с людьми – порой они способны повлиять на события гораздо более глобального масштаба, если находятся с ними в состоянии резонанса.



1251 г.н.э.

Я возвращаюсь в свои комнаты и нахожу там Николя, который открывает мне двери в спальню и забирает с собой мои сапоги, чтобы почистить. Вместо того, чтобы лечь спать и отдохнуть от ужасов приема, который, кстати, вовсю продолжается снаружи, я осматриваю и примеряю покупку, привезенную пару часов назад тайком в специально нанятом для этого экипаже.
Шелковое бальное платье, честно приобретенное на выданные казной для войны деньги, я надеваю без труда – за столько времени беспорядочных половых связей я прекрасно разобрался во всех этих рюшах, корсетах, бантиках и подвязках. Бегло осматриваю себя без помощи зеркала и начинаю дико смеяться: представьте себе здоровенного детину с армейской выправкой и недетским размахом плеч, выряженного в лучшее творение одного из лионских Домов Мод.
И лишь льняные кудри неожиданно мягко и красиво ложатся на оголенные плечи, словно приникнув к изысканному шелку.
Гулять так гулять. Залихватским движением я выдергиваю из большой фарфоровой вазы роскошную красную розу и прикалываю ее к отрытому корсажу. Надеюсь только, король Наваррской Марки окажется не таким любителем постельных изысков, как Севинье (да и добрая половина здешним придворных тоже).
В любом случае, мое появление в Салоне Роз, где сейчас находятся оба короля, в столь непристойном виде сочтут за оскорбление, а бургундским от меня несет аж за несколько ярдов. Если сумею достойно побуйствовать (может быть, предложить себя обоим королям сразу?), то переговоры будут сорваны. По крайней мере, в эту ночь. Хотя я надеюсь, что Фердинанд, которому меня сегодня представляли, будет достаточно оскорблен, чтобы уехать немедленно. Придворные шептались, он и так в плохом расположении духа из-за столь открытой демонстрации Филиппом свого богатства. Весьма легкомысленно со стороны короля – впрочем, он у нас всегда весьма легкомысленный товарищ, не так ли?
Тогда Единое получит отличный повод выпнуть меня из поднадоевшей шкуры Мишеля Де Монлаура.
О том, что случится, если все пойдет не так, как запланировано, я стараюсь не думать. Перед глазами на секунду мелькают: подвал, железные прутья, блестящие носы казенных сапог и улыбающаяся морда Севинье. Это не очень приятно – глотать собственную соленую кровь, когда на самом деле хочется выплюнуть ее прямо в довольную физиономию своего мучителя. Но этого делать не стоит, поскольку он с ходу придумает что-нибудь похуже, чем просто лишить тебя здоровых спины и почек.
Или Единое может меня уничтожить. Атомизировать – как атомизировало когда-то тело предыдущего виконта Де Монлаура.
А, плевать. К черту Севинье. К черту Великое Единое и Судьбу.
К черту Филиппа, хотя он, должно быть, расстроится. Но уж если парень умудрился сделать ребенка, значит, может спокойно и мужественно принять весть о том, что его любимый генералиссимус окончательно и бесповоротно свихнулся. Да и Николя вполне в состоянии позаботится о себе сам, а денег я ему оставил достаточно, он скоро об этом узнает.
К черту виконта Мишеля Де Монлаура или даже герцога Сен-Пьера. Этим дерьмом я сыт по горло.
Я – Клаус Миллер, первый студент на профиле психомагии, который всерьез собирается стать лучшим из избранных в своем двадцатом веке. И я не собираюсь отступать перед решающей битвой.
Чувствуя, как бургундское ударило в голову, делая ее легкой и полной боевого азарта, как тогда, когда я брал Банкару, я подбираю тяжелые юбки и ступаю за порог. Кусаю губы, чтобы снова не рассмеяться. Важно проплываю мимо Николя, разинувшего рот так, что его можно принять за юродивого. Хотя я бы еще поспорил, кто тут из нас двоих сошел с ума.
Выйдя из своих апартаментов, я вышагиваю по коридорам в сторону Салона Роз. Постепенно приспосабливаюсь двигать бедрами, как заправская куртизанка - а как еще прикажете таскать на себе все эти горы накрахмаленного, тяжелого тряпья, увешанного драгоценными камнями? Сворачиваю за угол – и натыкаюсь прямиком на канцлера.
Ничего не скажешь, вовремя. У Севинье по-другому не бывает – он всегда оказывается там, где нужно, в подходящее для этого время.
Канцлер смотрит на меня, не меняя самодовольно-холодного выражения лица. Милый, славный душка канцлер. Скользкая, ядовитая кобра. «Черная вдова» лионского двора, да и посольских подворий тоже. Пропащая полицейская душонка. Не успеваю придумать очередное выражение, отражающее всю мою любовь к этому типу, как Севинье открывает рот, чтобы заметить:
-Приношу свои извинения за столь примитивный жаргон, герцог, но вы – придурок ебанутый! - в конце фразы голос канцлера звучит по настоящему злобно. Это приводит меня в нездорово хорошее расположение духа. Надо же, сам месье Ледяное Спокойствие вышел из себя. Интересно, где он таких словечек набрался? Не иначе, в полиции.
Значит – мой план сработает. И да здравствуют придурки, которых любит этот чертов мир!
-Пока еще нет, - глубокомысленно отзываюсь я, уже понимая, что, кажется, здорово переборщил с бургундским. Поднимаю брови и глумливо фыркаю: лицо Севинье перекашивает от смеси брезгливого отвращения и откровенной злобы. Не лицо – гротескная маска. Так вот ты какой на самом деле, месье канцлер! Видел бы это сейчас Филипп – небось предпочел бы не встречаться с тобой один на один в темном коридоре…
А кстати, коридор действительно темный, ближайший канделябр остался где-то за поворотом, да и Севинье как-то слишком уж осторожно оглядывается по сторонам. Я хмурюсь, еще не осознавая опасности, но уже подозревая что-то нехорошее. Какой-нибудь очередной фокус Единого, которое уже заботливо подсунула мне на пути нашего дворцового мясника.
И, естественно, нехорошее не замедляет случиться.
-Поверьте, сейчас нет ни одной вещи, которой бы мне хотелось больше, чем отыметь вас, месье герцог, чтобы вы прекратили истерику! – свирепо заявляет канцлер и метким, точным ударом в лицо заставляет мир вокруг меня закружиться и исчезнуть.
Кажется, я уже упоминал о том кабане, которого Севинье убил во время охоты? Дело было так: кабана мы загоняли долго, вырвались втроем далеко вперед от остальных, а потом волосатая тварь внезапно повернулась и понеслась прямо на нас, озверевшая и ничего не соображающая от боли и ярости. Конь Филиппа почувствовал опасность и встал на дыбы. Пока король натягивал поводья, пытаясь его успокоить, а я потянул руку за саблей, но всех нас опередил Севинье – он спрыгнул с коня удивительно быстро для его роста и веса, тяжело приземлился на широко расставленные ноги, почти по щиколотку утонув в свежей грязи, и достал из-за голенищ сапог охотничий кинжал. Впрочем, может, и не охотничий, кто его знает, по мне так ему больше подошел бы мясницкий топор. А затем, ссутулившись и став еще более кряжистым, он просто принялся ждать, пока кабан подбежит ближе, только сухие губы прорезала нехорошая, кривоватая усмешка.
Не знаю, почему, но это зрелище заворожило меня так, что я забыл про саблю – глядя на такого Севинье, разом лишившегося всего светского лоска, можно было вполне представить, как когда-то от него стонал преступный мир лионского дна. Мне даже стало жаль тех несчастных заговорщиков, которые попадают в подвалы Тайно канцелярии и у которых нет знакомых королей, чтобы их оттуда вытащить.
Потому что жалость для этого типа явно была близкой сестрой слабости, а слабостей он себе позволять не собирался.
Разумеется, кабан выбрал объектом своего нападения именно его. Мое сердце радостно екнуло, но, как оказалось, зря. У сорокалетнего Севинье вполне хватило силы остановить несущуюся к нему на огромной скорости разъяренную тварь. А я получил шикарную возможность полюбоваться на то, как владеют кинжалом средневековые придворные.
Профессионально владеют, прямо сказать. Севинье молниеносно отклонился с траектории кабана и перерезал ему горло так, как и я не сумел бы. Хотя бы потому, что мои жертвы обычно при этом не так быстро двигались. Про то, что буду творить при взятии Банкары, я тогда еще не знал.
Потом Севинье рывком вытащил кинжал из бьющейся в последней судороге волосатой туши, развернулся и в упор посмотрел на нас. Вернее, почему-то на меня. Его грудь широко вздымалась, он тяжело дышал открытым ртом со все еще искривленными в усмешке губами, его руки и лицо были обрызганы каплями темной крови. А во взгляде – жило собственной жизнью та знакомая и ненавистная, темная и глухая, а еще – очень спокойная сила, которую я знал и ненавидел еще со времен подвала.
Из таких выходят отличные маньяки. Или – отличные полицейские.
Именно поэтому я не успел ничего сделать – к тому же я едва держался на ногах из-за бургундского и этого чертова платья. Свалив меня на пол ударом в лицо, домашний королевский маньяк пару раз хорошенько съездил сапогом по моим многострадальным почкам. Рот опять наполнился противной липкой кровью, из глаз брызнули слезы, кажется, я всхлипывал в такт ударам. «Ну точно, подвал», - мелькнула в голове жизнерадостная мысль, а затем исчезла. Впрочем, как и все остальные мысли тоже.
Придя в себя, я не сразу открываю глаза, позволяя себе понежиться в сладком бездействии. Голова болит, переносица болит еще сильнее – должно быть, в нее угодил крепко сжатый кулак Севинье. Молодец, Клаус, довел-таки канцлера до ручки. А он все это время так старался быть милым! Уж не говоря о том, что свой последний шанс ты, похоже, благополучно пропустил.
Спорить с Судьбой – вообще, занятие неблагодарное. Страдают от этого почки, переносица и голова. Впрочем, лучше уж сдохнуть, чем примириться с мыслью о том, что я буду вынужден всю жизнь, как выразился королевский маг Ксавье, «сидеть ровно на своей сиятельной заднице». Может быть, мне удастся спровоцировать Севинье еще раз, и его палачи добьют меня окончательно? Это будет мучительно, но зато не такой позор, как тупо сдаться какому-то мироустройству.
Решив, что самоубийство – не такой уж плохой выход, я открываю глаза и с интересом принимаюсь разглядывать мягкие, изящно уложенные руками слуг складки балдахина, привычно-раритетную мебель и участливое лицо Севинье, расположившегося на диванчике возле камина. Взгляд у канцлера задумчивый, но темная сила из него так и прет, а прищур какой-то новый, загадочный, заставляющий насторожится. И вскоре я понимаю, почему.
В Блуа всегда страшные сквозняки, которые носятся по комнатам туда-сюда, задувая даже под стенные гобелены. Один такой заставляет меня вздрогнуть – опустив глаза и проследив за взглядом канцлера, я вижу горькую правду: моя грудь обнажена, да и не только грудь. Вот же сволочь, даже нижнего белья не оставил.
-Если это шутка, то глупая, - мой язык ворочается с трудом и, кажется, занимает половину рта. Севинье отмахивается:
-Не глупее вашей выходки. Я взял на себя смелость придать вам более приличествующий обстановке вид. Вам ведь не привыкать разгуливать в неглиже.
-А где мое платье? – я прижимаю ладони к вискам и приподнимаюсь. – В конце концов, оно недешево мне стоило.
-В камине, - Севинье остается спокоен. – Сейчас вы менее эксцентрично выглядите. К вам тут уже привыкли, вы всех очень хорошо развлекаете, но король Наварры, боюсь, был бы несколько шокирован. И не прибедняйтесь, по меркам жителей этого города вы – сказочно богаты.
-А вы, должно быть, неплохо развлеклись, придавая мне менее эксцентричный вид, - огрызаюсь я, удачно скопировав манеру Севинье говорить. Сажусь на кровати, даже не собираясь ничем прикрываться – голова гудит, а в горле пересохло так, будто еще немного – и я вполне мирно скончаюсь от обезвоживания.
-К сожалению, я сейчас не развлекаюсь, а работаю, - говорит канцлер, прикрывая глаза. – Это моя задача: работать, когда все отдыхают. А в данный момент моя работа заключается в том, чтобы не дать вам сорвать переговоры с Наваррской Маркой. У нас не хватит ресурсов вести войну еще хотя бы год, это вы понимаете? Должны, вы не так глупы, как прикидываетесь. Наварра, впрочем, тоже истощена, и для мира сейчас – самое удачное время. А вот я – никак в толк не возьму, зачем вам понадобилось разорять страну дальше? Вам так нравиться воевать, герцог?
Поежившись от вновь продувшего комнату насквозь холодного ветерка, я поднимаюсь окончательно и нагло подхожу к столу. Каменный пол обжигает ступни холодом - черт бы побрал жадность королевской семьи, могли бы и о ковре позаботиться.
Ах да. Вероятно, я в личных апартаментах Севинье, а этот чудак, как известно, обожает подвалы.
Ощущая спиной внимательный взгляд канцлера, умело открываю бутылку с вином. Первый ж глоток приятно освежает горло и горчит на языке. Отличное выдержанное бургундское – то, что лекарь прописал. Довольно улыбаясь, я оборачиваюсь – Севинье мигом прикидывается, что дремлет.
-Если уж мы перешли к вопросам – какого дьявола вы вообще ко мне прицепились? Кажется, я не давал повода для столь тесного знакомства.
Севинье молчит, потом его глаза снова открываются, чтобы выпустить наружу все самое темное и глухое.
-А у вас короткая память, герцог, - голос у канцлера тоже какой-то глухой. – Филипп говорил, вы порой теряете нить событий из-за старой контузии? Хорошо, я напомню. Это было в прошлом году. Признаюсь, я тогда был ничуть не в лучшем виде, нежели вы сегодня… Нечего удивляться, и глава Тайной канцелярии может быть пьян. Нельзя же все дни в году быть и умным, и красивым. Никакой предыстории, вы просто подвернулись мне под горячую руку. Вам никогда не говорили, что вы прекрасно смотритесь и в парадном камзоле, и в кителе, и даже в подштанниках?
-Что я слышу? Месье канцлер, вы мне льстите? – радостно поражаюсь я. Вино снова ударяет мне в голову, и все вокруг начинает веселить больше, чем салонные шутки. Ну что ж, это последнее развлечение перед подвалами мне по вкусу. По крайней мере, теперь не скучно.
-Значит, слухи не врут? Светловолосые мальчики?
-Я этого не скрываю. К тому же вы - далеко не мальчик, - ухмыляется Севинье. – Нет, я лишь имел в виду, что вы – вполне взрослый и очень упрямый человек. Если бы вы меня тогда ударили, я бы сумел понять и, вероятно, даже простил бы. Но вы, герцог, слишком любите шутить, а ваши шутки порой бывают немного жестоки. Вы даже разрешили себя поцеловать, поцелуй с канцлером - неужели такое можно забыть? А затем, когда на мне уже были одни, как вы догадываетесь, подштанники, попросили выйти на секундочку на балкон. Следует заметить, что я сам потерял бдительность – разумеется, когда я замерз и решил поинтересоваться, в чем причина задержки, вас уже в комнате не было. А дверь на балкон была заперта.
-Значит, мы оба засветились на публике в одном нижнем белье? Ох, Севинье, право не знаю, смеяться или плакать, - я все-таки смеюсь, и делаю это так открыто, жизнерадостно и долго, что Севинье, не выдержав, злобно сужает глаза.
-Должно быть, вы и впрямь забыли. Советую обратиться к королевскому лекарю, он осмотрит ваше состояние, - холодно цедит он. Я весело машу рукой:
-Бросьте, ваш лекарь меня отравит, если вы ему заплатите… А знаете, я начинаю вас понимать. В приличном обществе за такие шуточки канделябром бьют. Я и сам бы обиделся. Вызвал бы на дуэль и прикончил бы. Но для этого, я так понимаю, вы слишком… э-э-э, осторожны?
-Я бы, пожалуй, так и сделал, - так же холодно, как и раньше, отвечает канцлер, разглядывая меня со своего наблюдательного поста. – Но, убив вас, я навсегда потеряю расположение Филиппа. Малышу вы не безразличны. Что он в вас нашел, не представляю – впрочем, могу признать, из всех его законных и незаконных родственников вы ведете себя честнее всех. Если вам что-нибудь или кто-нибудь не нравится – не будете ходить вокруг да около, а сразу начинаете шутить. Ну, а чего еще ожидать от прямолинейного, грубого солдафона?
-Не переходите на личности, месье канцлер, - морщусь я. – Что было дальше?
-Не вы ли пару минут назад фактически назвали меня трусом? – Севинье фыркает, как раздраженный кот. Хотя для кота эта рептилия слишком скользкая. – Я стоял там около часа. Мне повезло, в это время месье Кальпренед приказал запускать потешные огни. Вы, должно быть, тоже были среди придворных, которые их наблюдали. Помните маркиза Сен-Лойе и графиню Де Монблаж? Они были теми, кто выпустил меня из заключения. Я мог рассчитывать на их молчание – у обоих были законные супруги.
-Почему были? Ах да, припоминаю. Герцог, вроде, поехал охотиться и упал с лошади? В кулуарах сплетничают, упал он крайне неудачно. Раз пять - прямо на собственную шпагу, - фыркаю и я, приканчивая бутылку парой глотков. Благо печень все равно не совсем моя. – Вот только не помню, что случилось с графиней. Должно быть, тоже какое-нибудь несчастье. Встретить на балконе канцлера в подштанниках – плохая примета!
-К вашей чести, вы тоже сохранили свою маленькую проделку в тайне. Наверное, очень веселились про себя, – предполагает канцлер. – А сейчас, думаю, настала моя очередь шутить.
Ну вот, собственно, и началось. Я разом напрягаюсь, медленно ставлю пустую бутылку на стол и кидаю взгляд в сторону двери.
-Заперта, герцог. И я приказал никому не беспокоить нас до утра, - Севинье неожиданно улыбается, и меня это пугает еще больше. – Возле комнаты стоят мои люди и, будьте уверены, они не войдут. А теперь, прежде чем вы выскажетесь в своем любимом гвардейском стиле, прошу вас выслушать еще одну небольшую историю.
-Сомневаюсь, чтобы у меня был выбор. Весь внимание, месье, - я сажусь на кровать и удивляюсь своему собственному спокойствию.
Хотя чего нервничать, если все уже кончено? Ясно же, отсюда я выйду – прямиком в подвал. А пока что этот полицейский удав хочет еще напоследок развлечься. Его право.
-Я рад, что мы поняли друг друга. После платья я подумал, что вы вообще ничего уже не понимаете, - кивает Севинье. – Итак, вы были в разъездах и вряд ли помните, но не так давно в Блуа весьма частым гостем был некто мейстер Коэль Кайреллион, посол Миртового леса. О его знаменитых приемах на эльфийском подворье до сих пор ходят легенды, хотя кое-кто предпочитает не признаваться, что они тоже принимали его приглашение. Ну, у меня-то, само собой, есть списки всех, кто участвовал в тамошних оргиях. Так, знаете ли, на всякий случай… Господин посол никогда не стеснялся, если ему хотелось повеселиться.
-Светловолосые мальчики? – опять смеюсь я. Отличное вино. Отличный разговор. А Севинье, оказывается, не такой уж скучный собеседник.
-Дались вам эти мальчики! – серчает канцлер. – Впрочем, да, и мальчики тоже. Месье Коэль предпочитал именно их, а поскольку, как уже упоминалось, он не привык отказывать себе в удовольствиях, то в его кабинете всегда хранилась распечатанная бутылка отличного вина с хорошей выдержкой. Им он угощал особенно строптивые экземпляры.
Я бросаю подозрительный взгляд на стол. Что еще придумала эта гадина? Нехорошо прищурившись, предупреждаю:
-Если вы, месье Севинье, решили, что можете прибегать к искусственным…
-Невежливо перебивать историю на самом интересном месте, не находите? – укоризненно качает головой Севинье. – Если бы вы давали себе труд дослушивать до конца то, что вам говорят, то прослыли бы исключительно умным человеком. Господин посол держал в кабинете вино с добавленным в него порошком, который оставлял горьковатый привкус. Никто из тех, кому он оказывал честь быть приглашенным к себе в кабинет, не отказывался разделить с месье Коэлем его любимый диван. Дверь, конечно, при этом была заперта, но, поверьте, это было отнюдь не насилие.
-Афродизиак? Какой грубый прием! – я морщусь от отвращения.
-Зато действенный, - улыбается Севинье так, что меня пробирает нездоровая дрожь. – Сколько вы уже выпили, герцог? Мне остается только подождать, пока вам не станет действительно невтерпеж. И тогда – я буду считать себя отмщенным за вашу небольшую выходку. Тоже довольно грубую, не находите?
-Долго ждать придется, - я расплываюсь в хищной ухмылке. Время идти напролом, этому я научился на войне – когда не остается другого способа, нужно прибегать к насилию.
-Притронетесь ко мне – буду бить. Долго и с помощью ног. Захватить меня врасплох второй раз вам не удастся.
Севинье только хмыкает, даже не двигаясь с места:
-Шутка удалась, не так ли, герцог? Не волнуйтесь, я не собираюсь ничего делать, а просто подожду. Возможно, я и вовсе не стану ничего предпринимать, а просто посмотрю на вас, когда афродизиак подействует.
-Я передумал. Буду бить прямо сейчас, - я начинаю медленно звереть. Но на попытку подняться, тело отзывается странным нежеланием. Не то слишком много выпивки, не то этот старый мерзавец (впрочем, не такой уж старый) действительно сделал то, о чем говорит, но больше всего на свете мне хочется лечь на тонкое шелковое покрывало и заснуть мертвым сном.
И кстати, если я не ошибаюсь, афродизиак действует совсем не так. Я бы скорее предположил наркотик или сонное зелье. Месье канцлер опять развлекается?
-О, так вы и впрямь просто пошутили, - я сделанным разочарованием пожимаю плечами. – Что ж, раз нас не будут беспокоить до утра, и я не смогу увидеть, как удивиться король Наварры, то, пожалуй, высплюсь. Перед подвалами полезно. Но ради вашего же блага, Севинье, даже не вздумайте этим воспользоваться!
-Вы – человек военный, вспыльчивый, а я не самоубийца, герцог, поэтому воздержусь от того, чтобы спать с вами в одной кровати. Пожалуй, посижу здесь,– говорит Севинье, мерзко улыбаясь. А потом задумчиво добавляет:
-Воздержусь до того момента, как вы сами об этом попросите.
-Пошел в задницу, - бурчу я вполне беззлобно и почти сразу же засыпаю.
Когда-то, в далекие незапамятные времена у меня была собака. Я не помню, как ее звали, только это был – большой, взъерошенный и очень веселый пес. Мы с собакой обожали друг друга, как могут обожать друг друга только пятилетние дети и их домашние любимцы. Потом собаку отравили. Я не знаю, как это произошло и кому понадобилось – может быть, визгливой соседке. Промучившись три дня животом, собака умерла в страшных судорогах прямо на моих руках.
Я мучился намного дольше. Моей детской душе была нанесена страшная травма. Смерть словно притронулась холодной рукой к моему лбу, даже сейчас я чувствовал этот лед…
-Вы бредите, герцог? – рука у Севинье холодная, я трясу головой, пытаясь сбросить ее со своего лба. – С вами все в порядке?
-Берегите зубы, месье канцлер, - холодно произношу я, снова закрывая глаза. – Если вы намерены продолжать в том же духе, боюсь, в первую очередь пострадают именно они.
Ощущение холода на разгоряченной коже благоразумно исчезает. Я лежу с закрытыми глазами и снова вспоминаю.
Еще у меня был друг. Мы познакомились с ним, когда оба были еще в весьма нежном возрасте и с тех пор уже не расставались. Друг был слегка рассеянным, очень умным и добрым. Таким, каким нужно. Потом его у меня отобрали. Вернее, я сам сделал так, что я его потерял.
И снова получил незаживающую травму, от которой медленно схожу с ума уже полгода.
Если бы не необходимость увидеть его снова, я бы, пожалуй, отказался от борьбы с Единым. Жить можно и в тринадцатом веке – как доказала практика, жить вообще можно везде. Но вот жить счастливо – боюсь, без него это не получится. Поэтому мне придется придумать новый способ и вернуть все на свои места. Ради этого стоит побороться и с Единым, и с Богами, и с Судьбой. Или сразу умереть, это уже как получится.
-Боги? Единое? Магия? – голос у Севинье тревожный. – У вас жар, герцог. Должно быть, эта дурацкая выходка с подштанниками дорого вам обошлась.
-Отстаньте, надоедливый маньяк, - хриплю я, пытаясь вывернуться из стального захвата. Тело ведет себя очень странно: оно становится вялым и горячим, но еще меня почему-то трясет. Может быть, потому что меня обнимает Севинье – вот уж не думал, что эта хладнокровная змеюка способна согреть. Но мне и впрямь становится немного легче.
-А я думал, у вас под камзолом чешуйки, - признаюсь я, а канцлер напряженно хмуриться:
-Лежите спокойно. Ключа у меня, как вы знаете, нет, поэтому я не могу приказать разжечь камин. Одежды тоже. Зато здесь есть сквозняки. А я вовсе не хочу заморозить насмерть легенду Лиона.
-Севинье, я сейчас буду вас… с вами… тьфу, то есть, все равно вас…- я окончательно запутываюсь в собственных мыслях и умолкаю.
-Зубы, я помню, - ухмыляется Севинье. Интересно, что зубы у него действительно белые и ровные, должно быть, в отличие от королевского мага Ксавье, он пользуется косметической магией. Ухмылка канцлера всего в паре дюймов от моего лица окончательно выводит меня из душевного равновесия: я вдруг остро осознаю, что лежу на постели даже без этих чертовых подштанников, а месье канцлер прижимает меня животом к шелковому покрывалу, и рубаха у него, кстати, развязана.
А кожа – неожиданно нежная, холеная, должно быть, он привык за ней ухаживать. Правда, тело вовсе не женское – грубое, свитое из веревок-мускулов, с подтянутым твердым животом. Явно физически сильное, впрочем, об этом я знал уже во время охоты на кабанов. Сейчас-то он в любом случае сильнее меня и настроен, похоже, как-то странно.
-А ведь вам удалось то, что еще не удавалось никому – вы стали моей навязчивой идеей, герцог, - шепот Севинье раздается возле самого моего уха. Это завораживает – может, ко всем своим талантам, душка канцлер владеет психомагией, и сейчас я просто загипнотизирован? Иначе почему я все еще не шевелюсь, приятно согретый теплом чужого тела? Чертово средневековье. Хочу в будущее, там ко мне никто не прижимается так, будто я – какой-то плюшевый медвежонок. Там я был никому не нужен… кроме Ледомира, конечно… и надо сказать, меня это вполне устраивало.
-Признаться, до сегодняшнего вечера я думал, что вас перекупила Наварра, - признается Севинье, руки которого я все еще чувствую на своих плечах. Мне лениво и не хочется шевелиться, и чтобы расслабиться, я позволяю себе мысленно представить другие руки. Руки единственного человека, которому я доверился бы. Которому, собственно, и доверялся… но не в том смысле, который подразумевает канцлер, спускающий ладони все ниже по моей спине и одновременно продолжающий шептать:
-Я начал собирать информацию, чтобы как-то подкрепить свою нелюбовь к вам после той выходки с балконом доказательствами вашего саботажа войны с Наваррой. Да, я шпионил за вами, у меня для этого много возможностей, в том числе, вполне современных. Полиция – это место, где новые веяния распространяются быстрее, чем при дворе. Мы имеем дело с реальностью, а не играем в этикет. Наверное, поэтому я и выбрал эту работу – мне нравится быть на шаг впереди всех. Вам ведь тоже, герцог? Признаться, я был в недоумении - сведения о вашей бурной деятельности приходили весьма противоречивые. Начиная от самых тревожных – например, потраченных вами всуе средств хватило бы на вторую войну, а что за странная попытка перепоить гвардию? Светские рауты, надо же. Подозрительно ведете себя, месье генералиссимус.
-Это вы подозрительно ведете себя, месье канцлер, - вяло огрызаюсь я. – Уберите руки от моей задницы!
-Не могу. Вы сейчас слишком беззащитны, и мне это нравится, - мерзко хмыкает Севинье и тыкается уверенными губами мне в шею. Губы у него теплые, как у лошади, поэтому я замираю от приятно-ностальгических ощущений.
–Потому что в другое время - вы опасны, мой дорогой герцог, - заявляет канцлер. – Я понял это, «пригласив» вас к себе в карцер. Нет, за свою практику я видел тех, кто держался там куда лучше вас – но, признаться, еще никогда не встречал такой святой уверенности в своей невиновности. Так, будто вы точно знаете, что действуете правильно, хотя и абсолютно непредсказуемо. Даже я усомнился, так уж ли я справедлив, подозревая вас в работе на Фердинанда. А потом вы начали выигрывать битву за битвой, хотя действовали так, словно собираетесь проиграть. И Банкара – там я видел вас во всей красе собственными глазами и, надо заметить, мало кто меня так восхищал. Повести за собой людей, воодушевить их, будучи в одном нижнем белье – да, признаю, это талант. Но и тогда меня не оставляло подозрение, что я что-то пропускаю. Можете мне поверить, в людях я разбираюсь неплохо, но чем больше я собрал о вас данных, тем меньше что-либо понимал… Вы мне даже снились. Не обольщайтесь - это были кошмары.
Последним усилием воли я выворачиваюсь, пытаясь сбросить с себя вес чужого тела. Но в результате только меняю позу – и тут же, воспользовавшись ситуацией, рука Севинье ныряет под мой живот. Надо же, какой хитрый сукин сын, сперва заболтал меня, а потом за пару секунд добился того, что одурманенное жаром и вином сознание окунулось в удовольствие с каким-то радостным самоотречением. Мол, раз уж я проиграл битву с Судьбой, с самим собой или чем там еще, так пусть будет унижение, себя мне уже не жалко. Если даже Севинье сумел меня перехитрить, хотя я все время пытался вычислить его шпионов среди моих бойцов, значит, мои дела совсем плохи.
-Я просто использовал более мощное оружие, чем вы, вот и все, - констатирует Севинье. – А потом я наблюдал за вами, провоцировал, пытался понять… Но вас будто спасала сама судьба. Ну, и Филипп, конечно, если ему хочется, он может быть очень настойчивым. Вы хоть знаете, что в некотором роде родственники? В этом месте ничего нельзя сохранить в тайне. А вот вы сумели. Что вы скрываете, герцог? Вы – самая загадочная личность, за которой я когда-либо шпионил. Я почти уверен, что вы хотели проиграть войну, несмотря на то, что сегодня вы доказали, что всего лишь хотите ее продолжить. Фердинанду просто не повезло пропустить такого союзника.
-Переметнуться к противнику? Я об этом не подумал, - признаюсь я, млея. Севинье пробегает пальцами второй руки по моей шее, отводит с нее льняные локоны, принадлежащие Мишелю Де Монлауру.
-Почему-то мне кажется, вы бы не стали этого делать. Все-таки вы – порядочный человек. Порядочного человека легко вычислить по тому, как неуклюже он делает подлости. Но я уверен, у вас еще много тайн. Вы скрываете нечто такое, что заставило вас сегодня переодеться в женскую одежду. Надо признать, вы выбрали идеально подходящий вашей фигуре фасон, хотя лучше всего смотрелись в тот день, когда взяли Банкару.
Теплые пальцы осторожно ласкают головку моего члена, вынуждая вздрагивать в сладкой истоме. Севинье прав, Судьба спасала меня, но она же меня ломала, раз за разом убедительно доказывая, что я – игрушка в руках Единого. Что быть магом – означает всего лишь продолжать быть зависимым от внешних обстоятельств, накладываемых ограничений, что без Клинка и энергии я не смогу ничего, не сумею ни вырваться, ни даже сейчас – избежать того, что произойдет буквально в скором времени, если, конечно, Севинье не уберет руку.
А мне уже, признаться, не хочется, чтобы он ее убирал.
-Высплюсь – придушу, - на выдохе обещаю я. По спине катиться крупный пот, но пальцы у Севинье мягкие и добрые. В отличие от темной жестокости в его глазах.
-За что, герцог? – притворно удивляется он. – Я спасаю вас от простуды, и потом – сама судьба уложила нас в одну постель, хотя ни вы, ни я этого делать не собирались.
-Нас уложил в постель ваш чертов афродизиак или ваш чертов наркотик, - я с трудом могу связать пару слов. Севинье это понимает тоже, он ухмыляется:
-Не было никакого афродизиака, вы, упрямец. Я просто пошутил – как вы тогда, на балконе. И наркотика не было – я не настолько вас боюсь. Думаю, если вы решите меня придушить, я справлюсь голыми руками, - голос Севинье становиться более низким и хриплым, в нем появляются глубокие нотки.
Он передвигается и ложится на меня так, что я начинаю задыхаться под тяжестью. Желание поскорее закончить с этой глупой ситуацией заставляет меня начать двигать бедрами навстречу ласковым пальцам этого палача и тереться спиной о его уже не теплое, а горячее тело. Дыхание канцлера тоже сбивается – что этот гад там делает? Истома сменяется сильным возбуждением – пальцы Севинье все же достигают результата. Уткнувшись лицом в шелк, я рычу от отвращения к самому себе и безнадежности.
Я никогда не обыграю Судьбу на ее собственном поле. Я никогда не вернусь домой. Я никогда больше не увижу Ледомира. И я никогда не смогу понять, почему позволил Севинье взять надо мной верх этим вечером. Канцлер словно читает мысли:
-Неужели это так трудно - проигрывать? – он успокаивает меня, как маленького ребенка, у которого умерла собака. – Вы бы знали, герцог, сколько раз я проигрывал в своей жизни… И если бы я каждый раз об этом думал, то не был бы сейчас канцлером. Не было никакого насилия или принуждения, признайте – все это делаете вы сами. Стоит признать поражение и повернуться к нему лицом – и вы тут же открываете для себя путь к победе. Поэтому мой вам совет: оставьте этих чертовых наваррцев в покое – и я помогу вам, что бы там у вас ни случилось. Я и раньше мог бы, но вы ведь скакали как бешеный, в лагерь и обратно. Скольких коней вы загнали за это время? И знаете, что я думаю?
-Уж будьте так любезны, откройте секрет, - из последних сил ехидничаю я в тон. Севинье отвечает вполне серьезно:
-Признаться, теперь я считаю вас просто сумасшедшим. Непредсказуемым и опасным безумцем. Например, раздвоение личности – чем не объяснение? Возможно, тот, с кем я сейчас лежу в одной постели – не совсем герцог Сен-Пьер? Но сумасшедший – не значит мертвый. Я мог бы навсегда запереть вас в одном из своих карцеров, но Филипп не позволит. Так что теперь я буду присматривать за вами, ни на секунду ни выпущу из вида, все время буду рядом, как можно ближе, потому что, если вы будете продолжать в том же духе, мне придется натравить на вас своих убийц, а мне теперь этого совсем не хочется…
-Да вы тоже – изрядный маньяк, так что сейчас нас тут двое чокнутых … Не понимаю: это угроза или признание в любви? – я закрываю глаза, чувствуя, что уже близко. Но чтобы дойти по этой опасной дорожке до конца, мне опять приходится представить себе, что рука, которая сжимает мой член, принадлежит вовсе не Севинье. И только тогда я, наконец, кончаю, распластанный по кровати, горячий, как раскаленная сковородка в королевской кухне, и взмокший от пота. Правда, чувствую я себя превосходно, только очень хочется спать. Севинье, наконец, умолкает, и я ощущаю, как моя поясница становиться мокрой и липкой. Вот же чертова скотина, он ведь даже сапог не снял!
Ну, теперь мне остается только вызвать его на дуэль и покончить с собой, предварительно хорошенько вмазав тяжелой двуручкой по холеной физиономии.
-А может, все-таки лучше жениться? Тогда мы точно никогда не расстанемся, ну, по крайней мере, пока смерть не разлучит нас, – ехидно предлагает канцлер. Он уже успел отдышаться и завязать шнуровку на рубахе. – Кстати, вам идут рубцы, мои подручные хорошо постарались. Я могу их поцеловать, герцог?
-Не смейте, Севинье, это слишком даже для вас, - я закрываю глаза, чувствуя приятную расслабленность в каждой части тела. Слышу над ухом смешок:
-Но мы ведь спим в одной постели, верно? Вы удивительно вовремя заболели, иначе я сейчас бы дремал в своем кресле. Странно, казалось бы – сильный организм, пережил даже карцер, и вдруг – такая незадача. Рано или поздно вам придется признать, что от судьбы не уйдешь, - назидательно замечает канцлер. – Мне кажется, мы похожи, герцог, - мы оба нужны судьбе, чем бы эта штука ни была на самом деле. Может быть, трудно поверить, но сейчас, в этот момент мы с вами тоже делаем историю. Впрочем, я люблю растягивать удовольствие и подожду, как и обещал, пока вы попросите сами.
-Какое счастье! Я так понимаю, мне крупно повезло? - язвлю я и от неожиданности широко распахиваю глаза.
Лихорадка прошла, действие вина тоже и, кажется, я снова начинаю соображать. Я медленно поворачиваю голову – Севинье лежит совсем близко, используя собственную руку вместо подушки. Второй рукой он все еще перебирает мои льняные локоны, словно не в силах их опустить, а в комнате пахнет крепким, мужским потом и нашим недавним возбуждением.
-Так значит, вы считаете, что нас уложила в одну постель сама Судьба? Поэтому я простудился, а вы оказались запертым со мной в одном помещении? - уточняю я, начиная весело улыбаться. Но отнюдь не из-за руки Севинье, который в своем положении лежа умудряется кивнуть:
-Да, я так считаю. А вы имеете что-то против, герцог?
-Не надо, не двигайтесь, у меня не очередной приступ сезонного безумия, – уже совсем радостно фыркаю я. - Просто вы навели меня на весьма интересную мысль… Кстати, Севинье, раз уж вы обещали за мной присматривать – будьте любезны, сделайте так, чтобы о моей «шутке» с подштанниками забыли, а? Не очень-то хочется быть единственным генералиссимусом в истории, победившим в войне в таком непристойном виде.
-А кто вас просил побеждать именно в таком виде? Наваррцы вполне могли бы подождать, пока вы оденетесь и приведете себя в порядок. Впрочем, если вы настаиваете, с этим я легко разберусь. Цензура – мой конек, и все боятся Тайную Канцелярию, - снова меняет тон на серьезный Севинье, удобнее устраиваясь рядом. Он по-прежнему в сапогах, но взгляд уже не такой жестокий, как обычно, а довольный, слегка пресыщенный и даже немного ласковый.
Канцлер устало прикрывает глаза тяжелыми веками и напоследок ехидно добавляет:
-Но вот с народной памятью, боюсь, ничего поделать не смогу.

ТРЕТЬЯ ПЕРЕТАСОВКА КОЛОДЫ


Все можно. Не все полезно

А. ЛаВэй


«Ну вот, теперь ты все знаешь.
Для того, чтобы найти путь к победе, мне сначала пришлось проиграть. «Поражения не нужно бояться, его последствия нужно использовать для дальнейшей победы» – эту фразу я вычитал в трактате Мишеля Де Монлаура «О стратегии». До этого мне сказала ее Эйлин – женщины иногда интуитивно понимают то, что нам приходится узнавать на собственной шкуре. Возможно, если бы я ее внимательно послушал, то не потерял бы Ледомира на целых полгода.
«Мир магии – мир внешних обстоятельств» - такую надпись я приказал выгравировать на перстне, который собираюсь оставить в наследство своему старшему сыну (на самом деле, сыну Филиппа, но это не так уж важно). А это письмо я оставлю в семейном сейфе, в фамильном замке, на несколько сотен веков, указав в завещании потомкам, кому и как его передать.
Ты получишь его в день своего совершеннолетия. Судя по тому, что я знаю, семья Де Монлауров, а теперь – герцогов Сен-Пьеров, всегда придерживалась и в дальнейшем будет придерживаться традиций. А значит, письмо, адресованное тебе далеким предком, будет доставлено по адресу, в срок и без особых рассуждений о странности происходящего. Думаю, этим займется твой дядя-летчик – может быть, он даже привезет его тебе на аэроплане? Хотя, скорее всего, его доставят тебе с помощью магической почты – магия для того и нужна всему миру, чтобы существенно облегчать людям жизнь.
Традиции будут существовать – об этом я позабочусь - пока не появишься ты. Ты будешь первым из всех герцогов Сен-Пьеров, кто всерьез займется магией. А мы, маги двадцатого столетия, – всего лишь педантичные ученые, выгрызающие свои крошки знания у Всеобщего Закона. В этом нет ничего особо веселого. В этом даже нет ничего творческого – это кропотливый, долгий, ежедневный труд. Необходимо провести сотни и тысячи экспериментов прежде, чем достичь результата. А возможно, результата и вовсе не будет, и твое имя не попадет в учебники, и ты никогда не сможешь смело заявить, что бросил вызов миру – и выиграл.
Не знаю, почему ты решил стать магом, но ты сам-то признаешь, что совершил ошибку? Ты же не слишком хорошего мнения о магах, я не ошибаюсь? Вероятно, с твоим складом характера тебе было бы веселее в армии. На войне всегда нужны герои, которых не все в порядке с головой и которые способны на любую авантюру.
Именно поэтому я считаю, что тебе будет веселее в тринадцатом веке - здесь есть, где развернуться твоей широкой душе и страстной натуре. Быть Мишелем Де Монлауром – довольно забавно. Что касается Севинье, то и в этом я тебе верю – ты справишься. Ты справишься со всем, что бы не случилось, потому что ты ничего не боишься.
Клаус Миллер, как выяснилось, боялся очень многого. Он вообще был жутким лицемером и подлизой. Я не знаю, кем я стал после того, как долгое время был совсем другим человеком. Я даже не знаю, не был ли я им всегда. По крайней мере, теперь я тоже способен на любую авантюру, да и с головой у меня в последнее время явные проблемы. Но я точно знаю, где мое место: оно – среди теоретиков и практиков магической науки, мало способных на эмпатию, которым некогда проявлять чувства, но которые совершают свои открытия вопреки любым обстоятельствам.
Даже вопреки самим законам магии, которые они же и изобрели.
Мое место там – особенно теперь, когда я знаю правду и уже ничего не боюсь. А правда – проста до безумия. Я расскажу тебе, хотя не уверен, что где-то в глубине души ты не догадываешься о том, что происходит на самом деле. Ты, конечно, придурок, но – далеко не идиот.
Ледомир догадался еще на первом курсе. А вот я понял – совсем недавно, вернее, полгода назад, хотя подобные мысли мелькал у меня еще раньше, когда мы с тобой только-только встретились.
Всем нам с Начальной Школы без устали твердят, что магия – это только наука, и, как любая другая наука, она ограничена в своих возможностях пределом собственного развития и функционирует по определенным законам. Я выслушивал эту чушь в течение двадцати лет и до сих пор удивляюсь, как мог раньше не замечать очевидных вещей?
Например, каждый псионик в стенах Академии точно знает, что читать мысли и контролировать чужой разум – совершенно невозможно, потому что магическая наука еще не достигла ступени развития, на которых появятся соответствующие заклинания. Между тем, у нас существует целый профиль психомагии, которая напрямую работает с человеческим рассудком, как бы мы это не называли. Именно поэтому психомаги хорошо устраиваются в жизни даже если уезжают из Зурбагана – есть такие сферы, в которых манипуляции с разумом являются жизненно необходимым условием для победы.
Например, это дипломатия или любая другая работа, где важно общественное мнение. Ты просто разговариваешь с людьми, рассказывая им о какой-нибудь идее, от которой у них резко повышается настроение и жизненный тонус, после чего твою идею, разумеется, поддерживают. Это так просто, что подобным заклинаниям учат еще даже до сдачи БАКа, а сколько у нас еще в запасе таких же забавных штук!
И после этого нам говорят, что проникать в чужие умы невозможно. Более того, нам утверждают, что заклинание для деформации разумного существа с сохранением психического состояния еще не открыто, а, вероятно, и не будет открыто. Смеют заявлять, что нельзя переместиться по четвертому вектору, потому что такая форма материи, как время, еще не изучена.
Невозможно, ха! Только сейчас я понял, что Ледька хотел проверить после мартини, когда отклонил от изначального состояния шкаф, чтобы превратить его в точно такой же комод, как тот, что стоит у нас в гостиной. Мне все время хотелось понять, зачем он это сделал, потому что Ледь никогда ничего не делаешь просто так, он же все-таки – чертов гений. Не знаю, как остальные, а я в это верю, я знаю его очень давно, а еще я – психомаг и многое просто чувствую.
Поэтому однажды ночью я проснулся и прямо в пижаме спустился вниз, освещая себе дорогу магическим шаром. Я собственноручно обследовал оба комода – и знаешь что? Они одинаковые. Царапина к царапине. Я исследовал все. Ледь не отодвигал комод от стены, прежде чем использовать заклинание и не мог знать, что на одном из них есть вырезанная перочинным ножом надпись. Он не мог видеть ее еще и потому, что в гостиной всегда прибирался я, не доверяя Ледьке столь важного дела, требующего сосредоточенности, которой у него никогда не было (я всегда ужасался, когда заходил в его комнату).
И тем не менее, на втором комоде с задней стороны есть точно такая же надпись. Я даже не буду говорить, какая, могу сказать только, что ребенок, который это сделал, видимо, страдал от недостатка воспитания. Получается, Ледомир действительно сотворил абсолютно идентичного близнеца объекта, на который упал его нетрезвый взгляд, даже не зная толком, что он из себя представляет.
Не производя обмеров и расчетов, не пользуясь формулами, вычислительной машиной Оленя, специальной литературой по структуре древесных пород и артефактами. Беззастенчиво наплевав на все, что нам твердили в Школах и Академии, на внешние обстоятельства, на саму магию и ее принципы. Ненаучно и неправильно, безо всякой логики, даже не думая, что он совершает великое открытие.
А именно – в мире магии нет ничего невозможного. Если, конечно, сильно захотеть. И если у тебя достаточно энергии.
Почему я уже тогда не озаботился тем, чтобы всерьез поразмышлять об этом, хотя считаюсь лучшим на своем профиле? На этот вопрос тоже есть простой ответ. Ну, подумай сам (а нас учат, что маг – это как раз тот человек, который мыслит самостоятельно) и вспомни, как все начиналось.
Подумай о том, как вообще устроена наша жизнь в качестве магов.
Сперва мы, еще совсем дети, копим необходимую энергию, педантично посещая Резервный Центр. Кошки, кролики, невинные пушистые зверюшки и даже рыбки – хотя последних, наверное, только на простенькое заклинание понадобиться целый небольшой пруд. И каждого – обязательно собственной рукой, личным Клинком, мы учимся забирать чужие жизни без мучений, оттачиваем движения, а тем временем слушаем восторженные сказки о могучих волшебниках древности, о первооткрывателях и их последователях, о гениях современности – и о нашей общей избранности среди простых смертных.
Потом нас начинают обучать бытовым заклинаниям в Начальной Школе, одновременно продолжая внушать мысль о том, что вся магия подчинена научным законам, что наша задача – сделать для науки как больше в рамках возможного, и еще – о нашей избранности среди простых смертных.
Мы – избранные. Не такие, как все. Даже сам мир – не более, чем экспериментальная площадка для наших экспериментов… На самом деле - все просто до слез. Как иначе они (кем бы они ни были) сумеют предотвратить превращение собственных отпрысков и маленьких выходцев с материка в самых настоящих маньяков? Почти ежедневные, беспрерывные убийства живых существ изуродуют даже самую крепкую психику. Только вера в собственную избранность помогает перенести это безболезненно – по крайней мере, для большинства.
А затем мы продолжаем учиться – с каждым годом этот процесс дается все труднее, напряжение возрастает, но возрастает и интерес. Под конец Высшей Школы каждый из нас должен выбрать тему для квалификационной работы, на основе которых нас сортируют по профилям. По окончанию Академии мы продолжаем трудиться над собственным саморазвитием, разрабатывать собственные заклинания и подводить под них мощную научную базу. Потому что, если магия – это наука, то в ней все должно быть взаимосвязано, в науке не бывает исключений и нельзя, к примеру, сотворить точное подобие объекта без предварительной подготовки, если это не укладывается в существующую научную парадигму.
Правда, здесь уже кошечками не обойдешься, энергии требуется все больше, и в ход идут странные твари, выращенные в питомнике под названием «Дикий Лес», настолько загаженном отходами магической деятельности, что там работают только самые опытные техномаги. По сути, мы пользуемся той же вырождающейся материей, что после Мировой войны все еще иногда плавает в Океане, но только пытаемся поставить процесс ее вырождения под контроль. И иногда нам это удается – в каждом из наших домов полно модифицировнной живой материи, мы даже продаем ее людям на материке, а этическая сторона дела нас, как настоящих ученых, волнует мало.
Мы не оглядываемся назад, верно? Нам не дают времени опомниться, заваливая теоретической информацией и бесконечной практикой, развлекают в свободное время сказками об избранности и безмятежной, счастливой жизни, и чем дальше мы заходим в этот темный лес – тем больше на нас падает шишек.
А потом, когда уже потрачено столько сил, нервов и энергии, положено практически полжизни рад науки, уже и не хочется думать о чем-либо глобальном. Например, о том, что «невозможные заклинания» - черные дыры в магической науке – на самом деле не больше, чем боязнь конкуренции со стороны тех, кто привык считать себя лучшими из избранных.
Как иначе они смогут нас контролировать – если мы все научимся читать мысли, перемещаться во времени, заглядывать в будущее, превращаться самим и превращать других во что попало, поправлять память, создавать иллюзии, изменять личность, манипулировать огромными потоками энергии, вызывать землетрясения, устанавливать тотальное антигравитационное поле на весь континент или массовое промывание мозгов всем, кто ими обладает, в радиусе пятисот километров… да мало ли что можно придумать веселого!
В общем, я понимаю их мотивы. Только представь себе психомага, который внушит другому человеку, что он убийца, и отправит в город? Или что все вокруг зомби, а он один живой? Мы опасны, нельзя этого не признавать, а после Мировой войны нас и так-то не слишком любят. Более того, мы опасны даже для себя самих – представь Дикий Лес в масштабах всего мира!
Или же нас остановит закон сохранения энергии, Всеобщий Закон, Судьба или Единое - словом, сам мир сотрет магов с лица земли и заставит прекратить свою подрывную деятельность. Так что я прекрасно понимаю, почему они не дают нам выйти за рамки существующих в наших мозгах и не существующих в реальности ограничений.
Они очень умны и хитры, кем бы они ни были.
Мне не нравится другое – во-первых, то, что они скрываются от себе подобных – мы даже не задумываемся о том, что должен быть кто-то, кто управляет нашей маленькой Чунга-Чангой. Ты хоть раз задумывался? Вот и я нет. А почему? Специальное «невозможное» заклинание, наша общая загруженность работой по изменению мира или они нам просто в еду что-то подсыпают?
Во-вторых, я не люблю, когда меня обманывают. Могу дать руку на отсечение, что для них не существует невозможных заклинаний. Впрочем, как и для нас, но мы слишком привыкаем закрывать на это глаза, разве что у кого-то чисто случайно получится сделать то, что до этого считалось невозможным.
Научно не обосновано – значит, невозможно? Да чушь собачья!
Я же переместился в тринадцатый век, не так ли? Абсолютно по-дурацки, из-за чистой случайности – я хотел избить тебя, но на стены аудитории была поставлена защита, и я не мог добраться до тебя в коридоре. Поэтому мне пришлось переместиться по четвертому вектору - во времени, чтобы ударить твоего далекого предка. К несчастью, твой предок пострадал больше нас всех – если бы не это убийство, я бы, пожалуй, даже посмеялся над столь нелепым стечением обстоятельств.
Зато теперь я точно знаю, что представляет собой наша так называемая «магическая наука». А не испытал бы на собственной шкуре – так бы никогда и не узнал
Я знаю, Ледь знает об этом, а теперь знаешь и ты. И еще я знаю, что ты придешь. Не сможешь не прийти – человек, который облазил весь Резервный Центр только потому, что ему стало любопытно, не сможет упустить возможность поучаствовать в такой авантюре. Я уже говорил, что не считаю тебя идиотом? На материке ты учился технической магии, в Зурбагане был по баллам на третьем месте среди учащихся на профиле психомагии, и у тебя есть гениальный матмаг под боком. Ты найдешь способ, как это сделать – как изменить саму магию, потому что магия, как сказал королевский маг Ксавье, это тоже мир внешних обстоятельств, который вполне можно «отклонить от изначального состояния».
Ты – как раз тот человек, который не испугается последствий собственных поступков. Поэтому я точно знаю: рано или поздно я оторву голову от очередного военного трактата, которые в последнее время начали мне даже нравиться, и увижу – твое лицо, твою широкую улыбку, твой взгляд, очень похожий на взгляды твоего далекого предка и здешнего короля. Я буду ждать тебя, мой далекий потомок, студент Академии Пантеона в Зурбагане герцог Санта Сен-Пьер, потому что ты – мой счастливый билет домой.
Не знаю, как Единое провернет все это. Может быть, сочтет, что лучшим выходом будет стереть меня с лица земли – я готов и к такому варианту событий.
Может быть, не произойдет ничего.
Но я все-таки надеюсь, оно сочтет тебя гораздо лучшей кандидатурой на роль Мишеля Де Моналура, чем я. У вас одна кровь, похожий характер, и у тебя как раз подходящая ориентация. Судьбе было нужно, чтобы я выиграл войну с Наваррской Маркой, и я это сделал – в свои двадцать лет (правда, нас начинают учить думать с малых лет), не зная ничего про стратегию и тактику, никогда прежде не ведя войны и, в общем-то, не собираясь никуда ее вести.
Теперь ей, похоже, почему-то очень нужно, чтобы в одной постели с канцлером Гийомом Де Севинье лежал кто-то, похожий на тебя, и делал с ним историю. На эту роль я мало гожусь, еще я смертельно устал и, если ничего не выйдет, пожалуй, просто покончу с собой. Единое не так глупо, чтобы не понимать этого.
Возможно, это понравится тебе. К тому же теперь у меня есть колонии на южных островах, где живут туземцы и там тоже нужно наводить порядок, так что тебе найдется, чем заняться в этом времени. Может быть, король даже решит, что Лиону необходима какая-нибудь новая война. А если рядом будет Севинье, боюсь, приключения тебе обеспечены и в мирное время. И это – предупреждение.
Я вовсе не желаю, чтобы ты приносил эту жертву из-за врожденного благородства или от скуки. Но если ты сам хочешь что-то изменить, подспудно понимая, что совершил ошибку, то добро пожаловать в мою спальню, где я буду ждать тебя вечер за вечером и ночь за ночью. Вместе мы заставим этот мир измениться так, как нам того хочется.
А всякая перемена, как известно, сразу прокладывает путь к другим переменам».



РАСКЛАД ТРЕТИЙ
ЛЕДОМИР: ПАСЬЯНС, КОТОРЫЙ СОШЕЛСЯ


Последний и предпоследний герой
Утонут в свою предпоследне-последнюю осень
Давай будем мерить все наши новые джинсы
Перед походом в лучший китайский в стране ресторан

«Мумми-тролль»


Восемнадцатый общий закон магии. ЗАКОН БЕСКОНЕЧНОСТИ КОМБИНАЦИЙ.
Абсолютное число комбинаций феномена существования - это бесконечность. Все возможно, хотя некоторые вещи более вероятны, чем остальные. Можно считать эту ссылку на "миры альтернативных возможностей" ненаучной, но этот закон имеет широчайшее применение. Познание никогда не кончается, и поэтому каждому найдется, чем заняться после обучения в Академии Пантеона, если он захочет продолжить работу над саморазвитием и разработкой собственных проектов магических актов.


Я вызнал этот «страшный секрет» абсолютно случайно, сам того не желая.
Конечно, на профиле меня называют гением – после того, как я на первом курсе собственноручно кастанул пару незамысловатых заклинаний, глупый еще был и неосторожный. Но сам я себя гением не считаю. Просто у меня хватило ума, чтобы догадаться о том, о чем так загадочно молчат наши профессора и магистры. А ведь знают, совершенно точно знают.
Слишком уж все просто, никакой особой гениальности не надо.
Ну вот, к примеру, я никогда не думал, что являюсь каким-то особенным. Я родился пятым ребенком в семье, и в первые пять лет жизни меня опекали старшие братья. Наверное, поэтому здесь я сразу проникся доверием к Клаусу – с ним не страшно даже в новом, пугающем месте, где каждый встречный – либо опытный маг, либо еще учится.
Клаус всегда обо мне заботился. Когда он был рядом, значит, я находился под надежной защитой. А не сволочью у него быть не получалось - он действительно хотел стать лучшим. Я прекрасно это понимал, поэтому никогда на него не сердился. К тому же мне нравилось, как он, стиснув зубы, всегда добивается своего, допоздна сидя в библиотеках, поддерживая нужные связи, выполняя мелкие поручения преподавателей… Он никогда не сомневался в том, чего хочет.
Я так не умею – рожей не вышел - и поэтому предпочитаю молчать о том, о чем догадался еще на первом курсе. Мне почему-то кажется, это – самое умное из того, что я могу сделать. Хотя вопросов у меня уже накопилось прилично – правда, не думаю, что когда-нибудь услышу на них ответы.
Почему, спрашивается, из всех пятерых сыновей моей матери для учебы в Зурбагане выбрали именно меня? Неужели и правда тот самый «дар», про который рассказывают в Начальной Школе? Или все же потому, что, в отличие от старших братьев, которые строили запруды в ручьях, шалаши в лесу и дергали девчонок за косички, я все это время просиживал за книгами? Читать я научился самостоятельно, года в три, и мама часто вздыхала, глядя на меня: «Нет, сынок, тебе надо было девочкой родиться, ты у меня такая тихоня!».
Тихоня не тихоня, а в Академию я все-таки попал. Вернее, сперва в Начальную Школу, где, собственно, и познакомился с Клаусом. А маму я с тех пор не видел – нам не дают возможности увидеться с родителями. Наверное, чтобы мы пореже вспоминали о том, что существует простой человеческий мир, где, разумеется, видели левитирующих магов - но ни за что бы не поверили, что смогут так сами, при соответствующем, конечно, обучении.
Клинок, конечно, дается только магам – как только ты его получаешь, так уже можешь забыть про материк на долгие годы. Нет, есть, конечно, отделения Академии в столицах государств внизу, но оттуда потом все равно попадают к нам. В общем, получается, что с Клинком и обучением ты - маг. А без Клинка и обучения ты – обычный человек. А что, интересно, будет, если обучить любого обычного человека и изготовить для него Клинок?
Думаю, получится все-таки маг. Такой же, как и все остальные.
А еще я думаю, что зурбаганские маги специально ищут по всей Ойкумене умненьких деток, которые еще не привыкли жить на всем готовеньком и будут, как Клаус, себе дрогу прогрызать. Может быть, даже куда-нибудь прогрызут. Потому что свои детки, я так посмотрю, здесь далеко не все в учебу рвутся, больше на танцпол или в спортивные клубы. А многие уезжают на материк еще раньше, чем заканчивают Академию, потому что это всегда так кажется – интереснее там, где нет нас и (что самое главное) родителей.
Это мы, пришлые, счастливы, что очутились здесь, а Джокер, например, очень уехать хотел, да и к магии особой любви не испытывал. Вот и получается, что это нам суждено получать ученые степени и двигать вперед магическую науку. Для этого нас сюда и привезли. Значит, никакого изначального «дара» у нас нет, а есть просто склонность к наукам, здоровый карьеризм и буйная фантазия.
При чем здесь фантазия? Я и сам думал, что не при чем.
Пока однажды, еще на первом курсе, не задремал прямо на лекции. Лекция была нудная, а я всю ночь со щупом и радиоприемником просидел, в общем, если мне чего тогда и хотелось, так это большую чашку кофе - глаза слипались так, что с трудом кристалл записи в руках удерживал. И когда уже начал окончательно клевать носом, в полудреме представил, что я сижу на кухне, а в руках у меня – чашка кофе, и я обхватываю ее ладонями, чтобы сделать глоток.
А кофе – горячее, аж дымится, темно-черного цвета, поверхность чуть блестит, пахнет одновременно сладко и с горчинкой, а внутри тает крохотный шарик мороженого…
Я и сделал глоток – из чашки, которая у меня в руках вместо кристалла оказалась. Как все сразу вокруг забегали – я сперва не мог понять, почему. А когда меня в магистрат вызвали, то понял. И честно ответил, что представления не имею, как это у меня вышло, мол, случайно как-то.
Мне прочитали лекцию о том, чтобы я больше так «случайно» ничего не кастовал, а если даже вышло – ни в коем случае не пил. Потому что понятия не имею, из каких молекул и атомов состоит кофе, и идентичный на вид и вкус напиток может оказаться какой-нибудь отравленной гадостью.
Может, я бы так и сделал, но я же его пробовал: кофе был горячий, вкусный и ничуть не отличался от настоящего. Просто когда я подумал, что у меня в руках чашка, то кристалл, который я сжимал на самом деле, взял и деформировался. Отклонился от изначального состояния с последующей конвертацией в чашку. Обычная метаморфоза, на структурном уровне - а как же иначе. Даже с погрешностью – рассеиванием частиц в пространстве, кристалл-то большой был, а кофе - всего полчашки получилось…
А все потому, что я действительно всерьез вообразил, будто держу его в руках – я же говорю, спать жутко хотелось. Все гениально – просто. Оказалось, для этого никакие расчеты не нужны. Но так как мы тут все – люди ученые, то большинство из нас верят только тому, что увидели своими глазами или прочитали в чужой диссертации. А если кто-нибудь свое заклинание разрабатывает, то и сам себе не верит, пока диссертацию на эту тему не защитит.
Одним словом, если не слишком вслушиваться в то, что нам говорят, то можно втихую такого накастовать, чего ни одному профессору не снилось – еще бы, ведь он диссертации не видел. Я потом еще не раз проверял, правда, старался не увлекаться, чтобы снова в магистрат не потащили (история с комодами не в счет, в тот момент я, мягко говоря, не вполне отвечал за собственные поступки). Мне кажется, они не слишком-то радовались моей инициативе. Это у нас тут с виду – полная свобода, делай что хочешь. А по-настоящему – все равно как в Тауэре, где аристократам руки вместо наручников мягкой тряпочкой стягивают.
Высшая форма рабства – это когда его не замечаешь. Тогда и цепи не нужны, и никому не обидно, а значит, не будут и сопротивляться. Легко быть гением, когда те, кто тут всем заправляет, даже не потрудились толком спрятать хвосты. И, кстати, кто заправляет-то?
Но кто-то точно заправляет, иначе магистрат потом за мной весь первый курс так бы не следил – а вдруг еще чего-нибудь выкину? Правда, я уже наученный опытом был, поэтому в Академии больше не нарывался, а в остальное время старался, чтобы никто не замечал. Даже Клаус, не хотел я его подставлять.
Да и вообще, мне-то что. Я по природе не бунтарь и на многое не претендую. И лишние неприятности мне тоже не нужны. Нравится считать меня гением, пусть считают. Должность почетная – что-то вроде тихого сумасшедшего. Хотя гениальности у меня, как и смелости, - кот наплакал. Иначе давно бы набрался храбрости, встал бы прямо посреди лекции и заявил: не бывает невозможных заклинаний. Нет их – и все тут.
Есть фонарщик Ольх Святославович, на вид - мой сородич с Рыбацких Островов. При чем тут он?
Вот и я тоже думал, что не при чем.

Девятнадцатый общий закон магии. ЗАКОН ЕДИНСТВА.
Любой феномен существования связан прямо или косвенно с любым другим в прошлом, настоящем или будущем. Ощущение раздельности феноменов основано на неполном знании или непонимании сути происходящего. Если бы не существовала древняя заговорная магия, ныне почти исчезнувшая, как безнадежно устаревшая в плане методики, то сейчас мы бы не знали и половины вербальных схем, которыми пользуются маги слова на современном уровне развития магической науки.


В общем, дело было так. После похорон я сидел на краю клумбы и носом хлюпал.
Было с чего – от Клауса даже пепла толком не осталось. Собрали шваброй что-то с пола, в красивую урну запихали и по ветру, как полагается, развеяли. Какое там оживление, если от тела ничего не осталось? Так и записали: самовозгорание в результате неконтролируемого выплеска резервной энергии.
Бывает, мол.
Вот только мне от их «бывает» легче не стало. Сам не знаю, почему я так к Клаусу привязался – наверное, по той же причине, по которой продолжаю тосковать по родителям и дурным братцам. Это еще в Начальной Школе произошло: я его увидел и сразу понял, что либо мы будем друзьями, либо я пропал – от тоски тогда еще выть хотелось. Выть уже позже расхотелось – притерпелся, да и Клаус все время был рядом, а с ним не соскучишься. Кстати, он не очень-то моей дружбе и сопротивлялся – мы даже в один кампус жить напросились. Я к тому времени без него уже не мог, сволочь он порядочная, но друг из него вышел отличный. Или, может, это я к нему привык?
А отвыкать оказалось больно – как ножом по сердцу.
Да и остальные притихли – засели по аудиториям и лаборантским, зарылись носом в ингредиенты и молчат. Переваривают новость, значит. Кому приятно узнать, что маг может умереть вот так нелепо, по дурацкой случайности? Ведь Клаус на своем профиле лучшим был, уже почти специалистом, до лицентиатуры всего ничего оставалось. И все равно погиб.
Так что теперь всем страшно - где гарантия, что вот так же любой самовозгореться не может? Словом, понять-то их можно.
Понять вообще всех можно, особенно если очень постараться. А вот простить… Кто же мне теперь Клауса заменит? Он мне как брат был. Да если бы его в свое время в покое оставили, не заметили и прошли мимо – был бы он сейчас обычным конюхом в своем Фриленде. Живым, по крайней мере. Или пекарем бы стал, булочки бы пек всякие, с маком и корицей, кроме меня никто не знает, как он готовить умел. Меня к плите вообще не подпускал, а теперь она меня к себе не подпускает, тоже по Клаусу скучает. А если ко мне кто цеплялся – сразу с кулаками лез.
И улыбка у него была хорошая, мне нравилась – решительная, с затаенной в уголках губ злостью, жаль, только редкая. Горячий парень был наш Клаус, это он замороженной рыбой только притворялся, чтобы другие норова не заметили и не испугались. Только меня не так-то просто испугать….
Сижу я, значит, на клумбе так час, потом другой, Клауса вспоминаю, носом хлюпаю, слезы с глаз украдкой смахиваю, сигарета в пальцах пляшет. Совсем расклеился: как, думаю, я сейчас домой пойду, в свой кампус? Клауса там все равно нет, а Санте, похоже, и самому хреново, чтобы за утешениями лезть. Я его никогда таким бледным, как на похоронах, не видел. Переживает, наверное, что в свой последний день Клаус на него злился.
-Грустишь? – голос у Ольха Святославовича скрипучий, некрасивый, словно изнутри промороженный. Но он мне все равно нравился – высокий, плотный такой, явно сильный, и фонари зажигает ловко, будто Клинком работает. А у самого даже Клинка нет, зато лестница, вероятно, артефактная – ни разу не видел, чтобы он на ней поскользнулся.
-Слышал я про вашу историю. Печально оно, конечно, ничего не скажешь, - Ольх Святославович опустился на клумбу, а лестницу рядом положил. Аккуратно, словно и впрямь ценная, или как будто он с ингредиентами в пробирках возиться привык. Я же не знаю, с какого он профиля и кем был, пока на отдых не ушел. А фонарщик тем временем из-за пазухи серебряную фляжку выудил.
-«Филипп ХVI», десятилетней выдержки, - похвастался он. - Только вчера из Лиона прислали. Ну что, хряпнем коньячка за упокой души?
-Так я уже, - ответил я, а сам на него покосился – лицо у Ольха Святославовича было совсем не расстроенное. И правильно, ему-то что? Это мне – хоть в петлю лезь, до того тошно…
При мысли о петле я даже себя как-то легче почувствовал - ну что ж, один выход у меня всегда есть.
-Заметно, что уже. А в петлю не стоит. Никакой это не выход. И даже не вход, - спокойно сказал фонарщик. Я испуганно вскинул голову и на секунду даже о Клаусе забыл.
Раньше не присматривался, но, оказывается, глаза у Ольха Святославовича очень странные: вроде и дружелюбные, приятные, а – как тихий омут, где в глубине черти спрятались. Или даже не черти, а чертища с огромными хвостами. Психомаг, не иначе. Только они так смотрят – будто сразу видят насквозь и уже подсчитывают градус, с которым будут жарить тебя на раскаленной сковородке.
-Вы что, мысли читаете? Это же невозможно! – вырвалось у меня, а Ольх Святославович только рукой махнул:
-Ледь, кончай бредить. Сосредоточься, я тебя прошу. Ты ж у нас парень умный - так сказать, гений. Сам знаешь, здесь все - невозможное. Даже эти фонари, хотя вот как раз в них магии нет ни капли. За это они мне, кстати, и нравятся.
-Ну, тогда - запрещено, - ляпнул я, даже не подумав, что только что себя выдал – вместе с головой своей, сильно умной.
-Запрещено, надо же, - хмыкнул Ольх Святославович и улыбнулся с хитринкой. А вокруг вдруг стало непонятно тихо - никто не разговаривал, ни велосипедного звонка, ни пробирающегося по силовым линиям дирижабля, словом, ни звука. Я растерянно оглянулся и никого не увидел. А Ольх Святославович насмешливо прищурился:
-Вам тоже запрещено по улицам после одиннадцати вечера шляться. Но вы ведь все равно шляетесь. Эх, молодость, молодость, - закручинился он, а я еще больше захлопал глазами. По ряду причин, от похорон до выпивки, до меня туго доходило.
-Но у вас даже Клинка нет! Вернее, я его на вас никогда не видел.
-Зато у меня есть лестница, - не без гордости сообщил Ольх Святославович. Не то издевался, не то всерьез, кто его знает. Терять мне было нечего, поэтому я набрался наглости и открыл рот:
-Лестница? А каким боком…
-Ну, и довольно вопросов, - оборвал он меня. – Вот что я скажу, парень. В петлю тебе, пожалуй, рановато. Да и с похоронами мы как-то поторопились. Не такой он дурак, чтобы вот так копыта откинуть. Нет, конечно, самовозгорание – чем не объяснение? Только такие, как он, просто так от какого-то самовозгорания не мрут, - он замолчал, словно задумавшись.
Молчал и я, задрав голову до боли в шее и разглядывая горизонт, где над черепичными крышами кампусов Алькала-де-Энарес собиралась грозовая туча, похожая на кокон огромного насекомого. Изнутри кокона что-то рвалось наружу – там сверкали ломаные вспышки молний и раздавался глухой рокот.
А вот дождя почему-то не было – впрочем, глупо удивляться этому в городе, где живет столько магов. Кому охота возвращаться с работы промокшим?
-Излучение проверяли, на наших глазах, - тихо сказал я, снова опуская голову. А сигарета почему-то перестала отплясывать в пальцах. Или это пальцы перестали дрожать? - Они сказали, не было следа…
-Такого не бывает. След есть всегда, - уверенно и даже жестко заявил Ольх Святославович. – От любой использованной магии. Особенно запрещенной – эта много энергии жрет, излучение сохраняется долго. Всегда можно отследить, а потом - заявиться к тому идиоту, который ее использовал, и поинтересоваться - какого черта? Вот и после Клауса след остался, с чего бы ему не остаться? Только на этот раз никто не понял, куда он ведет, а вам попросту соврали, чтобы лишний раз не пугать. Кое-кто, правда, считает, что тебе такие вещи знать рановато, да и я, собственно, тоже так считаю. Но вы же – люди упрямые. Возьмешь ведь – и правда голову в петлю сунешь, а мы - хороший кадр потеряем. Который, по крайней мере, предпочитает мыслить самостоятельно, а не слушать, что ему скажут другие. Я прав, Ледь, у тебя же всегда есть собственное мнение, верно? Боюсь, даже сейчас.
Фонарщик, не обратив внимания на мою легкую пришибленность информацией, почесал подбородок и задумчиво скривил губы:
-Теперь о нашем общем приятеле. Да, действительно, был мощный энергетический выплеск. Парень, должно быть, всю свою энергию, которую годами копил, в один раз ухнул. Так впрямь и самовозгореться недолго. Да и пепел остался. Свидетелей - полная аудитория, все одно и то же твердят: мол, вскочил, сверкнул декодером и исчез в синем пламени. Все так, но только…
Я повернулся, жадно всматриваясь в лицо фонарщика. Ох, и умное оно у него. А поскольку тот снова о чем-то задумался, то я рискнул напомнить:
-Что – только?
-Живой он, - равнодушно сказал Ольх Святославович. – Ты глазам и ушам не сильно-то верь, знаешь ведь, где находишься. Раньше же не верил - вот и сейчас не верь. И мне не верь – меня вообще здесь нет, и я с тобой не разговаривал. И где он, тоже не спрашивай, даже если бы знал – не сказал бы. Просто учти, прежде чем петлю крутить – в списках мертвых Клаус Миллер не значится. Я лично проверял.
-Вы и это можете? – поразился я, снова забывая про осторожность. – Так ведь ни одна армия с их пулеметами… А зачем мы тогда воевали? Можно же было всех сразу…
-Всех и сразу – не так интересно, - Ольх Святославович вытащил из моих пальцев почти дотлевшую сигарету, потушил ее о булыжник мостовой и щелчком выкинул в стоящую поблизости урну. – Тучу на небе видишь?
-Вижу…
-Так вот, над островами мы с погодой еще справляемся, а с тем, что на небесах, пока ничего поделать не можем, - он в упор посмотрел на меня, и почему-то от этого взгляда меня передернуло. – Вот это – интересно. Подрастешь – поймешь. А пока не забивай голову, вам до этого еще учится и учится. Хотя забивать себе голову мыслями – это то, что у тебя получается лучше всего, - он почему-то довольно фыркнул.
Я молча рассматривал Ольха Святославовича, не зная, что и сказать. Ну, и чему теперь здесь вообще можно верить? Фонарщики – а почему бы, собственно, нет? Кто может быть незаметнее фонарщиков? И зачем вообще фонарщики в городе, где погода – и та искусственная?
-И вот еще что, - Ольх Святославович поднялся, сунул руки за отворот вязаного жилета.
-Если он появится – приглядывай за ним. Я думаю, вернется он не в очень хорошем настроении. Может каких-нибудь глупостей сгоряча наделать, я уже видел - это у него неплохо получается, опыта еще маловато. А я не для того время на поиски тратил. Ты хоть знаешь, сколько во Фриленде Клаусов Миллеров? Но магом из них должен был стать только один конкретный, иначе, боюсь, меня бы здесь не было. Если бы я не привел его сюда, Единое обязательно придумало бы, как исправить ситуацию, может, замкнуло бы временные связи по-другому, как проводки, или еще что... А так – все вышло как вышло. Одним словом, использовать можно даже врагов – иногда Судьбу надо только подтолкнуть, а с причинно-следственными связями она сама разберется, - задумчиво объяснил фонарщик, кажется, самому себе (потому что я все равно ничего не понял) и добавил:
-В любом случае, из него выйдет вполне приличный маг, в этом я убежден. Если, конечно, научится себя контролировать, еще одного такого случая никто не вынесет – ни он, ни мы… А я уже упоминал, что хорошие кадры - на дороге не валяются. На самом-то деле их – увы, чрезвычайно мало.
-Вы считаете, он вернется? – с надеждой спросил я, уловив из последнего монолога только самое главное. Ольх Святославович хмыкнул:
-Раз уж бакалавр профиля психомагии Клаус Миллер сумел исчезнуть так, что даже нашим умникам не найти зацепки, да еще и остаться в живых, - стало быть, вернуться он рано или поздно сумеет. Твоя задача: присмотреть, чтобы он до поры до времени не лез на рожон. Хотя бы пока не закончит Академию.
-Я не стану за ним шпионить, - предупредил я, нахмурившись. Фонарщик внимательно посмотрел на меня:
-Ну, я же говорю – люди вы упрямые. Вот только магия – это не яркая погремушка для детей. Тут думать надо уметь, так что я на тебя рассчитываю: любым способом сделай так, чтобы он успокоился, рано вам еще в игру вступать… А я постараюсь убедить остальных, что от вас неприятностей не будет. Если станет сидеть тихо и не высовываться – о ваших фокусах забудут. Придет время – тогда и поговорим. Ну, ты меня понял?
-В общих чертах, - кивнул я, хотя уже совсем мало чего понимал. Это что получается – мы ему нужны? Зачем вот интересно? А еще интересно – а будущее он тоже предсказать может? Например, когда мне этого самоубийцу домой ждать?
Или это уже – совсем невозможно? Нет, пожалуй, лучше не спрашивать, все, что я хотел узнать - уже узнал.
-Одним словом, поосторожней оба. А не то получится как с Лаки, - предупредил Ольх Святославович и недовольно поморщился: - И почему только мой сын не пошел в отца? Даже если у меня была бы несчастная любовь, я бы не стал раскисать, безбожно пить и болтать с людьми на опасные темы. Особенно с тем, что с материка. Личные проблемы - это еще не повод подрывать репутацию целой страны. Так что учти на будущее - магия психов не любит.
-Да, но я не знаю никакого Лаки, - в полной растерянности пробормотал я, чувствуя себя усталым – вероятно, из-за охватившего меня дикого облегчения. Ольх Святославович без труда поднял лестницу:
-Конечно, не знаешь. И никто теперь не знает. Даже он сам – надеюсь, ему будет лучше без отца… Об этом я, собственно, и предупреждал. Ну все, пора зажигать фонари. Коньяк я, пожалуй, тебе оставлю, главное – завтра на пары не проспи. Оревуар.
-Вы ведь не с Рыбацких Островов, верно? – озарило меня. – Кто вы на самом деле?
-Ледь, тебе никто не говорил, что много думать вредно? – поднял брови Ольх Святославович и насмешливо добавил: - Правда, как я уже упоминал, мне нравится твой склад мышления… Что-то я сегодня подозрительно добрый, не иначе будет дождь. Если срочно потребуется помощь или что-то пойдет не так – назови в магистрате Академии имя «Жан-Батист-Мария Ксавье», и я сам тебя найду. Но не вздумай злоупотреблять, я не всегда такой добрый. И кстати…
-Вас тут не было, - понимающе кивнул я, безудержно улыбаясь. На мою щеку упала первая, крупная и холодная капля дождя. - Я сидел один и пил коньяк, а потом мне стало легче, и я пошел домой. Этого хватит?
-Вполне достаточно, - перед тем, как повернуться и уйти, Ольх Святославович как-то очень понимающе покачал головой:
-Эх, молодость, молодость!

Двадцатый общий закон магии. ЗАКОН ИЗВРАЩЕНИЯ.
Бутерброд всегда падает маслом вниз. Если кто-то может развиваться неправильно, он так и будет делать, причем на наиболее раздражающий манер. Даже если ничего не может идти иным образом, некоторые элементы вселенной могут измениться так, что все только иным образом и пойдет. Отличный пример этому – вырождающаяся материя, которую мы можем увидеть в Океане. Нравится нам это или нет, но природа имеет право на чувство юмора. Эмоционально здоровый маг имеет меньше проблем с этим законом, чем другие, поскольку свое живое и не чуждое юмора сознание - лучший репетитор для уяснения этого закона.



А потом появился ты.
Не сразу, а только через полгода. Я вошел в кампус Санты, и ты уже был там.
Стоял в гостиной перед зеркалом и разглядывал свою симпатичную мордашку – экстравагантная смесь аристократа, гея и просто хорошего человека. А в ладонях сжмал ножницы и челку – так, будто всерьез собирался ее отрезать. Должно быть смерть Клауса сильно на всех нас подействовала – я не мог представить себе Санту без этой челки, падающей на глаза кокетливой волной.
Теперь, похоже, придется…
Эх, Санта, Санта. Взбаламутил ты наше болото. Если бы не ты, и Джокер, возможно, так и не решился бы уехать – о чем вы с ним подолгу разговаривали, уединившись от всех в кухне и заставляя меня чувствовать совершенно неадекватную ревность? И Клаус был бы жив, не психани он тогда. Магия психов не любит… впрочем, если Ольх Святославович действительно то, что я о нем думаю, то Клаус еще жив. И вероятно, здоров - по крайней мере, я сильно на это рассчитываю. Жаль, конечно, что я ничем не могу помочь – разве что бреюсь теперь каждое утро, Клаус ненавидел, когда я забывал это сделать. Так что теперь стараюсь не забывать, потому что больше ничего для него сделать не могу.
И Санту ненавидеть не могу. Очень уж он на моего Мартина похож – ну, помните Мир, который придумали Олени, чтобы всех развлечь? Хороший у меня тогда был герой – веселый, авантюрный, харизматичный и славный такой парнишка. А главное – живой и легкий, каким я никогда не был и вряд ли когда сумею стать.
Без таких героев мир становится скучным и пресным, как та булочка, которая уже полгода лежит у меня в столе. Ее испек для меня Клаус, и я все еще не могу набраться храбрости ее выкинуть… А если от них куча неприятностей, так они, в общем-то, не сильно и виноваты. Представьте себе: к городу подъезжает знаменитый герой, победитель драконов и ворогов. На месте жителей я бы все ворота позакрывал и замки понадежнее повесил. Понятно ведь: где есть герой, там и вороги появятся, и драконы найдутся.
На каждую силу – должна быть равная. А кто слабее – уж лучше даже не приближаться. Сомнет, сломает, и ведь даже не специально… Неудивительно, что Санта сразу к нам с Клаусом потянулся – к Клаусу, вернее. Тот никогда никому спуску не давал, если, конечно, это не было нужно для учебы. Даже боюсь представить, что было бы, если б они не поладили.
Как в комиксах - хищник против чужого, не иначе.
Поэтому Санту мне всегда было жалко. Скучно такому среди нас, обычных смертных. Ни тебе дракона победить, ни прекрасную принцессу спасти, ни город какой разрушить, ни Богам язык показать. Сиди себе тихонько, заклинания зубри, пассы до автоматизма оттачивай или, как Клаус, карьеру себе выгрызай. Так ведь Клауса хлебом не корми – дай у судьбы чего-нибудь повыгрызать. А у Санты душа героя – бурлит, на подвиги рвется, а возможностей - нет.
Не в этом времени, мы скоро вовсе из кампусов перестанем выходить – для чего? Все необходимое себе, в принципе, накастовать можно, а об остальном – моды позаботятся.
Не место героям в нашем болоте магической науки, где каждая кочка – вовсе не кочка, а только ею притворяется. Где как в полную силу работать начнешь – так завязнешь навеки, а то и утонешь. Где лягушки едят комаров не от голода, а потому что им нужна энергия для своих магических экзерсисов. Здесь нам место – таким, как я и Клаус, потому что мы к болоту привычные и плюхаемся там с удовольствием. Если надо - молчим, если не получается – пытаемся снова, если все равно не получается – меняем условия эксперимента, меняем сам эксперимент или его объект, но все равно продолжаем упрямо тыкаться разбитым носом в закрытую дверь Всеобщего Закона...
Клаус, по крайней мере, точно – еще не видел никого, кто бы так подходил на роль мага-ученого. Ох, не зря его Ольх Святославович от своих же прикрывает. Таланта, может, у меня, может и побольше, зато Клаус умеет стискивать зубы и терпеть до конца. До победного.
Впрочем, сейчас-то об этом действительно рано думать. Вот Академию закончим – там и посмотрим. Я почему-то Ольху Святославовичу верю, уж сильно он мне Клауса тогда напомнил, только старше – подозреваю, гораздо старше…
Тихонько вздохнув, я сделал шаг вперед и вдруг проглотил приветствие – узнав откуда-то о моем присутствии, ты обернулся резким движением испуганного зверька. Взгляд у тебя был странный: влажный, растерянный, и еще – какой-то слегка недобрый, напряженный и будто ждущий опасности. Совсем как у Ольха Святославовича, когда он не притворяется мирным фонарщиком, магистром на отдыхе.
А в уголках губ – словно притаилась злость. Та самая, твоя любимая - одухотворенная и придающая сил.
-Так вот ты какой! - выдохнул я, восхищенно качая головой. Ты нахмурился – между бровей легла непривычная на этом лице складка – и уточнил, как мне показалось, с опаской:
-Какой?
-Красивый. И сам красивый, и челка у тебя красивая, - я как начал улыбаться, так и уже не мог закончить. Просто стоял и улыбался, чувствуя, как мои чересчур умные мозги куда-то уплывают из головы от невероятного счастья – ну вот теперь и булочку можно вбрасывать. Ты мне других испечешь. И с плитой мне больше общаться не придется, она мне и так надоела – ноет, ест только спагетти, Клаус ее порядком избаловал, он вообще модов больше, чем людей любил…
-Да? А я решил ее обрезать, - голос у тебя тоже был другой – ломкий и сухой. Ты откашлялся, попробовал снова – уже со знакомыми мягкими нотками:
-Теперь, наверное, оставлю, раз тебе нравится.
И как только ты это сказал, моя улыбка вышла за пределы губ и засияла на всем лице, отражаясь в зеркале, делая меня похожим на полного идиота и передаваясь тебе. Уголки твоих нежных губ изогнулись вверх, словно ты хотел ответить мне такой же радостной улыбкой, но еще не мог решиться.
Но все же ты сдался – а я так долго этого ждал! Нет, это я вру, уже даже не ждал – потому что в твоем случае это казалось совершенно невозможным.
-А знаешь что… Я ведь люблю тебя, Санта, - эти слова вырвались у меня очень легко. Кто вообще сказал, что признаваться в любви нелегко? Наверное, тот, кто никогда этого не чувствовал, не у всех же такая привязчивая натура. На самом деле признаться в любви не труднее, чем стрельнуть сигарету – если, конечно, действительно любишь, потому что в таком случае не боишься ответа. Каким бы он ни был – твоих чувств это не изменит. Спохватившись, я добавил:
-И Клауса тоже. Люблю, в смысле.
-А кого больше? – твои глаза подозрительно прищурились, но ты не сдвинулся с места. Такой нехороший, злой прищур и полные угрозы зрачки. Не выдерживая, я сделал еще пару радостных шагов вперед и откровенно рассмеялся:
-Обоих, придурок. Проблема в том, что ты меня не любишь, а Клаус любит. А это глупо – бросать того, кто тебя любит из-за того, кто тебя не любит…
Ты даже не отстранился, когда я сгреб тебя в охапку и от души поцеловал прямо в легкую, ни к чему не обязывающую улыбку. Санта никогда не позволил бы мне этого.
А Клаус – вообще бы убил.
Вот только, боюсь, тот, кого я держу в объятиях – не совсем Санта, и не вполне Клаус. И только когда блестящие голубые глаза потеряли подозрительный прищур и начали трогательно жмуриться, я признался:
-Придурок и есть. Я же чуть с ума не сошел, когда решил, что ты мертв. Ну и что, обязательно нужно было из-за какого-то поцелуя так в бочку лезть?
-Ты знаешь?! – ты встрепенулся в моих руках и сделал попытку вырваться. Поздно, теперь уже поздно, я как минимум выше и сильнее.
-Ну, слава Троице!... Да, конечно. Санта с твоим письмом сразу ко мне прибежал. Я ему помогал заклинание разрабатывать. Ох, и долго же мы с этим провозились… И много разговаривали. Кое в чем он разбирается лучше меня, наверное, потому что дольше жил на материке. А под конец я и сам все понял. Ольх Святославович может подождать. Весь мир подождет. Даже ты сам и твое желание доказать вселенной, что ты ее – по-любому круче… Потому что если ты уйдешь – то надолго. Может, навсегда. Я в этом уже убедился, и теперь никуда тебя не отпущу - по крайней мере, одного.
-И ты туда же! Почему все говорят одно и то же? А Севинье еще называл меня чокнутым! Это он тебя не видел. Ну ничего, пусть теперь на Санту полюбуется. Будем считать, это – моя месть, - ты, наконец, засмеялся.
Свободно и одновременно слегка нервно, так, словно полжизни сдерживал чувства, а теперь они вырвались из твоей груди облегченным смехом. А через пару секунд – уже прятал лицо у меня на груди, дыхание у тебя было шумное, и ты не сопротивлялся, пока я целовал твои волосы, твои виски, твой разгоряченный лоб. Клаус никогда бы такого не сделал.
А Санта – точно врезал бы по моей гениальной физиономии.
Врезал же тогда, на кухне, когда я пытался его поцеловать. Я тогда от злости кофе опрокинул – прямо на конспекты, думал, что они – его, а не Клауса. А все потому, что казался себе полным идиотом: Клаус – это так безнадежно, что я старательно выгонял из головы даже сами мысли, а Санта, легкий, как планер в небе, авантюрный и порочный романтик Санта, меня просто не хочет.
Глупо, правда? Наверное, мать права, и мне было бы лучше родиться девушкой… иначе почему я привязываюсь к людям так, что и самым острым ножом не отрежешь?
В общем, как ни стыдно признаваться, но в тот вечер я, собственно, и был полным идиотом.
И сейчас вел себя как идиот. Я ведь даже не знаю, кого в тебе теперь больше – Санты, Мишеля Де Монлаура, кого-нибудь еще или все-таки Клауса? Неизвестно, как происходит перемещение личности из одного тела в другое, эта сфера абсолютно не изучена, потому что нам всегда твердили, что такое – невозможно. Но я не мог не размышлять об этом (кажется, Ольх Святославович прав, и не размышлять я вообще не умею), поэтому, уже прочитав письмо, адресованной тобой Санте, иногда с ужасом предполагал: кто знает, насколько сильно характер и привычки зависят от человеческой оболочки?
Например, что будет, если некурящий переместиться в тело курящего? Должно быть, начнет курить. Или, скажем, если психомаг попадет в тело, не обладающее столь развитыми процессами мышления, не лишится ли он разом всей своей хваленой интуиции? Скорее всего, лишится. А если правда, что за характер тоже отвечает закодированная в нашем теле информация, то не меняется ли вместе с перемещением и сама личность?
И не станет ли Клаус постепенно – точной копией Санты?
Надеюсь, что это все же не так – один раз появившись, абсолютно четкие мысли о том, что мне на самом деле нужно, свили в голове уютное гнездо и больше не хотят его покидать. Я хочу, чтобы рядом со мной всегда был Клаус – и только он. В конце концов, мы с пяти лет вместе, и ты никогда меня не бросал. Пока не исчез в один ужасный момент в синей вспышке, заставив почти сойти с ума и всерьез размышлять о самоубийстве.
Я молча смотрел на тебя, не зная, как все это сказать, и только понимая – нет такой силы, которая в этот момент заставила бы меня разомкнуть объятия.
-И что ты обо всем этом думаешь? – ты уже взял себя в руки, твой голос прозвучал почти холодно. Но твое тело – твое новое тело, оно было горячее и податливое, как будто ты уже знаешь, что такое – таять в руках другого мужчины. Опытность Санты или что-то еще, чего я не знаю? Игнорируя неожиданный укол ревности (в конце концов, я еще не выслушал твой рассказ), я очень осторожно прикоснулся губами к твоему взволнованному виску и задумчиво пожал плечами:
-Вот, думаю – могу ли я теперь называть тебя «Санта-Клаусом»?


Двадцать первый общий закон магии. ЗАКОН ОТРИЦАНИЯ ЗАКОНОВ МАГИИ.
Общих законов магии не бывает, потому что не бывает самой «общей магии». Возьмите двух магов одинаковой подготовки и с идентичными целями, и они пойдут к этим целям двумя разными путями, поскольку будут двумя разными людьми с разными характерами, установками и устремлениями. Даже если они используют одинаковые методики и достигнут одинакового результата, то все равно при этом будут напоминать двух бегунов, пришедших к одному финишу по разным дорожкам. Это как хитрый замок с бесконечным числом комбинаций, когда для каждого человека комбинация - своя.
Магия – неограниченна, субъективна и ставит своей целью подчинение универсума эгоистическим целям человека. Все остальное – официальная научная парадигма, не имеющая к реальной магии никакого отношения.



На этом, казалось бы, истории пора закончится: герой вызвал злобную Судьбу на поединок и от души вмазал по физиономии, угрюмый дяденька Рок отпинан и тихонько отдыхает в уголке, а влюбленная пара благополучно поженилась… Ну, то есть, не совсем, конечно, но мне больше и делать-то ничего не пришлось. Клаус – парень серьезный, и раз уж выбрал себе путь, то пойдет по нему до конца.
До победного.
Что касается меня, то я никогда не мог отличить любовь от дружбы. Для меня любовь – это когда человек твой друг и еще с ним хорошо в постели. Или – когда я прихожу домой, и мне там уютно – с тем, кто меня встречает, кого я знаю очень давно и кого не хочу потерять. Я вообще не считаю, что жизнь сложная вещь, в конце концов, нас всех здесь учили разбивать сложные явления на простые элементы. Так легче с ними потом работать.
Все гениальное – просто. Правда, боюсь, если бы я ему об этом сказал, то получил бы от Санты в глаз, а Клаус со мной еще долго бы не разговаривал.
Шуточки шуточками, а я, собственно, о Санте – настоящем Санте. Ольх Святославович о нем не упоминал, вероятно, ему и в голову не пришло, что такой балбес может чем-нибудь пригодиться магической науке. Но я бы не стал списывать его со счетов. Если он хоть немного похож на Мартина – то я за него, пожалуй, спокоен. Такие тоже не склонны прощаться с жизнью по первому попавшемуся поводу позволять обстоятельствам командовать собой. К тому же Санта – маг, а в мире магии все возможно.
А еще ему обычно невероятно везет.
Поэтому наша история так просто не закончилась, хотя о нас, похоже, действительно забыли, и жизнь понемногу вошла в привычный ритм: учеба, регулярное посещение Резервного Центра, горячий секс по ночам и утренние горячие булочки от лучшего пекаря в мире Клауса Миллера. А потом появился Санта – и как всегда, только для того, чтобы взбаламутить наше успокоившееся болото.
Он появился прямо посреди нашей общей спальни (все-таки мы выбрали комнату Клауса, где не было такого творческого беспорядка) на самом рассвете, где-то между горячим сексом и горячими булочками. Я только-только продрал глаза, а Клаус даже не пошевелился, когда я осторожно вытащил из-под него ладонь, чтобы приветственно помахать сидящему в модифицированном кресле мужчине со старомодным бокалом в руке. Просто слов нет, как я был рад его видеть… впрочем, сам не понимаю, каким чутьем узнал в нем Санту. Должно быть, старая влюбленность дала о себе знать.
Вообще-то, если честно, вид Санты меня здорово озадачил. Естественно, Клаус рассказал мне, в какую задницу угодил, и теперь какая-то часть меня шокировано удивлялась: положим, сейчас бывшему телу Санты, лежащему рядом со мной, исполнилось двадцать два года. За лето он порядком вымахал, и теперь мы были почти одного роста, да и плечи стали куда шире.
И что, когда Клаусу стукнет тридцать, он тоже будет выглядеть этаким могучим белокурым атлетом? Тогда я, пожалуй, недолго задержусь в нынешней роли…
Не успел я всерьез испугаться этой возможности (впрочем, в животе что-то сладко дернулось), как рядом со мной зашевелился Клаус – поднялся, опираясь на локоть, изогнулся, выглядывая из-за моего плеча, и сонно моргнул длинными, изогнутыми, как у девушки, ресницами.
Честно говоря, первое время я жутко за него волновался, но оказалось, зря – магия психов не терпит, она любит людей стрессоустойчивых, и, надо признать, Клаус воспринял вторую произошедшую с ним перемену с равнодушием опытного кукольника. Другой повод для волнения, вроде бы, тоже оказался напрасным - или мне так кажется, или внутренне он ничуть не изменился. Разве что притворяться ему теперь стало легче – как Санта ни старался, а харизму он так и не пропил, и теперь Клаус весьма успешно этим пользуется. Ресницами так научился моргать, что сейчас даже я заплачу от умиления… И кстати, он – опять номер один на своем профиле, а Дэн Уоллес грызет себе локти, не понимая, что происходит.
-Явление Санты народу. Вовремя – с утра пораньше. Ну, и откуда ты взялся? – поинтересовался Клаус в своем репертуаре – ни здрастье, ни до свидания, а сразу к делу. Санта небрежно пожал плечами, словно для демонстрации поигрывая бицепсами под тонкой шелковой рубахой, аппетитно развязанной на груди.
-Если позволите, генералиссимус виконт Мишель Де Монлаур, герцог Сен-Пьер, к вашим услугам, - шутливо представился он и рассмеялся: - Ох, ребят, вы ничуть не изменились! Как я по вам соскучился! Собственно, поэтому и решил вернуться. Ненадолго, а то Севинье меня с потрохами сожрет… Клаус, твоих рук дело? Чем ты его так напугал, он же глаз с меня не сводит, все боится, что какой-нибудь фокус выкину, платье какое-то вспоминает!
-Можно подумать, ты никаких фокусов не выкидываешь? – поднявшись и гибко потянувшись, Клаус быстро надел халат. Видимо, чтобы избежать нескромно оценивающих взглядов Санты. Если честно, я на его месте тоже бы пялился – интересно же, что с твоим телом сделали в твое отсутствие. Судя по веселому тону, осмотром Санта остался вполне доволен:
-Что бы я да без фокусов? Представляете, я раз даже в Бастилии побывал. Мерзкое местечко, неудивительно, что ему прямо там приспичило. А я-то грешным делом подумал, что все, я его совсем достал, сгноит ведь, тварь упрямая… А в принципе, ничего, веселый мужик, с таким не соскучишься. Мы прекрасно уживаемся. И кстати, зря ты, Клаус, не попробовал, я таких профессионалов редко в собственной постели встречал, не смотри, что как был крысой полицейской – так ею и остался… Ну вот, значит, сидел я в своем замке, по вам скучал, бургундское попивал – там этого добра целый подвал, так и спиться недолго. Если не уже. И мелькнула у меня в голове одна интересная мысль – а отчего бы не проведать лучших друзей?
-Мысль, говоришь? Ну, это ты преувеличил. Ты Клинок откуда взял, придурок? – полюбопытствовал Клаус.
-Ксавье помог, - невинно поморгал Санта, и я вздохнул, невольно улыбаясь: как же эти двое стали похожи! Говорят так, будто понимают друг друга с полуслова.
Может быть, я не прав, и все эти перемещения туда-обратно все-таки сказались на их личностях? Возможно, изменения настолько незначительны и глубинны, что я их не вижу, но зато чувствуют они сами? Человек инстинктивно тянется к тому, кто похож на него самого – а в данном случае, к тому, кто стал тобой. Как бы глупо это ни звучало.
Немного Санты, немного Клауса и добавить Мишеля Де Монлаура – все равно, как смешать мартини из джина и вермута и добавить выделения секвойиных тлей. Получается корнеплодка – что-то совсем иное, кружащее голову до необыкновенной легкости… Кажется, думать – становится моей вредной привычкой.
Впрочем, даже если это не так, то у них все равно есть нечто общее – и тот, и другой ухитрились побывать одним и тем же человеком. А это - не может не роднить.
Ну, кто бы мог подумать, что все так странно обернется?
Кстати, при имени «Ксавье» я уже давно не напрягаюсь – а сперва, конечно, напрягался, пока Клаус рассказывал свои приключения. А потом сделал то, о чем меня просил Ольх Святославович – просто забыл. Раньше молчал – помолчу и дальше, мне не привыкать. И страх тут не при чем – просто я почему-то верю Ольху Святославовичу, который успокоил меня в тот страшный день. Значит, зачем-то это ему было надо – а соответственно, нужно просто немного потерпеть, и рано или поздно я узнаю, зачем.
И к тому же у меня теперь есть Клаус – а его я собираюсь уберечь во что бы то ни стало, даже если он сам будет против.
-Ксавье? Этот королевский выродок от магии? Ты что, и с ним?!... – ужаснулся мой любимый человек.
-Да ты что? Ты его видел? – Санту даже передернуло, а на лбу Клауса появилась озабоченная складка:
-Тогда как? О, я, кажется, понял – ты его шантажировал? Отрезал голову и обещал вернуть, когда получишь Клинок? Я думал о таком варианте.
-Ничего подобного, я его уговорил, - не без гордости проинформировал Санта. – Предложил один совместный проект. Он сперва долго над нами обоими смеялся, никак успокоиться не мог, а потом все-таки достал мне Клинок – новенький, еще без пятнышка крови, адамантитовый, вот, сам полюбуйся.
-Просто взял – и уговорил? - Клаус нахмурился еще больше, а потом обреченно махнул рукой: - С тебя станется. А кого ты?...
-Ты же сам говорил – надо в новых колониях порядок наводить, а то у туземцев с самоконтролем явные проблемы, что ни день – то какое-нибудь восстание. Я и навел, ну, и заодно… Так что моя домашняя гюрза меня теперь совсем психопатом считает, - Санта откинул со лба челку изысканно-усталым жестом.
-Ледь, скажи ему, чтобы он на меня так не смотрел, - пожаловался он мне. – Во-первых, для перемещения во времени требуется много сил, тут птичками и кроликами не обойдешься. А во-вторых, можно подумать, сам чист как ангел. Мы, генералиссимусы, все не без греха, времена тогда такие были. Война есть война. К тому же я на мага учился, не забыл? – он в упор посмотрел на нас, и взгляд у него вдруг стал совсем взрослым, почти жестким.
Совсем не как у прошлого Санты. Оказывается, время может менять людей – я почему-то сразу представил себе его дядю-летчика, офицера воздушный войск лионской армии. Впрочем, он тут же широко и чуть виновато улыбнулся, снова став прежним Сантой, которого я любил и до сих пор люблю как друга.
-Передай Севинье, что он не одинок. Я тоже считаю тебя психопатом, - Клаус кинул в меня халатом. Ах да, я же забыл одеться, пока любовался этими двумя. И кстати, еще кое о чем забыл:
-Ох, а ведь нас наверняка отследили! Санта сюда из прошлого переместился, а такие заклинания оставляют сильное излучение. Чувствую, мы нарвались… Интересно, как скоро за нами придут?
-Да все хорошо, расслабься, - отмахнулся Санта, щедро отдавая Клаусу бокал с оставшимся бургундским вином из тринадцатого века. На лице последнего образовалось ностальгическое выражение. Медленно, смакующее отпив глоток, Клаус внезапно потеплевшим взглядом посмотрел на меня, а я покачал головой:
-Слушайте, будьте хоть немного серьезными. Запрещенная магия прямо посреди Зурбагана - это может плохо кончиться, и нам уже никакой Ольх Святославович не поможет!
-Ледь, ты, как всегда, просто гениально прав. Только, может я и придурок, но не дурак же, чтобы применять запрещенную магию в этом рассаднике зла. Вот, смотри, - Санта лихо отстегнул от пояса висящий рядом с Клинком кожаный мешочек и вытряхнул на широкую, загрубелую от ветра и меча ладонь небольшой булыжник.
-Сам же говорил: нет ничего невозможного, просто вопрос веры. Вот я и разработал, - похвастался он и тут же поправился: - На самом деле, Ксавье помог. У меня бы знаний не хватило, я же на техномага так и не доучился. Вот пришел к нему, мол, если нет ничего невозможного, то отчего бы не попробовать? Ксавье эта мысль тоже понравилась – он вообще мужик нормальный, видимо, цирк с принудительным контролем магии и методы, которыми это делается в тринадцатом веке, его порядком надоел. А с этой штукой все просто – одна такая гасит львиную долю излучения, так что следа почти не остается, разве что самый малый, как от бытовых заклинаний. В общем, ничего подозрительного сегодня не произошло, и никто за нами не придет. Я-то бы на этом и успокоился, но Ксавье сказал, что эти «засранцы из Зурбагана» его уже достали, поэтому сейчас он занимается вопросами контроля над разумом или чем-то в этом духе. В общем, психомагией всякой, я не сильно вникал. Ну, как он объяснил, это чтобы нами вообще никто командовать не мог. Вернее, чтобы это мы всеми командовали.
-Кто вы? – вырвалось у меня, хотя я уже начинал догадываться. В конце концов, если есть страна, должен же ею кто-то управлять? Даже если большинство об этом совершенно не думает.
-Мы – это я, Ксавье и еще несколько магов, которые больны опасной болезнью. Называется - «независимость», - важно пояснил Санта и насмешливо фыркнул: - Я так понимаю, он замыслил небольшой государственный переворот в самом Зурбагане. Не знаю, чем это кончится, я к ним теперь редко наведываюсь, у меня проблем с Севинье и колониями хватает. Словом, жить там весело – вот только по вам зверски соскучился. Зато теперь могу постоянно навещать, с такой-то полезной штукой.
-Почему вдруг булыжник? – поинтересовался Клаус не сильно активно, так как был занят смакованием старого бургундского. Я промолчал, почему-то очень хорошо представив себе – замощенные по старинке булыжниками мостовые нашего университетского городка Алькала-де-Энарес…
-А вот это уже идея Ксавье, хотя я тоже никогда не понимал, почему артефакты обязательно делать такими примечательными? Жезлы, кольца, украшения всякие – это же издалека видно. А кто станет обращать внимание на простой булыжник? Разве что спросят, зачем я его с собой таскаю. В общем, вся ваша Лига Фонарщиков не сможет помешать нам хорошенько повеселиться. В Даунтауне по мне, наверное, уже соскучились…
-Лига Фонарщиков? – не понял я, натягивая джинсы. Развалившись в кресле с грацией урожденного аристократа, Санта кивнул:
-Ну, надо же мне было как-то их назвать. А как они сами себя называют – мы все равно никогда не узнаем.
-Узнаем, - вдруг решительно сказал Клаус, сумрачно обозрел наши удивленные лица и пояснил:
-Обязательно узнаем, дайте только Академию закончить. Я им покажу – роль личности в истории! Это раньше мне не было дела. Если уж Единое меня отпустило и не прикончило, значит, я ему здесь для чего-то еще нужен, верно?
-Ничто не делается просто так, - легко согласился Санта. - И обычно, не для того, о чем мы думаем. Экзамен не для отметки, учеба не для диплома. Любовь не для брака, а коньяк – не для опьянения.
-Пусть не воображают, что я их боюсь, - остывая, буркнул Клаус. Мне осталось только покачать головой: они опять поняли друг друга с полуслова. - Посмотрим еще, кто и кем тут лет через десять управлять будет!
-Он теперь всегда такой? – повернулся Санта ко мне. Я только усмехнулся:
-А он когда-нибудь был другим? Как обычно - командует всем, даже домашними тапочками.
-Мне просто не нравится чувствовать себя жертвой. И никогда не нравилось… А ну, ко мне! – неожиданно рявкнул Клаус, заставив нас вздрогнуть, и домашние тапочки послушно вышлепали из-под кровати. Клаус сунул в них босые ноги, а Санта откинул голову с льняными кудрями на спинку кресла и рассмеялся, сверкая ослепительно белыми зубами:
-Значит, вы тоже потихоньку запрещенной магией балуетесь? Ну так что, веселиться будем? Только вам придется меня как-нибудь переодеть, сейчас камзолы, наверное, не в моде. В «Дохлую кошку» или в «Стрелка»? Платит Клаус, это у него теперь трастовый фонд. Кстати, ты мне теперь вроде как родственник… или не совсем… как бы это назвать? Например, у меня никогда не было брата, Филиппа я не считаю, этот скоро меня по всем статьям на белом коне обскачет... В общем, думаю, за это надо выпить.
-Святая Троица! - Клаус прикрыл глаза, в которых плескался тщательно скрываемый смех. – Опять? Тебе моих конспектов мало? Снова же влипнем.
-А нас Ледька прикроет, - Санта широко улыбнулся с точно таким же выражением лица. – Ты ведь не дашь нам натворить глупостей, верно, Ледь?
Я скептически подумал, что они глубоко заблуждаются, раз я все еще их слушаю, но ничего не сказал – если к одному Клаусу я еще могу найти подход, то сразу с двумя холериками мне, боюсь, уже не справиться. Мы шли по улицам Алькала-де-Энарес, разглядывая черепичные крыши и пиная булыжную мостовую, Санта нес какую-то ностальгическую чушь. В конце концов, Клаус, не выдержав, прервал его:
-Слушай, я так и не понял – какого черта ты вообще в магию сунулся? У вас же традиции и все в этом роде.
-А, так это ты во всем виноват, - Санта ухватил изящную и хрупкую ладонь Клауса жестом собственника и, не успел я возмутиться, перевернул ее тыльной стороной вверх. Фамильный перстень устало сверкнул на солнце потемневшим от древности металлом.
И рядом – сверкнул второй такой же на руке у Мишеля Де Монлаура.
-Мир магии – мир внешних обстоятельств, - напомнил Санта. – Прочитал в детстве и решил: все равно где – ничто не помешает мне оставаться собой, таким замечательным и умным. Магия – ну почему бы нет, забавно, наверное. Вот так все просто. Глупо, конечно, но если я что-то решил…
-Знаю. Ты коней на переправе не меняешь. Это семейное, - совсем не зло сказал Клаус, высвободил ладонь, нашел мою руку и сильно ее сжал. Я только глубоко вздохнул, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.
-И потом, если бы я не сунулся в Академию, то не встретил бы вас, а вы – отличные парни, - добавил Санта с веселой усмешкой. – И втроем мы – отличная команда. Да мы таких дел еще можем наворотить!
В последнем я ничуть не сомневался, но Санта улыбался так ясно, а ладонь Клауса так многообещающе сжимала мою, что слушать голос рассудка не хотелось. Да и говорить, в общем-то, тоже. А хотелось – чтобы Ольх Святославович поскорее разобрался с мироустройством, и над Зурбаганом никогда бы не гасло яркое, ласковое солнце.
Разумеется, мы напились и наворотили дел, как предсказывал Санта. А потом – влипли, как предсказывал Клаус. И все чуть было не закончилось плохо, как предсказывал я. Но, боюсь, если бы мы знали об этом заранее, то все равно полетели бы в «Дохлую кошку» - мешать мартини с коньяком и праздновать освобождение от внешних обстоятельств. К слову, отпраздновали мы вполне удачно, после чего мироустройство все-таки было вынуждено немного измениться, а Ольху Святославовичу пришлось признать, что без таких, как мы, он бы совсем заскучал на старости лет.
А когда я спросил, сколько ему сейчас вообще лет – отвечать отказался.
Но это – уже совсем другая история.

РАЗБОР ПОЛЕТОВ


-Ренессансом называют особый период в истории, мой дорогой Фауст.
-И что вы мне прикажете делать с эти Ренессансом?
-Ничего. Ренессанс – это такое явление, с которым вы ничего не сможете сделать.

Р. Желязны


«Итак, раньше, чем приступить к тщательному анализу выбранных нами кандидатур, хочу напомнить Высокой Комиссии, ради чего мы здесь собрались.
Еще раз подчеркиванию важность того, что сейчас прозвучит, поскольку именно это в дальнейшем позволит Зурбагану оставаться функционально действующим образованием, предназначенным для постижения Высшего Закона и его частных проявлений в сфере так называемой «магии». Прошу прислушаться к моим словам и, по возможности, принять их во внимание при разборе кандидатур.
Считается, что отвага пытливых умов, проникающих в глубины природы, столь велика, что спасти их от неприятностей может только высокая степень ответственности, следование технике безопасности и твердое владение научной методологией. На это направлена обучающая программа Школ и Академии Пантеона, однако, человек, овладевший исключительно этим уровнем мышления, вряд ли будет в дальнейшем способен раз за разом преодолевать естественное сопротивление природы на пути достижения Знания. Он не соответствует нашим требованиям, и ему лучше сосредоточиться на более простых задачах, вроде бесперебойного поддержания работы Резервного Центра, разработки первичных материалов для наших исследований или преподавания в одной из ступеней магического образования.
Для достижения нашей общей цели нам нужен совсем другой человек. Человек, для которого весь мир – только слепок собственных возможностей. Человек, который может прийти в отчаяние, но не остановится в попытке изменить то, что дано изначально, если так нужно для его дальнейших планов. Человек, для которого на пути к Знанию не будет существовать правил и запретов, включая социальные нормы, законы науки или что-либо еще.
Человек, который в полном хаосе мире магии и полном загадок внешнем мире всегда останется самим собой – существом постигающим, анализирующим, преобразующим окружающую среду и не ведающим границ в этом преобразовании.
А теперь, когда мы, смею думать, уяснили себе главное, можно начинать обсуждение. Разумеется, решение по каждой кандидатуре должно быть принято единогласно. Что касается меня, то таких кандидатур у меня сразу трое. Каждый из них достоин по окончанию учебы в Академии Пантеона занять свое место среди присутствующих в Высокой Комиссии.
Но кто из них действительно займет это место - думаю, покажут дальнейшие наблюдения».

Комментарии

lisska 2017-01-22 12:15:52 +0300

Много раз перечитанный фик, очень его люблю и всем советую))